– Нет, в Неваду я в ней не поеду, – заявила Аманда перед самым выходом на шоу. – С утра пойдём в магазин, и я куплю себе большего размера и подлиннее. А сейчас надену под неё свитер и не буду застёгивать.
Я запрыгнула в угги, захватила перчатки и нацепила на шею шарф, потому что знала, что меня затрясёт от холода при виде полуобнажённых парней, несущих на плечах царские носилки. Насколько же сильна их вера, раз они могут по три часа находиться на улице почти без одежды аж четыре дня представлений! Я же через полчаса начинаю хлюпать носом и не понимаю тех, кто принципиально не носит в Калифорнии шапки – как у них не мёрзнут уши? Или это не принципы, а просто лень бросить в машину куртку? Днём у нас светит солнышко и даже в тонком джемпере тепло, но с заходом солнца начинает трясти и в пуховике! Только дети могут бегать зимой в футболке, не чувствуя холода и не заболевая. А я уже с начала представления мечтала погреться у костра вместе с волхвами. Их замечательная песня не грела, и я окоченела, стоя на одном месте!
После песни про звезду, взошедшую на востоке, под звуки бубнов в пляс пустились обвешанные звенящими монетками восточные женщины. Боже ж ты мой, как красиво они двигались! Я целых три месяца училась танцу живота, но мои движения, как были нервными, так и остались. Я даже прикусила губу от обиды, ведь эти прихожанки, кто старше, а кто и младше меня, явно не танцевали всю жизнь, но сумели вжиться в роли, а я, выходит, полная бестолочь и бездарность, потому что даже в йогическую позу “дерева” не могу встать не шатаясь!
Пока я хлюпала носом от обиды и холода, Аманда получала несказанное удовольствие от зажигательных ритмов. Её живот, словно мячик, перекатывался под свитером в такт бубнам. Я так залюбовалась им, что не заметила, как на смену танцовщицам пришёл обнаженный по пояс жонглёр с зажжёнными факелами.
– Ты чувствуешь первобытную силу огня? – шепнула мне в ухо Аманда.
Я не чувствовала силу огня, мне было холодно и страшно за жонглёра.
– Пойдём к пастухам. Там уже дают горячий шоколад, – сказала Аманда, заметив конвульсии моих плеч.
Я кивнула и первой побежала вперёд, мимо разлёгшегося в ожидании волхва верблюда – за три года я так и не запомнила, какого именно – Каспара, Мельхиора или Балтазара. Я так спешила, что зацепилась за столбик оградительной верёвки, но Аманда успела схватить меня за локоть.
– Гляди, там верблюжонок!
Аманда протащила меня за рукав в первый ряд, чуть ли не расталкивая малышню. Женщина, отвечающая за животных, рассказывала, что верблюжонку всего два месяца, потому пришлось взять его сюда вместе с мамой. Аманда, следом за ребёнком, перегнулась через верёвочное заграждение и потрогала бок верблюжонка. Верблюдица лежала на траве и мерно двигала челюстями, то и дело поворачивая голову в сторону ребят, а я гадала – плюнет или нет. На первом курсе по рисунку у нас был пленэр в зоопарке. Мы делали быстрые наброски животных. Я тогда целый час проторчала перед верблюжьим вольером в надежде увидеть, как корабли пустыни плюются, но не увидела.
– Обалдеть! – обернулась ко мне Аманда. – Как он мог из неё вылезти!
– Как-как, просто, – как-то даже зло ответила я, из-за холода не разделяя её детской радости от близости к верблюду. – Там четыре копыта сначала появляются, а потом остальное тело, и он сразу встаёт на ноги.
– Откуда ты знаешь про роды верблюда?
– А я не знаю, но думаю, что они ничем не отличаются от родов лошади, а их я видела в приюте.
– Бедная…
– Да ничего страшного. Ну, неприятно было немного смотреть, но всё равно интересно.
– Я про верблюдицу! – ударила меня по локтю Аманда. – Как она жива-то после этого остаётся.
– Ну, за тысячи лет не вымерли ни лошади, ни верблюды, ни коровы. Правда, видела я корову через неделю после родов на молочной ферме в Вермонте. Она встать не могла, лежала.
