Парнишка упал и едва слышно зашипел сквозь зубы. Я остался стоять над ним. Подниматься Тень не спешил.
– Два-два, – с куда большим удовлетворением констатировал отец.
Тень смотрел на меня зло, не пряча эмоций. Мне казалось, что сейчас он зарычит, точно зверь – настолько диким был его взгляд. Но мальчишка даже не дернулся, чтобы встать, из чего я сделал вывод, что бой завершен. Да, не моей победой, но ничья – это тоже неплохо.
Я одернул рубашку и развернулся, собираясь спросить у отца, достаточно ли этого.
В этот момент Тень бросился на меня.
Он повис на мне, как обезьянка на дереве, обхватил ногами талию и сжал руками горло, перекрыв тем самым доступ кислороду. Несмотря на свой рост, Тень оказался тяжелым, и я, не ожидавший ни этого, ни столь вероломного нападения со спины, потерял равновесие.
Я падал на спину, на секунду поверив, что придавлю собой и паренька. Но он еще в полете умудрился сместиться и приземлился на меня сверху, снова выбивая воздух из легких.
Я еще не успел ничего осмыслить, а Тень уже заносил руку, намереваясь опустить кулак на мое лицо. Я четко осознал, что мне не хватит времени поставить блок. Все, что я смог заметить – это глаза, горевшие холодным бешенством. Теперь я увидел в них то, что пропустил раньше: не дрессированную покорность, а дикую, неукротимую злость.
– Тень, нет!
Но крик Старика совпал с тем, как чужой кулак прилетел мне в челюсть.
Несмотря на то, что я ждал удара, его сила меня поразила. Темнота на секунду закрыла взор, а уже через миг дышать стало легче.
Я скорее догадался, чем увидел, как Ковач с силой отшвырнул Тень в сторону. Мальчик перекатился по матам и мгновенно вскочил на ноги, приняв боевую стойку. Он дрожал – не от страха, а от едва сдерживаемой ярости.
Я тоже поднялся, но не так стремительно. Меня немного пошатывало, и это дало понять, что Тень приложил меня достаточно сильно, чтобы заглянуть к врачу.
И все же я поднимал руки, собираясь защищаться. Возможно, мне показалось, но губы мальчишки напротив чуть дрогнули в неком подобии улыбки.
– Довольно.
Одно слово отца – и все замерли, не только мы с пацаном. В зале повисла напряженная тишина.
Карло Орсини медленно подошел к Тени, изучая его с новым интересом.
– Так вот ты какая на самом деле, – произнес он почти с восхищением. – Что ж, ты оказался прав, Райнер. Девчонка и правда хороша.
Я пропустил вдох, когда сказанное добралось до моего разума. Отец все еще рассматривал Тень с плохо скрытым восторгом, как покупатель осматривал редкий товар. Его пальцы сжали подбородок мальчишки, заставив того поднять голову.
Или уже не мальчишки?
– Девчонка? – глухо спросил я, не веря собственным ушам.
Я пригляделся, пытаясь найти хоть какое-то подтверждение отцовским словам. Но чем больше я смотрел, чем больше видел, тем сильнее было мое удивление. Отличить Тень от мальчика было невозможно: ничто в ней не выдавало девчонку. Никаких пухлых губ, пышных ресниц или изящной линии шеи. Единственное, что на ней выделялось – глаза. Те самые, в которых сейчас бушевало пламя.
– Неожиданно, да? – отец отпустил ее лицо и повернулся ко мне. – Я рассчитывал только на мальчишек, но Райнер напомнил мне, что женщины куда опаснее. Они хитрее, терпеливее... и их всегда недооценивают.
Последние слова дон Орсини явно посвятил мне – я понял это по пронзительному взгляду, брошенному в мою сторону. Дома меня совершенно точно ждало наказание – отец ненавидел, когда я или Маттео его разочаровывали. Но на людях он, конечно же, никогда не позволит себе отчитать кого-то из нас.
Тень вытерла рукавом пот со лба. Ее движения были резкими, злыми, как у дикого зверя в клетке.
