Нет, я ничего не понимала. Я ничего не желала понимать. Я просто была в шоке от выстраиваемой Амандой стены лжи, с которой можно ох как легко свалиться...
Глава 33 "Материнское чутьё"
Я, кажется, изучила всю цветовую градацию красно-жёлтого светового круга на потолке отведённой мне спальни, который оставлял зажжённый на левой тумбочке ночник. Я прикрыла глаза и попыталась расслабиться, но противные молоточки в голове били в набат – как я могу позволять Аманде творить это с моими ногами!
– Я никогда не замечала, какие у тебя холодные ноги, – вдруг сказала Аманда сквозь музыку кельтской арфы, которую она включила на телефоне.
Я открыла глаза и приподнялась на локтях.
– Откинься обратно на подушку, – сказала тихо-тихо Аманда и улыбнулась.
Только я не могла исполнить её просьбы, потому что мне было не отвести от неё взгляда, вернее от улыбки – такой по-детски искренней, которой я давно у неё не видела, довольствуясь саркастическим изломом губ. На Аманде были длинные флисовые пижамные штаны с розовыми кошечками и футболка, которая нагло задралась на животе, обнажая расплющенную кнопку пупка. Светлые волосы спускались с плеч вдоль округлого лица. От улыбки на щеках появились ямочки. Волосы колыхались в такт музыке, словно от лёгкого бриза.
Аманда сидела вдали от ночника, но глаза её блестели собственным внутренним светом, и даже кожа вокруг глаз светилась, делая их ещё больше, чем они были на самом деле. На какую-то долю секунды я почувствовала себя древним царём, который пригласил себе на ложе самую искусную гетеру. Мне даже на миг показалось, что я слышу, как лопаются пузырьки масла на треножниках, но то были всего лишь фоны из-за плохой связи с сервером, с которого Аманда включила музыку. Я тут же пошевелила спрятанной под одеялом ногой, на которую после массажа уже был надет носок – она была тёплой.
– Как себя помню, у меня всегда были холодные ноги, даже после тёплых носков и тапок, – сказала я тихо, хоть и понимала, что мой ответ после такой театральной паузы звучит немного глупо.
Только я не стала добавлять, что каждую ночь грела их прежде, чем коснуться пятками её ног. Интересно, она сама это замечала? Наверное, если бы она меня коснулась своими ногами, я бы её спросила, зачем?
– Аманда, зачем ты делаешь мне этот массаж?
– Чтобы тебе было приятно, – тут же ответила Аманда и с силой провела пальцем по моей ступне от пятки к пальцам.
Я даже дёрнула ногой, но второй рукой Аманда крепко держала её у голени.
– На приятные ощущения это не похоже, а если ты снова начнёшь выкручивать мне пальцы…
– Так приятные ощущения будут потом, – продолжала всё так же тихо Аманда. – Как говорится, сквозь тернии… Ты послушай, как они у тебя скрипят…
Я плотно стиснула зубы, потому что это было не только противно слушать, но и больно.
– Аманда…
– Может, пора вылезти из кроссовок и носить что-то хоть на небольшом каблуке? – ответила Аманда, продолжая растирать мне ступню уже двумя ладонями. – Я давно сказала, что тебе просто необходимы юбки. В джинсах ты продолжаешь выглядеть, как школьница, а ты… Ты очень красивая женщина, если…
Она замолчала, продолжая удерживать мою ногу, и всё внутри у меня сжалось – как же я ненавидела эти ”если”! В моей судьбе главенствовало сослагательное наклонение – если бы, да кабы, а в итоге…
– Если ты немного изменишь стиль одежды, походку и вообще… Начнёшь улыбаться! Ты почему не улыбаешься?
– Почему? Разве ты сказала что-то смешное?
Я улыбаюсь, я всегда и всем улыбаюсь – так нас учили, так принято, но только что-то обратная связь “улыбка – хорошее настроение” перестала работать, потому что… Потому что мне больно, но я выберусь из своей боли как-нибудь и когда-нибудь. Я и отец справимся с утратой. “Как твой отец?” – спросила мать Аманды, и я ответила дежурную фразу “Он в порядке”, потому что это тоже был дежурный вопрос, и никто никогда не желает знать о твоих проблемах, и пусть все вокруг считают, что у всех всё хорошо, и проблем не существует вообще ни у кого.