– Хватит всякие мерзости рассказывать!
– Сама начала… К тому же, твой без копыт родится и не ногами вперёд!
– А откуда ты знаешь! Врач сказал, что он ещё не опустился головой в таз.
– Это было месяц назад, а в понедельник он уже нащупает голову. Уверена! – добавила я бодро, чтобы Аманда не впала в очередной ступор из-за своих вечных беременных страхов.
– Уверенная такая! Будто это у тебя в животе ребёнок!
“Да, чёрт тебя дери, Аманда! Что ты опять заводишься на пустом месте!” – чуть не выкрикнула я и продолжила продираться через толпу к палатке с горячим шоколадом. Дорогу нам преградили легионеры. Они пытались бороться с толкучкой у ворот картонного Вифлеема.
– Аманда! – на всякий случай обернулась я, чтобы убедиться, что она идёт следом. – Сфотографируй меня с ними, пожалуйста.
– А как же твои щёки? – то ли издеваясь, то ли серьёзно спросила Аманда, сунув руку в карман за телефоном.
– Да нормальные у меня щёки!
Я даже потрогала лицо пальцами в трикотажных перчатках. Опухлость спала на третий день после операции, но десна временами ныла даже спустя две недели, особенно к вечеру, после целого дня жевания всякой дряни. Я так изголодалась на диете из овсянки, пюре и куриного бульона, что уже неделю не могла остановиться с едой, только в отличие от Аманды меня страшно тянуло на все продукты без исключения, а не только пончики. Поправив помпоны на кистях шапки и вздёрнув морковку, я втиснулась между двумя легионерами и замерла. Прямо перед моим носом под кожаными браслетами вздулись бицепсы, и я чуть не прикусила губу от невозможности до них дотронуться. Почему такие не идут в натурщики!
– Улыбайтесь!
Я растянула губы в улыбке, явив свету великолепную работу детского ортодонта. Мне хотелось, чтобы программа камеры грохнулась, и пришлось перезагружать телефон. Тогда бы я могла подольше постоять между двумя идеальными мужчинами. Конечно, идеальными их делала форма римских легионеров, сверкающий в свете фонарей шлем и копье, которым уже через мгновение они разогнали зевак, чтобы дать проход процессии волхвов. Мы знали, что всё равно пропустили приход в город Иосифа и Марии, потому решили остаться подле овец, чтобы послушать Ангела и спокойно выпить горячий шоколад. И, немного согревшись, войти в город, когда представление пойдёт по второму кругу.
Я смотрела на грубые льняные хитоны пастухов с тонкими головными накидками и начала замерзать по новой.
– Как же им не холодно! Они ещё и на соломе сидят. Я бы на их месте овцу обняла для тепла. Кстати, настоящие пастухи так и спали, затеревшись между двумя овцами.
– Зачем им овцы? – процедила Аманда, не отрывая губ от бумажного стакана. – Их любовь согревает.
– Какая любовь? – переспросила я и тут же пожалела о вопросе, ведь от Аманды можно было ожидать очередных любовных выкладок, теперь уже из истории еврейского народа.
– Любовь к Господу. Она, как и плотская любовь, согревает не только душу, но и тело.
Аманда скомкала влажный стакан и бросила в мусорный бак. Я же не допила обжигающий напиток и до половины, но всё равно выкинула стакан, чтобы последовать за ней сквозь стену великолепных римлян. На городской площади во всю шли танцы, которые устроили спутницы волхвов. Они пытались заманить зрителей в хоровод, но те, как всегда, стеснялись и спешили уйти к лавкам. Аманда, не сказав мне и слова, шагнула вперёд. Я не последовала за ней и теперь издалека следила, как она лихо виляет бёдрами. Мне сделалось страшно за малыша. Она что, обезумела от барабанного боя и бубенчиков? Два дня назад в бассейне Аманда побоялась улечься на спину, чтобы сделать перевороты в воде.