– Но... – я не знал, что сказать. Мои ребра ныли, запястье пульсировало болью, на языке оседал металлический привкус крови – кажется, я прикусил щеку, когда девчонка вдарила мне по лицу. – Она же...
– Сильнее тебя? – отец усмехнулся. – Пока что. Но это поправимо.
Ковач шагнул вперед и грубо схватил девчонку за плечо:
– За нарушение правил – три дня в одиночке. Без еды.
Она даже не дрогнула, только сжала кулаки.
– Стой, – отец поднял руку. – Сегодня она заслужила ужин. И новую пару ботинок – эти уже жмут, верно?
В глазах девчонки мелькнуло недоверие. Я видел, как она украдкой пошевелила пальцами ног в потрепанных кедах.
– Но в следующий раз, – отец наклонился, чтобы их лица оказались на одном уровне, – если ты осмелишься ударить моего сына после команды «стоп», я лично сломаю тебе пальцы. Понятно?
Она кивнула, но никакого смирения или страха на ее лице я не заметил.
– Отведите ее в душ, а потом накормите, – распорядился отец. Двое из Кустоди тут же оказались рядом, но, когда они попытались схватит девчонку за руки, она резко дернула плечами, не давая к себе прикоснуться. Всего на миг ее горящий взгляд встретился с моим, а после, развернувшись на пятках, Тень двинулась к выходу.
В этот раз я успел понять, что именно светилось на дне карих глаз.
Ненависть.
– Ну? Какие впечатления? – заслонив собой уходящую Тень, поинтересовался отец.
Я растерянно посмотрел на дверь.
– Она... мне кажется, она ненавидит меня?
– Именно поэтому она идеальна, – отец поправил рукава своего пальто. – Ты видел этот огонь в ее глазах? Такую преданность не купишь. Ее можно только заслужить.
Рядом громко фыркнул Ковач, но больше никак мешать разговору не стал.
– И твоя задача – заслужить преданность каждого из этих парнишек, – отец обвел подбородком других детей, которых инструкторы заставили вернуться к спаррингам. – С сегодняшнего дня ты будешь тренироваться с ними дважды в неделю. А теперь иди к врачу – тебе нужно обработать эти синяки. Пусть его проводят.
Один из папиных охранников кивнул мне, указывая дорогу. Я поплелся следом, но успел расслышать продолжение разговора.
– Снимаю шляпу, Райнер. Кажется, твой план оказался лучше моего.
– Этого волчонка еще нужно будет приручить, – заявил Старик. – Вы рискуете, подставляя своего сына под ее ярость.
Ответ отца заставил меня замедлить шаг:
– Если Данте не научится обращаться с дикими тварями, как он станет главой семьи, Райнер?
Дверь захлопнулась за моей спиной, но холодок по спине не исчез. Я понимал одно – эта встреча изменила все. И теперь мне предстояло либо приручить эту дикую свору, либо быть готовым к тому, что однажды кто-то из них вырвет мне сердце.
Голыми руками.
Беатрис Кастелли. Настоящее. 16 часов и 13 минут.
Дом Ла Стриги встречал услужливо распахнутыми воротами. Ведьма явно ждала меня, но я не могла сказать того же о себе. После слов Марко, что задание связано с Лучией Орсини, я думала только о том, как удержать себя и не свернуть старой карге шею раньше времени.
Сдерживаться удавалось с трудом.
Джип медленно затормозил у крыльца. После вчерашней встречи, выпотрошившей меня до основания, я пришла к выводу, что машина куда лучше байка. На ней можно в любой момент остановиться и проораться, сдирая и без того незажившую кожу о шершавую оплетку руля. Тонированные стекла удачно прятали яростный блеск в глазах, а бронированный кузов глушил рычание и ругательства, оставляя снаружи лишь тихий, угрожающий гул мотора.
Не вовремя вспомнилось, что тачка – тоже подарок Данте. Неофициальный, но…
Я крепче сжала руки, ощутив, как ногти впиваются в кожу, и откинулась на спинку сиденья. Не думать о Доне. Думать о Ведьме. Лучше так, чем…
Я распахнула дверь, и в салон ворвался воздух, холодный и обжигающе чистый после удушья машины. Он неплохо прояснял мысли. На участке Стриги было много елей, дававших густой, смолистый запах хвои, от которого щипало в носу и возникало стойкое ощущение, что ты находишься посреди глухого бора. Усиливал впечатление тот факт, что деревья росли бессистемно, как и в настоящем лесу. Прямо перед крыльцом, в небольших кадках, были высажены цветы, названий которых я не знала, но их тяжелый, сладковатый аромат идеально дополнял и без того густой еловый дух, создавая странную, навязчивую смесь.
