– Слушай, давай не будем экспериментировать, а? Она пусть катается, а тебе не надо.
– Мне надо! – отрезала Аманда и потянулась к велосипеду, чтобы снять с крюка.
– Я сама!
Ну что, если не удаётся убедить не кататься, надо хотя бы уберечь её от поднятия тяжестей. Я позвала отца, в надежде, что он откажется накачивать шины, и мы никуда не поедем. Но вот черт разберёт этих мужчин! Он не только накачал колеса, он ещё её подбодрил.
– Моя жена с первым ребёнком тоже каталась на велосипеде. Мы тогда даже не задумывались, что от этого может быть вред. Молодые были. Вот с Кейти всю беременность тряслись. Все-таки рожать надо рано, а не как сейчас, только к сорока раскачиваются. Даже с Эйданом я ещё в походы ходил, в теннис играл, а с Кейти уже как-то тяжело всё давалось.
– Не ври, пап, ты и со мной в горы ходил, и в теннис играл и ещё много чего делал.
– Да, но ты не знаешь, чего мне это стоило. Ну, хорошо вам покататься.
Мы надели шлемы и отправились осматривать местные достопримечательности, которые составляли припаркованные у домов машины. У нас здесь, признаться, как в автомобильном музее Рино, можно кучу старья на четырёх колёсах увидеть. Не могут люди выкинуть своих динозавров – кто в гараже хранит, кто на улице под навесом, кто укрывает брезентом, а кто выставляет на всеобщее обозрение свою рухлядь. У некоторых эта рухлядь даже заводится каким-то образом и проходит техосмотр. Старики любят собираться на парковках перед каким-нибудь торговым центром и вспоминать, как молоды они были и с ними их кони. Неужели и мы такими будем? И наши дети с интересом будут разглядывать машины, которые управлялись людьми. Хотя уже сегодня я предпочла бы робота!
Я лично не смотрела на машины, которых с прошлого лета ни убыло и ни прибыло. Я не сводила взгляда со спины Аманды. Внутри всё дрожало от одной только мысли, что она может упасть. Я пыталась гнать от себя негатив, зная, что мысль материальна, но ничего не могла с собой поделать, поэтому после пятого блока умоляюще закричала Аманде в спину, что у меня уже болят ноги, и я хочу есть! Впрочем, живот у меня действительно сжался и прилип к позвоночнику, но все же не от голода, а от тревоги за эту совершенно безбашенную особь женского пола. Животные никогда бы не стали так рисковать потомством!
Дома отец встретил нас макаронами с сыром, что сразу напомнило школьные годы. Когда мама слегла окончательно, мы – тогда Эйдан жил ещё с нами – перешли на ужины из микроволновки. У меня взяло год изучить поваренную книгу и начать готовить что-то, что двое моих мужчин могли бы съесть. Я до сих пор вспоминаю еду в доме моего серба, хотя я и уходила оттуда со слезами, ведь у него была мама, а у меня больше не было.
Отец остался смотреть спорт, а мы пошли ко мне. Ложиться спать было рано, хотя относительно свежий воздух нашего городка навевал сон раньше положенного, или же сказалось вечное студенческое недосыпание. Но учёба и тут не дала расслабиться. Мы завалились с ноутбуком на кровать и стали выбирать курс на зимний семестр. В итоге мы остановились на типографии. Имя преподавателя было незнакомым. Однако, перспектива скинуть за три недели обязательный курс, обещающий быть жутко нудным, стоила риска.
Аманда, как всегда, лежала на боку и наглаживала живот.
– Что-то не очень ему макароны понравились, – сказала она то ли мне, то ли себе. – Распинался. Будешь трогать?
Я отрицательно мотнула головой и пробурчала:
– Знаешь, оказывается, существует примета, что если тронуть живот беременной...
– Сама забеременеешь, – закончила за меня Аманда. – Знаю, знаю... А ещё знаю, что беременность воздушно-капельным путём не передаётся.
– Ну это как посмотреть...
