Аманда отрицательно покачала головой, продолжая разрезать на половинки собранные во дворе апельсины.
– Это просто сухофрукты так сильно пахнут, а сама индюшка ещё не пропеклась.
Я пожала плечами. Сегодня шеф-поваром была Аманда, а я так, на подсобных работах – сделать пюре с подливкой да поджарить сладкий картофель.
– А вот пирог почти готов!
Аманда решила побаловать нас каким-то одуренным пирогом, поручив мне взбить яйца с сахаром, затем добавить муки с пекарским порошком и залить тестом выложенные в форму клюкву и грецкие орехи. Всё это почти час сидело в духовке и, наверное, тоже вкусно пахло, но запах сухофруктов в брюхе бедной индюшки не победило. В душе я радовалась, что Аманду больше не тошнит, потому что, если верить отцу, и на улице от запахов было бы не спастись. Хотя в День Благодарения спасения искать бесполезно – вся страна пропахла жареной птицей и дурацким тыквенным пирогом, который мы решили заменить клюквенным. Однако отец накануне притащил из пекарни тыквенный хлеб, и нам из вежливости придётся его съесть.
Аманда сполоснула руки, надела прихватку-перчатку и открыла верхнюю духовку, чтобы снять с формы фольгу и увеличить температуру. В который раз я поразилась маминому спокойствию и силе. Уже зная о своей болезни и скрывая от нас отведённые врачом сроки, она затеяла полную перепланировку кухни и косметический ремонт дома, зная, что отец и пальцем не шевельнёт после её смерти. И верно, кухонная утварь оставалась на тех местах, где я оставила её, уехав в университет. Я открыла шкафчик и достала соковыжималку.
– Не могу сидеть и смотреть, как вы тут крутитесь.
Отец встал рядом и принялся выжимать сок из половинок апельсинов. Стало интересно, куда он девает урожай – неужели в мусор? Вот она, проклятая земля обетованная, как литераторы окрестили Калифорнию. Мы не знали, как убить вчерашний день. Аманда стонала после двух часов дороги и отказалась от прогулки к океану, поэтому я не нашла ничего лучше, как отвезти её в центр Стейнбека. Ну что поделать, если мой городок только и славен тем, что был родиной знаменитого писателя и местом действия многих его романов. За два года я так и не пригласила Аманду к себе домой – кому интересна наша деревня, а в винодельни нас всё равно не пускают! На городской печати Салинаса изображено солнце и пашня – больше у нас действительно ничего нет. Кроме апельсинов, конечно. Впрочем, они есть даже в Сан-Франциско. Но когда дерево увешано оранжевыми шарами, его просто необходимо спасти, хотя я и терпеть не могу апельсины.
– Ты только руки поднимать не думай! – закричала я, когда Аманда потянулась к высокой ветке.
Я, наверное, слишком громко кричала, потому что она даже отпрыгнула от дерева.
– Прекрати визжать! – зло отмахнулась Аманда. – Я подумала, что сейчас какая-нибудь дрянь мне на голову свалится. Я ещё спокойно могу поднимать руки, ничего плохого с малышом не произойдёт. Ты там что, тоже стала форумы читать?
В ответ я покраснела и со злостью швырнула в таз очередной апельсин.
– Всё равно не надо. Я сама дособираю. Я лучше понимаю, какие спелые, а какие нет.
Аманда отошла от дерева и, сев в шезлонг, скрестила вытянутые ноги. В руках так и остался сорванный апельсин, и она принялась его чистить.
– Хорошо, что апельсины зимой созревают.
– Почему? – не поняла я.
– Сама подумай, как эти несчастные их собирали. Даже беременная, она ведь тоже работала, да?
– Ты о чём? О “Гроздьях гнева”, что ли? Я сюжет смутно помню.
– Я тоже, но вот последняя сцена меня потрясла, забыть такое невозможно. Это когда она мёртвого ребёнка родила, а потом умирающего от голода мужчину грудью кормила.
– Бред, – ответила я тут же. – Я, конечно, старину Джона уважаю, но ему не повезло, что в начале двадцатого века форумов для молодых мамочек не было. Молоко-то только на третий день приходит, а молозива всего чайную ложечку малыш может высосать.