Говорят, Лучия лично высаживала каждый кустик в этом саду. Чем еще больше подтверждала данное ей прозвище.
Ее не просто так звали Ведьмой. Кто-то говорил, что так к ней обращался муж, недовольный навязанным браком с зеленоглазой итальянкой, приехавшей к нему из самой Сицилии. Ходили слухи, что Антонио Орсини частенько выкрикивал «La Strega» в запале многочисленных ссор, а после кто-то притащил это прозвище в детские дома. Но малыши из приютов, чьи языки не могли выговорить грубое итальянское слово, упростили его до «Стрига». Так и пристало.
По другой версии, все началось с ее же собственного шепота. Еще в те времена, когда Лучия была всего лишь женой консильери, «мебелью» в дорогом доме, и никто не воспринимал ее всерьез. Тогда молодая невестка Дона сама пустила в оборот тщательно дозированную ложь: будто бы в ее жилах течет кровь тех самых ведьм из Беневенто, о которых шептались по ночам даже самые крутые парни из ее же семьи. Будто бы она знает старые заклятья, способные наслать порчу одним лишь взглядом. Солдаты, суеверные как старые бабы, начали передавать друг другу: «Не смотри ей в глаза, дурак, сглазит!». Кто-то из «умников», пытаясь перевести этот миф на язык предков, выудил из памяти слово «Стрэга». Но на американской земле, в устах напуганных людей, оно странным образом смягчилось, превратившись в более загадочное и звучное – Стрига. И Лучия, услышав его впервые, лишь усмехнулась. Так маска приросла к лицу.
Я не задумывалась, какая из двух историй более близка к действительности. Зная Ведьму, я с уверенностью могла сказать, что они обе лживы и правдивы в равной степени. Но самое главное здесь иное: прозвище идеально подходило своей хозяйке, и не важно, кто его придумал: суеверные солдаты или сама Лучия.
Я взлетела на крыльцо, перепрыгивая ступеньки. Дверь передо мной тут же отворилась, словно за ней только и ждали, когда я окажусь поблизости. Молодая девчонка лет шестнадцати смущенно улыбнулась и сообщила, что хозяйка ждет меня в столовой.
Она проводила меня до нужной двери, хотя я прекрасно знала дорогу, и отступила в сторону, спрятав глаза.
Забавно, подумалось мне, ведь я вполне могла оказаться на ее месте. Если бы двадцать пять лет назад все пошло иначе.
Помпезная столовая встретила мрачным молчанием и удушающей дымной пеленой, которая обволакивала горьковатым одеялом, въедаясь в волосы и одежду. Особняк Ведьмы и сам по себе выглядел мрачным – темный кирпич, старинный интерьер, не менее старая хозяйка. Но этот постоянный табачный туман лишь усиливал атмосферу. Порой мне казалось, что Лучия курила трубку, иначе откуда бы взялось столько смрада.
Но нет, в руках Ла Стриги неизменно оказывалась сигарета. Не тонкая, женская, а плотно набитая, возможно, и не табаком вовсе.
Лучия читала газету – настоящую, бумажную, которая не помещалась в руках и подворачивалась на столешнице. Сегодня на ведьме красовалось строгое изумрудное платье в пол с длинными рукавами – иных она и не носила. Даже фасон на моей памяти не менялся, только цвет.
Седые пряди, неподвластные никакой моде, спадали беспорядочными волнами, придавая хозяйке вид древней пророчицы. Макияж – как обычно сдержанный, но ярким пятном выделялись тонкие губы под красной помадой. Между которыми, разумеется, была зажата тлеющая сигарета.
– Ведьма, – поздоровалась я в своей манере.
Старуха даже не оторвала взгляда от печатных листов, лишь лениво перелистнула страничку. Шелест бумаги прозвучал оглушительно громко в этой гробовой тишине.