Ну и чего я покраснела на смороженную глупость, будто мне десять лет, и я только недавно точно узнала, откуда берутся дети. Последнее время я постоянно краснела под испытующими взглядами Аманды. Я решила перевести разговор в безопасное русло и спросила:
– А мы в Рино полетим или поедем?
Аманда перевалилась на спину и стала изучать вентилятор под потолком.
– Я бы хотела на машине, чтобы от матери не зависеть. Да и вообще я думала, что мы куда-нибудь с тобой смотаемся. Перспектива неделю с лишним торчать с матерью меня не прельщает. Ты в Вирджинии-Сити когда-нибудь была?
– А где это?
– Понятно... Что ты в школе на литературе делала? Или, кроме Стейнбека, ты никого не знаешь?
Опять этот пренебрежительный тон, ну за что? Я попыталась улыбнуться, поощряя Аманду на развитие мысли.
– Это тот город, в котором ничего не происходит. Самюэль Клеменс в нём журналистом работал, и весь город теперь ему принадлежит – вот бы он порадовался при жизни. Они таблички на все здания повесили – типа, салон Марка Твена, банк Марка Твена...
– Ну и? Что там делать?
– Нечего, как и везде у нас на Диком Западе. Но там главная улица выдержана в духе того времени – будто город-призрак. Под ногами все скрипит, не то что в Универсал-Студио, где все картонное.
– И смысл, если в салун нас всё равно не пустят...
– Тебе что, выпить хочется? Так попроси отца вина купить. Даже моя святая мать мне наливала. Неужели...
– Я всё перепробовала в доме серба, там никого не смущало то, что мы несовершеннолетние. Вообще бред какой-то – голосовать можем, а вина купить – нет.
– А ты сможешь сама доехать до Рино? У меня сейчас за два часа все разболелось, а за рулём...
– Доеду, конечно. Так ты бы сказала, что спина болит, мы бы остановилась и походили немного.
– Да в машине ничего ещё было, а вот как вышла. Ну и черт с ним, не сидеть же дома всю беременность. Доктор сказал, что сейчас самое лучшее время для путешествий, а вот в третьем триместре уже тяжело и опасно.
Тут к нам заглянул отец поинтересоваться, когда мы собираемся ложиться спать. Обалдеть – неужели он до сих пор ложится спать в девять вечера! Хотя, что ему ещё делать – так быстрее ночь пробежит, и он пойдёт на работу в свой банк. Наверное, всё ещё не может насладиться счастьем спать ночью. Он лет до десяти со мной нянчился, работая в ночную смену.
– Слушай, мне кажется, он жутко по тебе скучает, – сказала Аманда после ухода отца. – Почему ты никогда не ездишь к нему на выходные? Ну хоть раз в месяц? Два часа ведь, не восемь, как мне. К тому же, моя мать не особо скучает. Она у нас общественница, у неё всегда куча дел – от распродаж барахла всей улицей до выставки биглов.
– У вас собаки?
– Не у нас, у неё. Последний раз я насчитала восемь биглов.
– Сколько?
– Она состоит в обществе по спасению этих вечно тявкающих идиотов. Она их по приютам собирает, чтобы их не усыпили, а потом ищет им новых хозяев. Только они никому не нужны, вот и живут у нас. Признаться, временами меня охватывало желание погрузить клетки в машину и отвезти обратно в приют, чтобы им там вкололи, что и планировали.
– Аманда...
Она смотрела на меня чистыми голубыми глазами и гладила живот.
– Погоди, вот когда они лаем тебя в пять утра разбудят... – и тут же серьёзно спросила: – А почему у твоего отца нет собаки? Ему бы было не так скучно одному.
– Ой, не надо про собак. У нас такая история была...
