Чем дольше я думала о делах, тем активнее они множились. Ни рук, ни головы на все это не хватит! Да еще и угроза нарваться на очередное покушение то и дело прогоняла по плечам зябкий страх. Мне отчаянно требовалась помощь, но где ее найти, если ни управляющему, ни компаньонке я не доверяю? А больше в округе никого и нет.
За размышлениями я и не заметила, как пролетело время. Опомнилась только в тот момент, когда срезала нитку с зашитого веера. С обычным вышиванием я справилась лучше, чем с крупными лентами. Я сложила аксессуар, снова расправила. Нити оказались такими тонкими, что легли как надо. Дорогие, наверное. И купленные, опять де, на деньги мужа, чтоб ему икалось.
Оглянувшись на окно, поняла, что потратила без малого три часа: солнце давно перевалило через зенит и склонилось к горизонту.
– Ну вот, потратила на тебя кучу времени, – сказала я вееру, любуясь результатами своей работы. Теперь птицы не просто летели по небу, а будто вспорхнули с тонкой ветви, усыпанной нежно-розовыми мелкими цветами.
“Подходи, покупай! Из самого Чжунго диковинки!” – вдруг зазвенел в ушах зычный голос зазывалы.
Я прикрыла глаза, и перед ними тут же расцвел яркими красками прилавок. Вазы, перья, изящные писчие предметы, амулеты с китайскими иероглифами, бумажные фонарики. Больше половины вещей – явная подделка, но чернильница в виде жабы, распахнувшей крупный рот, блестящий шелк, спрятанный подальше от глаз обычных зевак, и круглые расшитые золотом подушки – явно настоящие. Или как минимум более качественные, чем все остальное.
Вокруг зашумела незнакомая речь, но явно не китайская. Базар жил, кричал, дышал, пах специями, кожей и красками, и эта какофония кружила голову. Приятно и вовсе не так, как кружили голову мои нынешние заботы.
“Сколько возьмешь за этот веер?” – спросил низкий бархатный голос, от глубины которого под ребрами прокатилась приятная дрожь.
Он говорил на незнакомом мне языке, но я каким-то непостижимым чудом понимала смысл слов.
Я не видела мужчину, который спросил цену. Только прилавок и его руки. Длинные ладони расправили костяные рейки, изящные пальцы прошлись по узору: птицам, вспорхнувшим в закатное небо.
“Сотня драхм – и забирай”, – бойко отозвался торговец.
Тот, кто держал в руках веер, знал – это настоящий грабеж. Но присмотрелся к бледно-синей ткани, к резным костяным рейкам и решил, что даже если это подделка, то столь искусная, что будет достойным подарком из заграничной поездки.
Видение потеряло краски и наконец померкло, я открыла глаза.
Может, его выбирал для дочери отец? Я не видела, но будто сама вещица с гордостью поведала – покупатель даже не торговался.
– Ах ты тщеславный красавец, – усмехнулась я и провела по резьбе на кости пальцем.
Веер отозвался приятным теплом.
Странно. Прежде я видела только воспоминания, связанные с самой Александрой. Но может это оттого, что прикасалась к ее вещам? Получается, дело не в памяти. Дело… в вещах?
Я не успела об этом как следует подумать: снаружи раздался бодрый стук копыт.
Кого это принесло?
Из своей комнаты я не видела парадного подъезда, поэтому поспешила во двор, чтобы проверить. Слабость уже прошла, и я так торопилась, что только выйдя на порог поняла: до сих пор сжимаю в руке починенный аксессуар.
Солнце припекало, и я раскрыла его, радуясь собственной рассеянности. Обмахнулась им и огляделась.
Незваным гостем оказался красивый юноша, примерно ровесник Сашеньки, в поношенном сюртуке и на усталой лошади. Старик-управляющий крепко обнимал его и что-то тихо говорил, сам же юноша вертел головой с растрепанными от быстрой езды светлыми волосами. Заметив меня, расплылся в очаровательной – практически ангельской улыбке.
– Александра Константиновна! – ахнул он и, вырвавшись из объятий управляющего, подбежал ко мне.