– У меня куча шмоток, которые я вряд ли уже надену, – сказала Аманда, натягивая на мою вторую ногу носок. – В них кормить невозможно, а потом… Странно мамашка в них будет смотреться. Давай с утра покопаемся в шкафу и посмотрим, что тебе подойдёт.
– Мне ничего не подойдёт, – ответила я, спешно подтягивая под себя ноги. – У нас с тобой совершенно разные стили.
– У тебя вообще нет никакого стиля, – тут же отрезала Аманда, выгибая спину и проводя левой рукой по пояснице. – Ты одеваешься как школьница, мать которой не знает, что сейчас носят девочки, поэтому ограничивается джинсами и футболками. Или это влияние старших братьев?
– Мне так удобно, – буркнула я, сжимаясь в комок и ощетиниваясь, как ёжик.
Я всё равно никогда не буду выглядеть, как Аманда, хоть нацепи на меня все её вещи. Она женщина, а я так, особь женского пола. Теперь отвернуться к окну и закрыть глаза, ведь Аманда, кажется, передумала спрашивать то, зачем пришла ко мне под предлогом массажа.
– Ты хочешь спать?
Аманда поднялась с кровати и взяла телефон, чтобы выключить музыку.
Я следила за ней – вдруг она всё же спросит, зачем заходила ко мне её мать, но она снова что-то читала в телефоне, и хотя в свете ночника и лёгком отсвете экрана её лица особо было не разглядеть, я заметила, что она напряглась.
– Что за чёрт?! – вырвалось у неё, и она даже мотнула головой.
– Что-нибудь случилось? – я даже села в кровати, откинув одеяло.
– Да ничего, спи… Дурацкий статус какой-то у Стива… Впрочем, он умеет дебильничать… Спи. Хороших снов. Уже почти час ночи. Эти чертовы биглы начнут орать в пять утра.
– Аманда, – остановила я её вопросом у самой двери. – Ты не хочешь спросить, о чем мы говорили с твоей матерью?
– Нет, – она даже не обернулась. – Я знаю, что она спрашивала, и уверена, что ты ей ничего не сказала. Спокойной ночи.
Аманда вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Её комната была через стену, но я даже не услышала, как хлопнула дверь. Я откинулась на подушки и уже потянулась к ночнику, но наткнулась рукой на телефон, чуть не скинув его с тумбочки. Что там со статусом Стива и какого чёрта он второй день игнорирует мои сообщения?
День выдался какой-то скомканный, как и вечер нашего приезда. Когда мы вернулись из супермаркета, шёл уже седьмой час. Мы разобрали сумки, быстро сделали на ужин салат и после еды втроём уселись смотреть диснеевский канал с детскими рождественскими фильмами. Было так странно видеть блестящие от слёз глаза Аманды во время дурацких счастливых сцен. Наверное, действительно беременные видят мир через какую-то особенную призму, понять которую нормальному человеку почти невозможно. Меня совершенно не умиляют фильмы о Рождестве, мне просто нравится, что в них никто не стреляет, никто не умирает, и вообще все друг друга любят, но чтобы плакать, даже от счастья? С другой стороны, пусть лучше так, чем с каменными лицами продолжать смотреть друга на друга и ждать, когда Аманда встанет и во всеуслышание назовёт имя отца ребёнка.
У меня было чувство, что мать не поверила в сказку о случайной связи. Я бы на её месте тоже не поверила, поэтому всё ждала, когда миссис О’Коннер заглянет в мою спальню, чтобы поговорить без Аманды. Хотя как тут уединишься в доме с картонными стенами!