– Ты как всегда пунктуальна, Беатрис.
Она никогда не сокращала мое имя и не использовала прозвище. Для Лучии я всегда Беатрис. Это… немного нервировало, если честно. Потому что так последние годы ко мне обращался только Данте и лишь в те моменты, когда хотел подчеркнуть мою неправоту.
Поэтому я звала Лучию Орсини Ведьмой. И это тоже что-то вроде традиции.
Присесть мне не предложили, поэтому я обошла длинный обеденный стол на восемь персон. Красное лакированное дерево, мягкие стулья в бежевой обивке. Дорого, помпезно, в каком-то древнем стиле – увы, я в этих вещах совсем не разбиралась. Кончики пальцев скользнули по столешнице – холодной, идеально гладкой, отполированной до зеркального блеска, в котором угадывались смутные отражения.
– Чай, кофе, что-нибудь покрепче? – с тихим шуршанием сложив газету, поинтересовалась Ведьма. Перед ней самой стояли кофейник и миниатюрная чашка на белоснежном блюдце.
– Воздержусь.
Я не самоубийца – пить или есть в этом доме. Ходили слухи, что после таких «чаепитий» из норы Стриги гостей выносили вперед ногами, а некоторых и вовсе больше никто не видел. Не думаю, что это правда – все-таки, Лучия весьма осторожна, – но рисковать не хотелось.
Поэтому и за стол я опускалась на то место, откуда прекрасно было видно обе ведущие в гостиную двери. Не сказать, что я параноик, но факт, что со спины ко мне никто не подойдет, внушал уверенность.
Ведьма мой выбор места не комментировала, лишь обернулась к замершей в проходе девчонке и взмахом головы отослала ту прочь. Прислужница со скоростью звука испарилась, тихо прикрыв за собой двустворчатые двери.
Ла Стрига часто приводила в свой дом таких детей – исполнительных и молчаливых. Она называла это «дать шанс», но на деле просто проверяла, будет из сироток толк или нет. Позже многие из них становились «знаковыми» людьми: политиками, бизнесменами, управленцами. И все, как один, верно служили ей, Ведьме.
У нее была своя маленькая армия беспризорников, и это меня напрягало. При большом желании Лучия вполне могла устроить переворот или поддержать того, кто сделает это за нее, убрав с дороги Данте. Но, к счастью, единственная из ныне живущих женщин рода Орсини не питала никакой слабости к гонкам за престол.
Ах, да. Она же теперь не единственная из женщин Орсини. Была еще одна с той же фамилией. Но думать о ней я тоже не стану.
– Смотрю, твой отпуск проходит весело, – Ведьма изогнула губы в подобии улыбки. Я почти физически ощутила, как ее взгляд, острый и холодный, как скальпель, скользнул по моей брови, синякам на шее и сбитым костяшкам.
Такое внимание выводило из себя. Но не больше, чем слово «отпуск».
– Отпуск? – я не смогла сдержать хрипловатый смешок, снова перебирая пальцами холодный край стола, ища хоть какую-то шероховатость, за которую можно зацепиться. – У тебя устаревшие данные.
Лучия медленно выдохнула дым, наблюдая, как он клубился в воздухе, сливаясь воедино с запахом кофе и старой бумаги, создавая новый, горький и сложный букет.
– А что это, если не отпуск? – она наклонила голову, будто искренне интересовалась моим ответом. – Ты не в строю. Не на заданиях. Не рядом с Данте. Значит, отдыхаешь.
Я хищно улыбнулась. Вот этим мне и не нравилась Лучия – она знала то, что ей не следовало знать, и на все это имела собственное мнение, которым не гнушалась делиться. Даже если оно никому не сдалось.
– Тебе ли судить о моей форме? Ты не вылезаешь из своей лачуги.
Она улыбнулась. Так, как улыбаются маленьким детям, споровшим глупость. Как бы говоря: «милая моя, кого ты пытаешься обмануть?»
Но я не пыталась обмануть Ведьму и не пыталась обманываться на ее счет. Увы, даже сидя на этом же стуле, Лучия умудрялась узнавать все и обо всех, чтобы плести свои интриги.