Бухнулся на колено прямо на землю и, схватив мою руку, прильнул к ней губами.
– Я так рад видеть свою благодетельницу! – голосом, полным восторга, пропел он, но заметив мой недоумевающий взгляд, тут же изменился в лице. – Неужели после того глупого письма вы решили навсегда меня позабыть? Нет, не говорите этого, вы разобьете мне сердце!
Опомнившись наконец, я вырвала свою руку из его цепких холодных пальцев.
– Что вы себе позволяете? Поднимитесь немедленно, это неприлично. Владимир Анатольевич, кто этот человек? – я повернулась к управляющему и с хлопком сложила веер.
– Это ведь Николай, племянник мой по младшей сестре. Неужто вы забыли? – торопливо ответил старик, снова растягивая губы в мерзкой приторной улыбке.
Николай… Коленька? Тот самый?
Осознав наконец, кто именно пластается передо мной по земле, я задохнулась от возмущения. Веер потребовался уже не как аксессуар.
– Меня оболгали! То письмо писали не от моего имени, Александра Константиновна. Ни в ком, кроме вас, я никогда не искал покровительницы своего искусства. Лишь вы – моя прекраснейшая муза…
– Какая еще муза? – в который раз за день рявкнула я, да так, что “Коленька” отшатнулся. – Прекратите говорить непотребные вещи. Я замужняя женщина!
Николая понурил голову и выглядел таким расстроенным, будто сейчас зарыдает.
За деревьями послышался стук копыт, но я отметила его лишь мельком и тут же снова уставилась на гостя.
– Понимаю, вы злитесь на меня, вы имеете полное право, но позвольте объясниться… – мямлил расстроенный влюбленный.
Он уже успел вытащить из кармана платок, от которого пахло приторным одеколоном, и прикладывал его к нежным розовым щекам, больше приличествующим ангелочку с фасада безвкусного дома.
– Я не злюсь. Я лишь не желаю больше вдеть вас. Убирайтесь отсюда немедленно, – процедила я, отступая на шаг от бывшего возлюбленного Сашеньки.
Это же надо быть таким наглецом: приперся сюда, да еще зная, что я живу одна. Если слухи пойдут по соседям, я уже не отмоюсь. Хотя… скорее всего слухи уже идут, ведь Сашенька, судя по всему, увлечена этим “ангелом” не первый год.
Ничего ответить мой страдающий “поклонник” не успел. Из-за поворота, скрытого деревьями, выехал экипаж, запряженный двумя лошадьми. Поначалу я приняла его за карету, но крупные габариты и ящики для поклажи на крыше дали понять – это дормез. Просторный и вместительный, для дальних путешествий, в нем можно даже спать в пути. Разглядывая его, я на миг позабыла о неудачливом любовнике. Подозрительно богат на гостей сегодняшний день.
Экипаж остановился неподалеку от нас. Краем глаза я заметила, что на крыльцо наконец вышла и Глафира Никитична. Стоило кучеру осадить лошадей, как дверца открылась и из салона лихо выскочил мужчина. Высокий и стройный, с загорелой кожей и россыпью каштановых кудрей. Он привычным и изящным жестом перехватил трость и хмуро осмотрел двор. Я застыла под острым взглядом темных глаз, который казался еще тяжелее под прямыми густыми бровями.
В мгновение оценив обстановку, мужчина иронично улыбнулся, насмешливо приподнял брови.
– Так то вы встречаете супруга после двух лет разлуки, дорогая! Мне льстят ваши старания, но право, ради меня одного не стоило затевать целое театральное представление. Я сыт ими еще с самого отъезда из Антиквы.
Глава 12
Бархатный баритон отозвался знакомой уже дрожью в ребрах, и я замерла, охваченная целой бурей эмоций. Понимание сменилось секундным страхом, затем раздражением и откровенной злобой.
– Игорь Павлович, какая радость! – первым отмер управляющий. Радости я в его голосе при всем желании не расслышала. – Позвольте мне объяснить. Все это, – он небрежно обвел рукой нашу “сцену”, – лишь результат моей досадной оплошности. Николай – вы, должно быть, помните его – приехал ко мне погостить. Прежде батюшка Александры Константиновны не отказывал гостям, и в этот раз он понадеялся найти в его доме временный приют.