– Слушай, если ты уже всё лучше меня знаешь, то зачем мы на курсы записались?
Аманда с ожесточением вгрызлась в апельсин, и я улыбнулась, заметив, как перекосилось её лицо.
– Сказала же, что лучше тебя понимаю, какой созрел, а какой пусть висит.
– Да как тут поймёшь! Оранжевый и оранжевый!
– У нас для них всё же солнца мало, это не Сан-Диего, поэтому у самого ствола срывать не стоит – кислятина кислятиной. Вот, держи.
Я протянула ей апельсин, она взяла и тихо поблагодарила. Казалось, она о чём-то глубоко задумалась, и я решила вернуться к сбору апельсинов, чтобы не мешать.
– Вот Роза там в книге без курсов родила, даже почти не заметила….
– Это не она родила, – отозвалась я, слезая со стремянки. – Это Стейнбек так написал. Мужики-то тогда при родах не присутствовали, а у женщины поинтересоваться, наверное, было ниже его мужского достоинства. Я не помню, в каком произведении Джейн Остин была фраза – типа, вы не понимаете женскую психологию, потому что все книги про женщин написаны мужчинами. Ну и, как ты думаешь, мне бы хотя бы десять центов заплатили за работу?
Я с тоской посмотрела в таз и сказала:
– Всё-таки какая на хрен земля обетованная… Столько воды выливаем, чтобы вырастить хоть что-то. Вон индейцы веками жрали свои оладьи из желудей и не думали клубнику выращивать!
– Да ладно тебе! Лучше уж апельсины собирать, чем на ферме пахать… В Канзасе. Откуда они там ехали на своём грузовике?
– Из Канзаса Дороти была в “Волшебнике из страны Оз”, а эти… Да какая разница, всё равно хрен на редьку сменили. Помнишь, из музея плакаты того времени – улыбающаяся блондинка держит в руке артишок? Люблю я плакаты того времени, не то что сейчас мы фотошопим всё, а там акварель не хуже Тулуз-Лотрека.
– Он не писал акварелью, – скривилась Аманда. – Но ты права – произведение искусства, а не то, что мы с тобой делаем.
– Только правды в рекламе, что сейчас, что тогда не было и не будет. Посмотрела бы я, как эта блондинка заулыбалась бы после двенадцати часов в поле под палящим солнцем или на конвейере консервного завода. Достижения! Консервы научились делать! Похоже, они так и людей в консервы закатывали на таком рабском труде. Впрочем, что изменилось-то? Мексиканцы до сих пор землю обетованную вспахивают за гроши.
– А их никто не звал сюда, сидели бы у себя в Мексике…
– Злая ты, Аманда, – я бросила в таз последний апельсин. – Им же детей надо кормить… К тому же, вот ты ведь не хочешь ни дома убирать, ни клубнику собирать, а кто это будет делать?
– Знаешь, я и налоги не хочу платить, чтобы их содержать!
– Опять ты не права. Ты ничего не изменишь – одного нелегала выкинешь из страны, десять приползут. Так лучше пусть их дети сыты и здоровы будут, да образование получат наравне с нашими, потому что нашим детям с ними бок о бок жить.
– Это тебе отец в голову вбил? – Аманда уже доедала апельсин, и было непонятно, из-за чего перекошено её лицо: из-за кислого сока или моих слов. – Права геям, которые налоги ваши не тратят, вы давать не хотите, а вот всяких нелегалов готовы спонсировать. Ты почитай, сколько наших собственных детей голодает! Ты вот отнесла еду бедным в этом году?
Я кинула ещё пару апельсинов в таз и подняла его.
– Отец каждый год жертвует на благотворительный обед. И вообще, он двадцать лет волонтерил в пожарной команде.
Я прошла в дом, оставив Аманду во дворе одну. Отец на диване читал газету.
– Похоже, в журналистике действительно кризис, и правильно, что газеты закрывают. Читать абсолютно нечего.