– Два-два, – с куда большим удовлетворением констатировал отец.
Тень смотрел на меня зло, не пряча эмоций. Мне казалось, что сейчас он зарычит, точно зверь – настолько диким был его взгляд. Но мальчишка даже не дернулся, чтобы встать, из чего я сделал вывод, что бой завершен. Да, не моей победой, но ничья – это тоже неплохо.
Я одернул рубашку и развернулся, собираясь спросить у отца, достаточно ли этого.
В этот момент Тень бросился на меня.
Он повис на мне, как обезьянка на дереве, обхватил ногами талию и сжал руками горло, перекрыв тем самым доступ кислороду. Несмотря на свой рост, Тень оказался тяжелым, и я, не ожидавший ни этого, ни столь вероломного нападения со спины, потерял равновесие.
Я падал на спину, на секунду поверив, что придавлю собой и паренька. Но он еще в полете умудрился сместиться и приземлился на меня сверху, снова выбивая воздух из легких.
Я еще не успел ничего осмыслить, а Тень уже заносил руку, намереваясь опустить кулак на мое лицо. Я четко осознал, что мне не хватит времени поставить блок. Все, что я смог заметить – это глаза, горевшие холодным бешенством. Теперь я увидел в них то, что пропустил раньше: не дрессированную покорность, а дикую, неукротимую злость.
– Тень, нет!
Но крик Старика совпал с тем, как чужой кулак прилетел мне в челюсть.
Несмотря на то, что я ждал удара, его сила меня поразила. Темнота на секунду закрыла взор, а уже через миг дышать стало легче.
Я скорее догадался, чем увидел, как Ковач с силой отшвырнул Тень в сторону. Мальчик перекатился по матам и мгновенно вскочил на ноги, приняв боевую стойку. Он дрожал – не от страха, а от едва сдерживаемой ярости.
Я тоже поднялся, но не так стремительно. Меня немного пошатывало, и это дало понять, что Тень приложил меня достаточно сильно, чтобы заглянуть к врачу.
И все же я поднимал руки, собираясь защищаться. Возможно, мне показалось, но губы мальчишки напротив чуть дрогнули в неком подобии улыбки.
– Довольно.
Одно слово отца – и все замерли, не только мы с пацаном. В зале повисла напряженная тишина.
Карло Орсини медленно подошел к Тени, изучая его с новым интересом.
– Так вот ты какая на самом деле, – произнес он почти с восхищением. – Что ж, ты оказался прав, Райнер. Девчонка и правда хороша.
Я пропустил вдох, когда сказанное добралось до моего разума. Отец все еще рассматривал Тень с плохо скрытым восторгом, как покупатель осматривал редкий товар. Его пальцы сжали подбородок мальчишки, заставив того поднять голову.
Или уже не мальчишки?
– Девчонка? – глухо спросил я, не веря собственным ушам.
Я пригляделся, пытаясь найти хоть какое-то подтверждение отцовским словам. Но чем больше я смотрел, чем больше видел, тем сильнее было мое удивление. Отличить Тень от мальчика было невозможно: ничто в ней не выдавало девчонку. Никаких пухлых губ, пышных ресниц или изящной линии шеи. Единственное, что на ней выделялось – глаза. Те самые, в которых сейчас бушевало пламя.
– Неожиданно, да? – отец отпустил ее лицо и повернулся ко мне. – Я рассчитывал только на мальчишек, но Райнер напомнил мне, что женщины куда опаснее. Они хитрее, терпеливее... и их всегда недооценивают.
Последние слова дон Орсини явно посвятил мне – я понял это по пронзительному взгляду, брошенному в мою сторону. Дома меня совершенно точно ждало наказание – отец ненавидел, когда я или Маттео его разочаровывали. Но на людях он, конечно же, никогда не позволит себе отчитать кого-то из нас.
Тень вытерла рукавом пот со лба. Ее движения были резкими, злыми, как у дикого зверя в клетке.
– Но... – я не знал, что сказать. Мои ребра ныли, запястье пульсировало болью, на языке оседал металлический привкус крови – кажется, я прикусил щеку, когда девчонка вдарила мне по лицу. – Она же...