– Как забыть столь талантливого и подающего надежды молодого художника? Падать на колени его тоже вынудила ваша оплошность, Владимир Анатольевич? – спросил муж, не меняя ироничного тона.
Николай наконец поднялся и поклонился.
– Я лишь был очень рад повстречать давнюю знакомую. Тем более она так изменилась с тех пор, как я в последний раз видел ее. Так... -- юнец опасливо покосился на меня, -- похорошела.
Ага, похорошела. Расцвели под глазами синяки, а кожа приобрела романтическую бледность. Сказала бы, что краше в гроб кладут, однако в гробы кладут именно таких.
Игорь смерил возлюбленного Сашеньки непроницаемым взглядом.
– Я не вправе разлучать друзей детства, не дав им и поговорить толком. К тому же, вы не последний человек для Владимира Анатольевича. Дорогая, вы ведь приютите гостя под крышей своего дома? – под конец речи улыбка Игоря стала почти издевательской.
Он что, правда предлагает мне оставить этого… непонятно кого в собственном доме?
Как только я наконец собралась с силами достаточно, чтобы взглянуть в глаза мужу, по напряжению в его взгляде сразу поняла – он обо всем знает. Знает, кем было занято сердце Сашеньки. И сейчас, полагая, что этот человек все еще ей небезразличен, предлагает оставить его здесь жить? Какая ужасная жестокость!
Или он надеется поймать Сашеньку на измене, чтобы с чистой совестью потребовать развод? Что ж, может, это для меня тоже выход? Буду опозорена, зато свободна. Не стоит сразу отметать этот вариант, раз мне его преподносят на блюдечке.
– Разумеется. Неужели я могу откзаать усталому путнику? – поддакнула я.
Взгляд Игоря на миг потемнел, и ироничная улыбка стала зловещей. Что, не ожидал, гад? А нечего было ерничать.
– Что же вы стоите, Александа Константиновна? Неужели даже не обнимете меня? – прервал затянувшуюся паузу муж.
Злость застелила глаза, его язвительный тон стал для меня тем же, чем красная тряпка для быка на корриде. Я на деревянных ногах приблизилась к Игорю, оставляя позади притихших участников некрасивой сцены. Рефлекторно присела в реверансе и, пряча губы за веером, прошептала:
– Я бы очень крепко обняла вас за шею. Так же крепко, как Отелло в последний раз обнял Дездемону. Но увы, приличия не позволяют.
О местные боги, что я несу?!
Я ожидала, что он разозлится, но его взгляд матово сверкнул под каштановыми кудрями, улыбка на миг утратила ироничный оттенок. Игорь едва заметно дернул кончиками губ, и тут же церемонно мне поклонился, протягивая руку. Я должна была вложить в нее свою и позволить поцеловать мне кисть, но не сделала этого. Тогда муж изящным движением отвел руку в сторону, превратив прошение в светский поклон.
Ловко. Спасибо хоть хватать не стал, как некоторые. Невольно покосилась на Николая, и от супруга это не укрылось.
– Идемте в дом, нечего стоять на пороге. Обед уже скоро будет готов, – громче сказала я и отвернулась.
Если я все правильно поняла, здесь обед подают в четыре. Повар вряд ли рассчитывал на такое количество гостей, но Игорь наверняка захочет переодеться с дороги и отдохнуть, так что время еще есть.
– Я загляну на кухню, поторопню Митьку, – Глафира Никитична тоже присела в приличном реверансе.
– Не надо, я сама схожу, – я махнула веером и движение показалось на удивление привычным. – Владимир Анатольевич, позаботьтесь о госте.
Не оборачиваясь, направилась к дому, но на середине пути услышала над ухом красивый, и увы – крайне раздражающий баритон.
– Надеюсь, в новой сцене, которую вы подготовили вместе с обедом, мне не отведена роль короля Клавдия, – сказал он, и я слышала веселье в его тоне, даже не оборачиваясь.