– Папа, включи компьютер и читай что угодно. Выброси ты этот местный мусор – чего там могут написать из того, что тебе кассир ещё не рассказал?
– Вот тут статья есть о том, какая смесь лучше. Может, твоей подруге будет интересно?
– Папа, она грудью собралась кормить. Материнское молоко лучше самой дорогой биологически чистой смеси.
– А вы завтра когда собираетесь уехать? – спросил отец, отложив в сторону газету, и я поняла, что все предыдущие реплики были прелюдией к этому вопросу. Он стал вдруг каким-то совсем грустным.
Я поджала губы и ответила:
– Мы утром поедем на океан рисовать. Нам надо на этой неделе сдать пейзаж по живописи.
– Возьмёте меня с собой?
Я поджала губы ещё сильнее, зная, что Аманда не терпит посторонних во время работы, но не могла подобрать нейтральных фраз для отказа. И вдруг услышала голос Аманды и, обернувшись, увидела её стоящей подле балконной двери, как обычно, с рукой на животе.
– Конечно, Джим, поедем все вместе. Кейти хочет побыть вместе, раз на Рождество она едет со мной в Рино.
– А может всё-таки не стоит ей ехать? – спросил отец, будто меня вообще не было рядом. – Ты захочешь побыть с женихом, Кейти будет только мешать.
– Нет, всё нормально. Он только на один день прилетит. У него очень много работы, – не краснея, соврала Аманда.
Это дурацкая ложь пришла на ум обеим одновременно. Все два часа дороги Аманда с каменным лицом смотрела в окно на выжженные горы, с нетерпением ожидавшие зимних дождей. Она то и дело нервно сжимала пальцы, распластанные на заметно выросшем за неделю животе.
– Тебе действительно так важно, что подумает мой отец? – спросила я, не отрывая взгляда от дороги.
– Нет, не важно, – ответила Аманда очень тихо. – Я просто боюсь, что он помешает нашему с тобой общению. Ну типа я такая непутёвая, что буду оказывать на тебя дурное влияние, бла-бла-бла, бла-бла-бла… Ну ты же знаешь, как родители умеют.
– Так давай… – начала я и осеклась, боясь толкать Аманду на вранье, но она сама закончила мою фразу.
– У меня ведь кольца нет, не прокатит помолвка.
– Скажем, что у тебя аллергия. Я вон не могу носить кольца, отец это знает.
– Ага, встретились такие две аллергичные, блин…
– Тогда скажешь, что боишься потерять, а страховку на бриллиант вы не оформили.
– Кейти, тебе романы писать надо…
– Тогда скажи отцу, что он учится на восточном побережье и прилетит только на Рождество, тогда вы и объявите о помолвке или… Ну прямо и поженитесь, у вас же в Рино это все в один день можно сделать, а?
– Не хочу врать.
– Но и правду говорить не хочешь! Ну я тоже не хочу врать отцу, но… Это только на три дня вранье.
Отец снова взял газету и попытался начать читать, а мы пошли на кухню мыть апельсины. Проведя всё утро на кухне, мы не планировали покидать её до обеда. Теперь уже втроём. Было приятно видеть отца при деле, а не сгорбившимся на диване. Отец протянул полный стакан Аманде:
– Ты непроцеженный пьёшь? – Аманда кивнула. – А вот моя жена терпеть не могла мякоть, приходилось дважды процеживать. Получалась прозрачная муть, но ей нравилось.
Аманда приняла из его рук стакан и виновато улыбнулась. Я сжала пальцы. Отец почувствовал напряжение и со вздохом опустился на стул у стола.
– Когда мы родили первого ребёнка, – начал отец, и я наградила его убийственным взглядом, но он его не заметил, потому что изучал рисунок салфетки под вазой с фруктами, – в Сан-Франциско только-только спала волна хиппи, и педиатры стали всех пугать мёдом. Хиппи ведь тоже тогда ратовали за всё натуральное – никакой смеси, только грудное молоко. Однако, дети у них заболевали очень странной болезнью, с судорогами.
– Папа! – не выдержала я. – Не надо страшилок!