– Сильнее тебя? – отец усмехнулся. – Пока что. Но это поправимо.
Ковач шагнул вперед и грубо схватил девчонку за плечо:
– За нарушение правил – три дня в одиночке. Без еды.
Она даже не дрогнула, только сжала кулаки.
– Стой, – отец поднял руку. – Сегодня она заслужила ужин. И новую пару ботинок – эти уже жмут, верно?
В глазах девчонки мелькнуло недоверие. Я видел, как она украдкой пошевелила пальцами ног в потрепанных кедах.
– Но в следующий раз, – отец наклонился, чтобы их лица оказались на одном уровне, – если ты осмелишься ударить моего сына после команды «стоп», я лично сломаю тебе пальцы. Понятно?
Она кивнула, но никакого смирения или страха на ее лице я не заметил.
– Отведите ее в душ, а потом накормите, – распорядился отец. Двое из Кустоди тут же оказались рядом, но, когда они попытались схватит девчонку за руки, она резко дернула плечами, не давая к себе прикоснуться. Всего на миг ее горящий взгляд встретился с моим, а после, развернувшись на пятках, Тень двинулась к выходу.
В этот раз я успел понять, что именно светилось на дне карих глаз.
Ненависть.
– Ну? Какие впечатления? – заслонив собой уходящую Тень, поинтересовался отец.
Я растерянно посмотрел на дверь.
– Она... мне кажется, она ненавидит меня?
– Именно поэтому она идеальна, – отец поправил рукава своего пальто. – Ты видел этот огонь в ее глазах? Такую преданность не купишь. Ее можно только заслужить.
Рядом громко фыркнул Ковач, но больше никак мешать разговору не стал.
– И твоя задача – заслужить преданность каждого из этих парнишек, – отец обвел подбородком других детей, которых инструкторы заставили вернуться к спаррингам. – С сегодняшнего дня ты будешь тренироваться с ними дважды в неделю. А теперь иди к врачу – тебе нужно обработать эти синяки. Пусть его проводят.
Один из папиных охранников кивнул мне, указывая дорогу. Я поплелся следом, но успел расслышать продолжение разговора.
– Снимаю шляпу, Райнер. Кажется, твой план оказался лучше моего.
– Этого волчонка еще нужно будет приручить, – заявил Старик. – Вы рискуете, подставляя своего сына под ее ярость.
Ответ отца заставил меня замедлить шаг:
– Если Данте не научится обращаться с дикими тварями, как он станет главой семьи, Райнер?
Дверь захлопнулась за моей спиной, но холодок по спине не исчез. Я понимал одно – эта встреча изменила все. И теперь мне предстояло либо приручить эту дикую свору, либо быть готовым к тому, что однажды кто-то из них вырвет мне сердце.
Голыми руками.
Глава 9.1
Беатрис Кастелли. Настоящее. 16 часов и 13 минут.
Дом Ла Стриги встречал услужливо распахнутыми воротами. Ведьма явно ждала меня, но я не могла сказать того же о себе. После слов Марко, что задание связано с Лучией Орсини, я думала только о том, как удержать себя и не свернуть старой карге шею раньше времени.
Сдерживаться удавалось с трудом.
Джип медленно затормозил у крыльца. После вчерашней встречи, выпотрошившей меня до основания, я пришла к выводу, что машина куда лучше байка. На ней можно в любой момент остановиться и проораться, сдирая и без того незажившую кожу о шершавую оплетку руля. Тонированные стекла удачно прятали яростный блеск в глазах, а бронированный кузов глушил рычание и ругательства, оставляя снаружи лишь тихий, угрожающий гул мотора.
Не вовремя вспомнилось, что тачка – тоже подарок Данте. Неофициальный, но…
Я крепче сжала руки, ощутив, как ногти впиваются в кожу, и откинулась на спинку сиденья. Не думать о Доне. Думать о Ведьме. Лучше так, чем…
Я распахнула дверь, и в салон ворвался воздух, холодный и обжигающе чистый после удушья машины. Он неплохо прояснял мысли. На участке Стриги было много елей, дававших густой, смолистый запах хвои, от которого щипало в носу и возникало стойкое ощущение, что ты находишься посреди глухого бора. Усиливал впечатление тот факт, что деревья росли бессистемно, как и в настоящем лесу. Прямо перед крыльцом, в небольших кадках, были высажены цветы, названий которых я не знала, но их тяжелый, сладковатый аромат идеально дополнял и без того густой еловый дух, создавая странную, навязчивую смесь.