И я рассказала, как случайно прочитала на форуме сообщение о том, как одной тётке стало тяжело ухаживать и за ребёнком, и за собакой, поэтому она решила отвезти её в общество спасателей овчарок, чтобы те пристроили псину в хороший дом. Однако в обществе сказали, чтобы она везла собаку в приют для животных, и уже оттуда они её заберут. Только в итоге эти сволочи отказались забирать собаку, и приют принял решение по усыплению. Осталось два дня, чтобы найти желающего взять собаку. Такое подросткам, потерявшим маму, читать строго запрещается. Я весь вечер долбала отца этой собаки, и в итоге он согласился позвонить в приют. Ему ответили, что собака не прошла поведенческий тест и не подлежит усыновлению. Её могут взять только люди из того самого сообщества под свою личную ответственность, и через них мы можем забрать собаку, если пожелаем. Времени остаётся на всё про всё до следующего полудня. Отец тут же позвонил в это общество, где милая дамочка сказала, что собака не прошла и их поведенческий тест, потому они её и не забрали. Но тут включилась в разговор я и стала просить их забрать для меня собаку. Тогда дамочка рассказала то, что бывшая хозяйка не пожелала озвучить общественности. Оказалось, что у собаки боязнь разлуки, и когда её оставляли дома, она разносила всё к чертовой бабушке, а в последний раз разбила стекло и сиганула со второго этажа. Такую собаку нельзя ни на минуту оставлять одну, потому что она может в страхе покалечить и себя, и окружающих. Короче, дамочка закатила мне лекцию на полчаса, а в конце разговора на моё очередное «я смогу справиться с этой собакой», выдала – хотя бы посмотри на неё. Что ж, я тут же погнала отца в приют, потому что ещё не сдала тест и могла водить только в присутствии взрослого.
Собака оказалась чудесной – тёмная овчарка в тридцать с небольшим фунтов. Она облизала мне руки и всё время глядела на меня печальными глазами, виляя хвостом. Я поняла, что без собаки не уйду. Я даже не помню, пытался ли отец меня отговорить, но служитель приюта прочитал ту же лекцию, что и представительница общества. Он пытался объяснить, что такую болезнь одной любовью не вылечишь; нужны специальные знания, но от этой собаки уже отказалось трое тренеров, посчитав её случай безнадёжным. Но я упёрлась рогом. Мне казалось, что я дала обещание хозяйке. В тот момент отец подписал бы все, что угодно, только бы я не заплакала. Вся эта затея была изначально провальной, потому что сиделки для собаки у нас не было, и мне бы радоваться, когда позвонила тётка из сообщества сообщить, что собаку всё же забрал их тренер, а я ревела белугой, словно у меня её украли.
– Как думаешь, она тебе наврала? – спросила Аманда, когда я закончила рассказ. – Может, отец её попросил, чтобы ты не переживала?
– Не знаю, – пожала я плечами. – Тогда я свято верила, что собаку увели из-под носа, а сейчас… Наверное, ты права, они и сами не хотели мне её отдавать, беря на себя такую ответственность. Сейчас я понимаю, что вытянуть такое больное животное было бы мне не по силам, но тогда я в себя верила без меры.
– Знаешь, – Аманда откинулась на подушку. – Я иногда думаю, а что если я не справлюсь…
– Ты справишься. Я уверена. К тому же, ты не одна.
– Я совсем не хочу, чтобы мать воспитывала моего сына, – резко оборвала меня Аманда, а я поджала губу, ведь я говорила о себе...
Да что же такое, ну причём тут я и беременность Аманды? В голове продолжали отчётливо звучать её слова о том, что я веду себя так, будто являюсь отцом ребёнка. Нет, при чем тут ребёнок?! Я веду себя так, потому что кто-то там в животе готовится заявить права на мою Аманду! На какую такую твою? Это прямо-таки дежавю с собакой! Вот представь на минуту, что это твой ребёнок и теперь на тебе лежит ответственность на всю жизнь, а? Это не яблоко в постель подать и к доктору подружку отвезти. Нет, всё... Я вообще уже не понимаю, о чем думаю. Мне нужно спать! И я закрыла глаза. Аманда, похоже, заметила это, и сначала приподнялась на подушке, а потом тихо и даже, кажется, с мольбой, сказала:
– Не прогоняй меня в другую комнату, ладно?
Я тут же открыла глаза, чтобы увидеть её лицо над своим.
– Я понимаю, что тебе хочется наконец-то поспать одной в собственной постели, или у тебя с ней связаны более приятные воспоминания, чем я, – продолжила Аманда всё так же тихо. – Просто я боюсь спать одна в чужих домах. Ну, не только у собак фобии бывают. Можно остаться?