Но миссис О’Коннер не пришла, и я тупо прощёлкала в Фэйсбуке почти час, ожидая сообщения от Стива, потому что видела, что моё сообщение уже было им прочитано. Какого чёрта он не добавляет меня в друзья? В чём дело? Можно, конечно, постучаться к Полу или Шону, в крайнем случае к Терри, но это будет выглядеть как-то глупо, ведь мы даже не сказали друг другу “пока”. Но как мне иначе пробраться к их личным фотографиям?! Я уже просмотрела все выставленные на стеллаже альбомы, но не нашла никого, кто бы как-то не так вёл себя на фотографиях, стоя рядом с Амандой. Плохой из меня детектив, никудышный. И тут меня посетила гениальная мысль – спросить миссис О’Коннер о мормонах! Вдруг у их семьи есть близкие друзья, которые могли бы рассказать мне о своём мировоззрении. Она должна в первую очередь назвать семью этого парня.
Только что делать с именем? Заявиться к нему и сказать, что через три месяца он станет отцом? Только ведь Аманда не желает, чтобы тот знал, потому что он может попортить ей кровь из-за всяких совместных решений по поводу жизни ребёнка, что перечеркнёт всю пользу алиментов. Но мать-то её права, потому что одной в двадцать один год вытянуть ребёнка если и реально, то очень тяжело. Тем более с гордостью Аманды, которая даже от матери не желает принимать помощь.
Утром мы столкнулись с Амандой в ванной комнате. Она уже приняла душ и сушила перед зеркалом волосы. Я аж вздрогнула от холода. Я старалась убедить себя, что от него, когда взглянула на подругу в бикини и майке, надетой поверх бюстгальтера. Голым животом она касалась края раковины, но это Аманду нисколько не смущало. Тогда я перевела взгляд на босые ноги, которыми она отбивала такт весёлой песенки.
– Ты в душ? – стараясь перекричать шум фена, спросила Аманда.
Я кивнула и стала стягивать пижаму. Мне показалось, что рука с феном перестала двигаться, и Аманда наблюдает за мной через отражение в зеркале. Мне стало до жути неловко. Испугавшись, что она сейчас заметит на моем животе лишнюю складку, я запуталась в штанине и упала бы, не схватись за ручку на стеклянной дверце ванной, которая отозвалась жутким звоном.
– Ты в порядке? – обернулась Аманда.
Я кивнула и отвела от неё взгляд, чувствуя, что стану сейчас пунцовой, как она. Только её румянец был вызван горячим воздухом фена, а мой лицезрением её груди, которая стала ещё больше, чем в середине беременности, или дело было в том, что сейчас я постоянно сравнивала грудь с животом, уже не помня, как Аманда выглядела в прошлой, добеременной жизни.
– Слушай, у меня соски стали такими чувствительными, – сказала вдруг Аманда. – Я дёргаюсь от каждого неловкого движения, будто от прикосновения. Жуть…
– Может, тебе прокладку тканевую положить, чтобы было мягче? Ну те, что во время лактации кладут, – предложила я, вдруг вспомнив статью, которую читала, когда мы ждали приглашения на ультразвук. Именно тогда я заметила изменения в её груди и именно тогда она предложила мне потрогать бугорки на ореолах, но я так и не решилась. И вот сейчас я стояла в ванной полностью раздетая, комкая в руках флисовые штаны, и смотрела, как Аманда оттягивает ворот майки, чтобы вынуть правую грудь из чашечки бюстгальтера. Я не могла оторвать взгляда от её бледно-розовой, а вернее светло-персиковой груди, схожей сейчас в размере с половинкой огромного граната. Аманда поддерживала её снизу и большим пальцем с коротким ногтем коснулась напряжённого соска, кожа на котором по текстуре стала крокодильей и на самом кончике резко светлела.
– Кейти, подойди.
Я не могла двинуться с места. Мне даже показалось, что оставленная у меня на лобке тонкая полоска волос вспотела. Я даже ощущала этот противный женский запах, который сейчас так хотелось заглушить ароматом арбузного геля, которым пропахла ванная комната. Но Аманда смотрела на меня так призывно, что я всё же отлепила руку от стекла, оставив на нём след своей пятерни, и сделала шаг к ней, трясясь из-за её обострённого обоняния.