Говорят, Лучия лично высаживала каждый кустик в этом саду. Чем еще больше подтверждала данное ей прозвище.
Ее не просто так звали Ведьмой. Кто-то говорил, что так к ней обращался муж, недовольный навязанным браком с зеленоглазой итальянкой, приехавшей к нему из самой Сицилии. Ходили слухи, что Антонио Орсини частенько выкрикивал «La Strega» в запале многочисленных ссор, а после кто-то притащил это прозвище в детские дома. Но малыши из приютов, чьи языки не могли выговорить грубое итальянское слово, упростили его до «Стрига». Так и пристало.
По другой версии, все началось с ее же собственного шепота. Еще в те времена, когда Лучия была всего лишь женой консильери, «мебелью» в дорогом доме, и никто не воспринимал ее всерьез. Тогда молодая невестка Дона сама пустила в оборот тщательно дозированную ложь: будто бы в ее жилах течет кровь тех самых ведьм из Беневенто, о которых шептались по ночам даже самые крутые парни из ее же семьи. Будто бы она знает старые заклятья, способные наслать порчу одним лишь взглядом. Солдаты, суеверные как старые бабы, начали передавать друг другу: «Не смотри ей в глаза, дурак, сглазит!». Кто-то из «умников», пытаясь перевести этот миф на язык предков, выудил из памяти слово «Стрэга». Но на американской земле, в устах напуганных людей, оно странным образом смягчилось, превратившись в более загадочное и звучное – Стрига. И Лучия, услышав его впервые, лишь усмехнулась. Так маска приросла к лицу.
Я не задумывалась, какая из двух историй более близка к действительности. Зная Ведьму, я с уверенностью могла сказать, что они обе лживы и правдивы в равной степени. Но самое главное здесь иное: прозвище идеально подходило своей хозяйке, и не важно, кто его придумал: суеверные солдаты или сама Лучия.
Я взлетела на крыльцо, перепрыгивая ступеньки. Дверь передо мной тут же отворилась, словно за ней только и ждали, когда я окажусь поблизости. Молодая девчонка лет шестнадцати смущенно улыбнулась и сообщила, что хозяйка ждет меня в столовой.
Она проводила меня до нужной двери, хотя я прекрасно знала дорогу, и отступила в сторону, спрятав глаза.
Забавно, подумалось мне, ведь я вполне могла оказаться на ее месте. Если бы двадцать пять лет назад все пошло иначе.
Помпезная столовая встретила мрачным молчанием и удушающей дымной пеленой, которая обволакивала горьковатым одеялом, въедаясь в волосы и одежду. Особняк Ведьмы и сам по себе выглядел мрачным – темный кирпич, старинный интерьер, не менее старая хозяйка. Но этот постоянный табачный туман лишь усиливал атмосферу. Порой мне казалось, что Лучия курила трубку, иначе откуда бы взялось столько смрада.
Но нет, в руках Ла Стриги неизменно оказывалась сигарета. Не тонкая, женская, а плотно набитая, возможно, и не табаком вовсе.
Лучия читала газету – настоящую, бумажную, которая не помещалась в руках и подворачивалась на столешнице. Сегодня на ведьме красовалось строгое изумрудное платье в пол с длинными рукавами – иных она и не носила. Даже фасон на моей памяти не менялся, только цвет.
Седые пряди, неподвластные никакой моде, спадали беспорядочными волнами, придавая хозяйке вид древней пророчицы. Макияж – как обычно сдержанный, но ярким пятном выделялись тонкие губы под красной помадой. Между которыми, разумеется, была зажата тлеющая сигарета.
– Ведьма, – поздоровалась я в своей манере.
Старуха даже не оторвала взгляда от печатных листов, лишь лениво перелистнула страничку. Шелест бумаги прозвучал оглушительно громко в этой гробовой тишине.