Глаза Аманды горели, словно древние факелы, хоть были высвечены обычными уличными фонарями. Казалось, что все, абсолютно все, смотрят на живот Аманды, хотя я понимала, что его всё ещё можно принять за новомодный фасон свитера. Наверное, на самом деле, в этой толпе никому не было дела до Аманды и её танца, который, к моему счастью, был прерван центурионом, возвестившим под звуки фанфар о начале переписи. Танцовщиц и зевак потеснили легионеры, чтобы дать дорогу Иосифу и восседавшей на осле Марии. В суматохе я потеряла из виду Аманду, но как ни пыталась подняться на цыпочки и взглянуть поверх голов, не смогла увидеть даже осла. Только горожанку с кувшином, стоящую на ступеньках фонтана.
– Вы с ума сошли! – обратилась та к Иосифу. – В городе нет ни одной свободной гостиницы.
В этот момент я прокляла всех пап и всех детей, которым приспичило залезть родителю на плечи.
– Если бы я была беременной, – говорила уже хозяйка гостиницы своему мужу, – ты тоже отправил бы меня в хлев?
Я видела актрису, потому что та вещала со ступеней второго этажа, и теперь пришло время проклясть неторопливость осла. Я осталась стоять на месте в надежде, что толпа не увлечёт Аманду к хлеву, и действительно увидела её у лотков подле пекаря, который раздавал ломтики халы. Руки Аманда, конечно же, держала на животе.
– Зачем ты ушла от меня?
Тревога или даже злость зазвучала в вопросе, игнорируя моё желание скрыть её. Аманда не подняла глаз, но я заметила, что она нервно моргает, и нижняя губа её медленно двигается вперёд-назад.
– Ты это чего так дышишь?
Она схватила мою руку и сунула себе под свитер. Даже через перчатки я почувствовала твёрдый, как камень, живот и вопросительно взглянула на неё. Сейчас Аманда скажет, надо ли мне пугаться. Хотя я испугалась заранее, потому что не отошла ещё от предыдущего страха за танец.
– Началось сразу после хоровода и не отпускает. То есть живот на секунду становится немного мягким, а потом опять. Брекстоны должны быть короткими и без боли, так врач сказал. Этим они и отличаются от настоящих схваток, а мне сейчас жутко больно, словно живот сжат тисками, будто ребёнка там сплющили.
– Давай я тебя в больницу отвезу, – выдала я раньше, чем дослушала фразу. – Вдруг...
– Вдруг что? – Аманда с силой оттолкнула мою руку. – У меня нет полных двадцати шести недель. Ты понимаешь, что это значит?
Голос её дрогнул, губы задрожали сильнее, глаза в миг увлажнились. Аманда только что оттолкнула меня, и я не была уверена, что сейчас разрешит себя обнять, но стоять вот так, напротив, не зная, куда деть трясущиеся руки, было просто наказанием.
– Аманда, – позвала я робко. – Может, всё это из-за танца?
– Из-за танца! – чуть ли не выкрикнула она. – Какое сейчас это имеет значение, когда...
Аманда сама привалилась ко мне, и моя рука инстинктивно легла ей на спину, а вторая почему-то вновь оказалась на животе, словно я могла остановить то, что началось или готово было начаться. Я еле сдерживала слёзы, понимая, что если заплачу, от меня не будет никакого толка. Хотя какой от меня прок! Нет, есть, я сяду за руль... Я читала, что малышей спасают и в двадцать четыре недели, а тут на две недели больше, и вообще врачи умеют останавливать роды… Всё это вспышками фейерверка проносилось в моей голове, но не обрисовывалось в слова, и я обнимала Аманду молча, кусая губы от беспомощности, в который раз вспоминая противные мысли, постоянно владевшие моим сознанием в августе и сентябре. Тогда я хотела, чтобы этот ребёнок не родился и не портил жизнь моей, наверное, единственной подруги.
– Он мягкий! – вдруг закричала мне в ухо Аманда, и я инстинктивно отпрянула от неё. – Он мягкий уже минуту, чувствуешь? И больше не болит. Совсем. Он даже шевелится там. Ты чувствуешь?
Я ничего не чувствовала. Рука с трудом дотягивалась до края куртки. Я шагнула к Аманде и чуть ли не впечатала в живот всю пятерню, начав ощупывать его, как мясник, со всех сторон. Он действительно был абсолютно мягким, как плюшка – самое идиотское, но упрямое сравнение, которое постоянно лезло мне в голову.