– Кейти, дослушай, это вовсе не страшилка, – отец поднял на меня глаза, вынудив меня опустить свои. – Это наша история. Вы все теперь знаете, что детям до года нельзя давать мёд, но каких-то тридцать лет назад никто об этом не знал. Хиппи решили, что сахар – это химия, поэтому воду детишкам подслащивали исключительно мёдом. А в мёде может содержаться ботулотоксин, с которым организм младенца не способен бороться. Врачи зашли в тупик и устроили тогда целое расследование. Они стали пристально изучать, как хиппи за своими детьми ухаживают – так и вышли на медовую воду. Хорошо, что удалось спасти малышей. Ладно, не слушайте меня, вы всё теперь сами со своим интернетом знаете и без врачей.
Аманда сумела не ответить. Но слишком уж шумно открыла духовку, чтобы достать пирог. Отец помог перевернуть его на блюдо клюквой вверх, а потом они вместе достали индюшку, а я зачем-то буркнула:
– Осталось только индейцами вырядиться…
– Помнишь, – оживился отец. – У тебя отличная фотография есть в костюме индейца со спектакля в третьем классе, кажется. Надо поискать...
– Не надо!
Я не понимала, почему у меня вдруг резко испортилось настроение. Даже не хотелось пробовать ароматное чудо – хотелось запереться в комнате, как в детстве. Но тут я почувствовала на плече отцовскую руку. Оказалось, что второй он обнимает Аманду. Мне вновь стало неловко – будто я была в гостях, а не дома. Ну а потом отец сказал:
– Знаешь, жалко, что мы не родили четвёртого ребёнка. Парни росли вместе, и тебе было бы хорошо с сестрой.
Я искоса взглянула на Аманду, вспомнив свои слова о сестринской любви. Но она не глядела на меня, она смотрела в пол.
Глава 20 "Собака"
Аманда просто дура! Ну как можно так поступить за моей спиной?! Если бы я только знала, во что выльется наш пустой ночной разговор, то выпроводила бы её в комнату брата! В центре Стейнбека, кроме консервных банок да грузовичка, смотреть нечего, потому я потащила Аманду в дом, где жил писатель, но тот оказался закрыт, чему я скорее даже обрадовалась, ведь мы сумели попасть в супермаркет не в час-пик и купить всё необходимое для кулинарных изысков Аманды. И всё равно пришлось отстоять приличную очередь, потому что, как бывает перед каждым Днём Благодарения, у всех неожиданно закончились продукты, подчистую – надо, как на случай войны, запастись, ведь завтра магазины не будут работать до самого вечера!
От нечего делать мы решили обследовать гараж, заваленный коробками с вещами братьев, хотя старший брат уже лет так пятнадцать жил отдельно, а другой четыре года назад закончил колледж. Моего ничего не осталось, потому что свои вещи я перед колледжем отвезла в благотворительный магазин. В Древней Греции перед свадьбой невесты приносили свои детские игрушки в дар богине Артемиде. Вот и у меня было такое же своеобразное приобщение к самостоятельной жизни. Рядом не было уже мамы, которая могла меня остановить, сказав, что это память. Впрочем, в отличие от соседей, в наш гараж помещалась хотя бы одна машина. Двух здесь давно не было, а пяти и подавно. Никому не нужный хлам, оставшийся после братьев, отец, наверное, выкинул бы, если б у него хоть до чего-то дошли руки. Хотя, как сказала Аманда, он может и рассматривает вечерами детские вещи. Вырастил троих детей, и в итоге, как все родители, остался один в доме. Умеет же Аманда испортить настроение одной фразой!
Она остановилась около стенки, на которой висели два велосипеда, и опустила руку на одно из седел, будто это был её живот – так же нежно.
– Давай покатаемся по району, пока не стемнело?
– А тебе, разве, можно? – спросила я, хотя и была уверена, что кататься ей ни в коем случае нельзя.
– А чем это отличается от тренажёра? Наоборот мышцы подкачаю. Легче рожать будет. На этой неделе мы пропустили всю аква-йогу. И вообще я хорошо катаюсь, так что не упаду. Я читала в блоге у одной мамы, что она до сороковой недели ездила на велосипеде.