– Судя по письмам, которые я получала, лить яд – больше по вашей части, дорогой супруг, – ответила я.
– В малых дозах яд – лекарство. И мое, по всей видимости, оказалось для вас небесполезно, – ничуть не оскорбился Игорь, все еще шагая за моей спиной и не торопясь опередить.
Я не придумала, что ответить. Ладно, муженек, один – ноль в твою пользу, но мы еще посмотрим, кто кого.
Когда мы вошли в дом, Игорь поравнялся со мной. Его взгляд скользнул по накрытой тряпками мебели, но удивления муж не выказал. Наверное, ему докладывали о буйстве жены в письмах.
– Изволите отдохнуть, барин? – прокряхтел кто-то за спиной.
Мы с Игорем разом обернулись. В дверях стоял коренастый и грузный человек с густыми бакенбардами и добрым прищуром выцветших глаз. Надо полагать, камердинер. Он держал в руке чемодан и ждал распоряжений.
– Вы позволите мне занять вторую господскую спальню? – переадресовал мне вопрос супруг.
– Я-то позволю, но к сожалению, мы не ждали вас так скоро. Ничего не подготовлено, – пришлось оправдываться мне.
– Не ждали, в самом деле? – снова вздернул брови супруг и покосился на притихшего управляющего.
– Это ничего, барыня. Я сам всем займусь, – поспешил разрядить обстановку седой слуга.
– Не имею ничего против, – кивнула я и поспешила сбежать на кухню от задумчивого взгляда черных глаз, который переметнулся на меня.
– Дмитрий, барин вернулся, и еще у нас гость. Обед нужен на четверых. Справишься? – спросила я, влетая на кухню.
Здесь уже пахло печеным мясом с какими-то приправами, девочки суетились у большого стола.
– Не извольте беспокоиться, Александра Константиновна, все уже почти готово. И на вас, и на гостей вдоволь будет, – с поклоном ответил повар.
– Хорошо, – выдохнула я и замерла.
Возвращаться в жилую часть дома, рискуя встретиться с Игорем, банально боялась. Руки подрагивали, и это не укрылось от слуги. Он подошел – не слишком близко, но так, чтобы его следующих слов не слышали девочки.
– Вы уж простите, барыня, что с непрошенным советом лезу, но не того вы боитесь, ох не того…
Я хотела спросить, чего, по его мнению, мне следует бояться, но не успела: в кухню вошла Глафира Никитична.
– Девки, поторапливайтесь! – гаркнула она совсем не тем ласковым тоном, каким говорила со мной.
Я решила не мешать ей распоряжаться и выла из кухни. Отчаянно хотелось перед очередным раундом беседы побыть в тишине и прийти в себя. А заодно выработать хотя бы примерную тактику действий.
Я ждала от мужа равнодушия, брезгливости, оскорблений или откровенной злобы, но к тому, что получила на деле, оказалась совершенно не готова. Если с управляющим и Глафирой Никитичной мы, как деревенские мальчишки, возились в драке на кулаках, то с мужем предстояло выдержать настоящую дуэль. И чует мое сердце – далеко не одну.
Пробегая мимо столовой, я заметила, что Никита уже выполнил все указания в точности: мебель сверкала свежей полировкой как новая.
Остановившись ненадолго, я провела пальцем по спинке ближайшего стула.
– Вот видите, все хорошо. Я же сказала, что никому вас не отдам, – прошептала я с улыбкой.
Мебель отозвалась тем же теплом, что и веер час назад. Я прикрыла глаза и увидела ажурный ножичек, сжатый в тонких женских пальцах. Он царапал древесину без разбора, оставляя на ней едва заметные следы. Картинка померкла, а в следующей при свете свечи другая рука, очертаний которой я не могла рассмотреть, тяжелым кухонным ножом проводила по едва заметным линиям повторно. С силой и нажимом, какого не могла дать женская рука. Борозды на мебели стали гораздо глубже.
Видение еще не успело кануть в черноту, но в реальность меня мягко вернуло прикосновение к руке.