– Ты как всегда пунктуальна, Беатрис.
Она никогда не сокращала мое имя и не использовала прозвище. Для Лучии я всегда Беатрис. Это… немного нервировало, если честно. Потому что так последние годы ко мне обращался только Данте и лишь в те моменты, когда хотел подчеркнуть мою неправоту.
Поэтому я звала Лучию Орсини Ведьмой. И это тоже что-то вроде традиции.
Присесть мне не предложили, поэтому я обошла длинный обеденный стол на восемь персон. Красное лакированное дерево, мягкие стулья в бежевой обивке. Дорого, помпезно, в каком-то древнем стиле – увы, я в этих вещах совсем не разбиралась. Кончики пальцев скользнули по столешнице – холодной, идеально гладкой, отполированной до зеркального блеска, в котором угадывались смутные отражения.
– Чай, кофе, что-нибудь покрепче? – с тихим шуршанием сложив газету, поинтересовалась Ведьма. Перед ней самой стояли кофейник и миниатюрная чашка на белоснежном блюдце.
– Воздержусь.
Я не самоубийца – пить или есть в этом доме. Ходили слухи, что после таких «чаепитий» из норы Стриги гостей выносили вперед ногами, а некоторых и вовсе больше никто не видел. Не думаю, что это правда – все-таки, Лучия весьма осторожна, – но рисковать не хотелось.
Поэтому и за стол я опускалась на то место, откуда прекрасно было видно обе ведущие в гостиную двери. Не сказать, что я параноик, но факт, что со спины ко мне никто не подойдет, внушал уверенность.
Ведьма мой выбор места не комментировала, лишь обернулась к замершей в проходе девчонке и взмахом головы отослала ту прочь. Прислужница со скоростью звука испарилась, тихо прикрыв за собой двустворчатые двери.
Ла Стрига часто приводила в свой дом таких детей – исполнительных и молчаливых. Она называла это «дать шанс», но на деле просто проверяла, будет из сироток толк или нет. Позже многие из них становились «знаковыми» людьми: политиками, бизнесменами, управленцами. И все, как один, верно служили ей, Ведьме.
У нее была своя маленькая армия беспризорников, и это меня напрягало. При большом желании Лучия вполне могла устроить переворот или поддержать того, кто сделает это за нее, убрав с дороги Данте. Но, к счастью, единственная из ныне живущих женщин рода Орсини не питала никакой слабости к гонкам за престол.
Ах, да. Она же теперь не единственная из женщин Орсини. Была еще одна с той же фамилией. Но думать о ней я тоже не стану.
– Смотрю, твой отпуск проходит весело, – Ведьма изогнула губы в подобии улыбки. Я почти физически ощутила, как ее взгляд, острый и холодный, как скальпель, скользнул по моей брови, синякам на шее и сбитым костяшкам.
Такое внимание выводило из себя. Но не больше, чем слово «отпуск».
– Отпуск? – я не смогла сдержать хрипловатый смешок, снова перебирая пальцами холодный край стола, ища хоть какую-то шероховатость, за которую можно зацепиться. – У тебя устаревшие данные.
Лучия медленно выдохнула дым, наблюдая, как он клубился в воздухе, сливаясь воедино с запахом кофе и старой бумаги, создавая новый, горький и сложный букет.
– А что это, если не отпуск? – она наклонила голову, будто искренне интересовалась моим ответом. – Ты не в строю. Не на заданиях. Не рядом с Данте. Значит, отдыхаешь.
Я хищно улыбнулась. Вот этим мне и не нравилась Лучия – она знала то, что ей не следовало знать, и на все это имела собственное мнение, которым не гнушалась делиться. Даже если оно никому не сдалось.
– Тебе ли судить о моей форме? Ты не вылезаешь из своей лачуги.
Она улыбнулась. Так, как улыбаются маленьким детям, споровшим глупость. Как бы говоря: «милая моя, кого ты пытаешься обмануть?»
Но я не пыталась обмануть Ведьму и не пыталась обманываться на ее счет. Увы, даже сидя на этом же стуле, Лучия умудрялась узнавать все и обо всех, чтобы плести свои интриги.