– Тише! Ты же ему больно делаешь!
Я отдёрнула руку и шмыгнула носом, не поняв, что это больше: моя аллергия на холод или же еле сдерживаемые слезы – сначала тревоги, а теперь радости.
– Знаешь, я хочу ещё немного постоять, чтобы убедиться, что больше не будет схваток.
– Мы тут замёрзнем, – сказала я, ощутив дрожь во всем теле, закутанном в тёплую куртку и шарф. – Пойдём к хлеву. Там в стороне обычно костёр жгут, погреемся. Или лучше пойдём в церковь, ты хоть посидишь там.
Аманда отрицательно мотнула головой.
– Не хочу пропускать сцену рождения Иисуса.
– Мы уже пропустили. Гляди, волхвы идут! Пошли в тепло, а потом вернёмся на третий круг. Тогда успеем сесть на соломенные топчанчики. Помнишь же, какая там толкучка у сцены.
Аманда согласилась. Фойе церкви украсили венками из ёлки и красными бантами. Аманда тут же удалилась в туалет, а когда вернулась и села на стул рядом со мной, скрестив на полу ноги, я заметила, что лицо её горит смущением, и она то и дело бросает в мою сторону взгляды, будто не может решиться сообщить что-то.
– Ты меня за дуру только не считай, – начала Аманда тихо, чтобы никто не услышал. – Но я чуть не описалась от страха, когда живот схватило. Я уже испугалась, что это воды отошли. Хорошо, что у меня прокладка ежедневная была, но всё равно трусы немного мокрые.
– Пошли домой, – сказала я сразу неестественно громко, но тут же перешла на шёпот. –Ещё цистит заработаешь, пошли. Мы сто раз видели сцену в хлеве. К тому же, на Ютюбе море видео выложено. А хочешь, купим их ДВД?
– Нет, трусы не совсем мокрые, и мне не холодно. Я подложила туалетной бумаги. Я хочу посмотреть сцену, мне надо… Я и с ребятами вчера не пошла, потому что мне кажется, что для меня это сейчас как бы приобщение к тайне материнства, которое они не поймут.
– А я пойму? – спросила я скорее бессознательно, чем вкладывая в вопрос определённый смысл.
– Ты – другое дело, ты…
Аманда как-то странно посмотрела на меня и, не закончив фразу, встала со стула. Я поспешила за ней к выходу. Она не обернулась и даже, кажется, нарочно ускорила шаг, чтобы я с ней не поравнялась. Решив уважить её желание, я пошла медленнее и даже сначала решила не подходить к соломенным сиденьям, но Аманда махнула мне красным колпаком. Я села рядом и спрятала руки в карманы. Она вновь странно посмотрела на меня и, просунув руку сквозь полукруг моей, сомкнула пальцы в замок. На животе растянулись петельки свитера. Я смотрела на их причудливый узор, а Аманда – на сцену, ожидая что вот-вот распахнутся створки декораций хлева, чтобы явить миру Спасителя. Я не могла прекратить думать о том, что из-за дурацкого любительского спектакля она мучается с туалетной бумагой в мокрых трусах.
– Прости, что я не смог найти для вас лучшего крова в такую ночь, – вещал со сцены Иосиф, а Мария отвечала ему, прижимая к груди младенца:
– Здесь сухо и безопасно. Ничто другое сейчас не важно.
Вот именно, а у Аманды там совсем не сухо, и абсолютно не безопасно позволять себе такой идиотизм во время беременности.
– Аманда, пошли домой, – прошептала я ей на ухо, но она только отстранила своё плечо от моего и вытянула руку.
Младенец заплакал. Сначала тихо, а потом завыл в голос. Иосиф с Марией поочерёдно укачивали его, но малыш не успокаивался и только громче орал в закреплённые на актёрах микрофоны. Бедному Иосифу пришлось не шептать, а кричать, чтобы зрители услышали, что он воспитает ребёнка Господа как своего собственного. И действительно, вдруг подумалось мне, ну не Господь же Бог воспитывал Иисуса.