Я кивнула, слезла с кровати и начала раздеваться. Почувствовав на себе пристальный взгляд Аманды, я обернулась и была уверена, что за секунду до этого вспыхнула, как помидор.
– Мне кажется, я плохо тебя нарисовала. Вообще тебя надо писать пастелью, чтобы румянец передать, он такой… сексуальный. Я вот совершенно не умею краснеть, а ты делаешь это постоянно.
– Ты будешь раздеваться, потому что я сейчас потушу свет, – оборвала я её, как можно быстрее и, не дожидаясь ответа, дёрнула выключатель ночника.
Аманда в потёмках убрала с кровати ноутбук и стянула с себя брюки.
– Жалко, что твой отец так рано ложится спать. Я хотела в душ. Только не ври, что не чувствуешь запаха этих выделений! Будто рыбой воняет…
– Нет, не чувствую, – честно ответила я. – Это у тебя просто обострено обоняние, так что ложись и спи. Тебе завтра индюшку готовить.
Она залезла под одеяло и прижалась ко мне спиной, как раньше до того, как купила подушку. Это действительно была ночь благодарения, потому что последние недели я мечтала снова спать вот так, ощущая, что я не одна. Может, у меня тоже фобия, как у той собаки.
– Кейти, – тихо сказала Аманда. – Можно я тебе что-то скажу, только обещай, что не будешь плохо обо мне думать?
Всё блаженство сразу испарилось, и даже живот сжался в предвкушение неизвестно чего.
– Ты вот рассказала про собаку. Сейчас же ты рада, что всё так получилось, потому что эта собака была бы подобна младенцу. Так вот, когда у меня кровь шла, я в душе надеялась, что будет выкидыш. Я не могла пойти на аборт сама, а так кто-то за меня решил бы мою проблему.
Мой желудок разлепился, а сердце наоборот сжалось.
– Но, Аманда, ты же так плакала…
– Ну да, мне было и страшно, и… В общем, мне и сейчас страшно – вдруг я много на себя взяла, вдруг я не справлюсь…
Я тут же развернулась к ней и поняла, что порыв был обоюдным – я ли обняла её, или же это она прижала меня к своей груди. Я не решилась её поцеловать, и она не коснулась меня губами даже вскользь. Вот так мы и уснули – обнимая друг друга, сплетая нашими телами тёплое гнёздышко для малыша, который был между нами… Или, чтобы не было двоякого смысла – был с нами, до утра, пока рассвет не заставил нас вновь надеть маски отчуждённости и окунуться в быт.
– Да, я тоже хотела бы, чтобы Кейти была моей сестрой и всегда была рядом, – сказала Аманда на замечание отца про то, что мне не хватает сестры.
Она подняла глаза от пола, но улыбалась не мне, а моему отцу. Я отстранилась от них и пошла доставать тарелки, чтобы сервировать стол. Индюшка вышла великолепной – сочная, не то что моя прошлогодняя. Клюквенный соус Аманда тоже приготовила отличный, а про пирог я вообще молчу. Даже купленный отцом тыквенный хлеб оказался вкусным, или же слова Аманды попали не только на слуховые, но и на мои вкусовые рецепторы. Я бы тоже хотела, чтобы она была всегда рядом… Только я побоялась это сказать. Как всегда…
Вечером Аманда завалилась в ванну, хотя это было глупостью. Горячую ванну беременным принимать нельзя, а от прохладной можно простыть. Но кто переубедит Аманду! Я побоялась зайти к ней в ванну при отце, хотя что тут такого, и всё равно… Я легла на кровать и прикрыла глаза. Воображение у меня, как у любого художника, было великолепным, и я даже вспотела, представляя Аманду в пене подобно Афродите. А потом я уснула, потому что открыла глаза уже утром и поняла, что нахожусь в комнате одна. Я соскребла себя с постели и пошла в душ, поняв, что в таком виде мне нельзя показываться на кухне. Аманда с отцом уже доедали мюсли. Она выглядела странно-возбуждённой, и отец тоже был каким-то не таким. Я поздоровалась и присела на стул.