– Видишь эти светло-жёлтые точки? – Аманда взяла меня за ладонь и приблизила мои пальцы к моему соску, который сейчас тоже был вызывающе крепким. – Чувствуешь, какой мягкий, а теперь мой…
Мои большой и указательный пальцы сжались вокруг её соска и замерли. Я не могла поднять на Аманду глаза, поэтому смотрела только на её грудь, которая стала как-то слишком быстро вздыматься, будто Аманда вдруг занервничала.
– А теперь сожми.
– Что?
Я не смогла отдёрнуть руку, потому что пальцы будто прилипли к соску. Глаза Аманды были прищурены, а губы поджаты. Но вот она отпустила нижнюю губу и повторила:
– Сожми и увидишь, что будет…
Я не знаю, как расслышала её слова за шумом стучащей в ушах крови. К уху будто поднесли огромную ракушку. Что я должна увидеть? Я и так видела узелки на потемневших, будто облитых молочным шоколадом, ореолах, но я совсем не желала проверять их на ощупь, тем более теребить сосок. И всё же я надавила на него, и жёлтые точечки вдруг поползли вверх и обсыпали кончик соска будто крупинки манки.
– Что это? – я отдёрнула руку уже без какой-либо дрожи, но с величайшим любопытством.
Аманда провела пальцем по соску, снимая жёлтую присыпку, спрятала грудь под майку и сказала каким-то странно-растерянным голосом:
– А чёрт его знает. На молозиво ведь не похоже? То должно быть бело-жёлтой жидкостью, а это крупа какая-то, даже суше и плотнее гноя из прыщиков.
– А зачем ты давишь?
Я обхватила себя руками, чтобы спрятать собственную грудь. Аманда пожала плечами и взяла отложенный фен, но прежде чем включить, сказала:
– Мне не нравятся эти пятна. Это как прыщики – знаешь, что давить нельзя, и всё равно давишь. На какое-то время сосок становится чистым, но это неприятная процедура, и потом они снова появляются.
– А как давно? – я задавала вопросы просто так, чтобы не молчать; я как-то не думала, что это повод для беспокойства, а если и надо беспокоиться, то только после разговора с врачом, а не накручивать себя, как постоянно делала Аманда.
– Недели три. По идее может появиться уже молозиво, но не в сухом же виде?
– Ты нервничаешь?
– Да, я боюсь, вдруг у меня молока не будет, а я не хочу кормить ребёнка смесью, потому что это химия.
– Прекрати! В январе у тебя врач, вот и спросишь. А вообще мы все выросли на смесях. И живы, и нынешние разработки, наверное, более приближены к грудному молоку. Да и вообще я тут на Фэйсбуке видела ссылку на какую-то статью, где говорилось, что малыш семимесячный умер, потому что его мать на диете сидела, и в её молоке отсутствовал какой-то там витамин…
– Ты всякий бред не читай, – перебила Аманда. – Небось материал проплачен производителями смесей, которые несут убытки, потому что Америка решила вновь кормить грудью. Я вот больше верю судебному процессу над одним из производителей смеси за то, что они забыли добавить витамин, отвечающий за развитие клеток головного мозга, и сделали дебилами приличное количество детей…
– Аманда, квиты! Прекрати думать о плохом. Мысли – материальны…
– Кто бы говорил… Кстати, ты бритву свою уже принесла в ванную?
Не ожидая такого резкого перехода, я замялась, но потом всё же вспомнила, что вообще не упаковала её дома.
– Ничего, у меня должен быть запасной станок, – Аманда вновь положила на край раковины фен и полезла в ящик, из которого извлекла станок и новую насадку. – Держи. Только острая она, не порежься. Или тебе помочь?
– Знаешь, я как-нибудь уж сама побрею подмышки.
– Я вообще-то про лобок говорю.
Я проследила за её взглядом и покраснела. Какого чёрта!
– Лучше всё же использовать воск, дольше хватает. Это как маникюр – нет ничего хуже слезшего лака, так что либо бреешь каждый день, либо следуешь заветам начала двадцатого века, когда не брили нигде…
– Аманда! – просто выкрикнула я, потому что не знала, что ещё сказать и как её остановить.
