– Это тебе заесть обиду, – сказала она. – Я теперь должна заботиться о своей девушке.
Хотелось сказать гадость, но я промолчала – вдруг Аманда просто шутит, а не острит. И так настроение было поганым, зачем портить его ещё больше?! Я взяла булку и начала жевать, сосредоточенно глядя перед собой. Так мы и дошли до машины. Молча. А, быть может, Аманда что-нибудь и говорила, только я не слышала и даже ни о чем не думала.
– Я не пойду с тобой, – сказала я, когда Аманда остановила машину перед медицинским офисом. – Я очень хочу спать, я подремлю здесь.
Она кивнула и вышла. Я смотрела ей вслед, осознавая, что совершенно не понимаю эту женщину. Она уже не была той девочкой, с которой я прожила бок о бок аж целых два года. Я закрыла глаза и попыталась ни о чем не думать, но гадкое воображение рисовало тот страстный поцелуй на Хэллоуин. Прошло уже три дня, а я продолжала ощущать его на своих губах.
– Эй, ты что, серьёзно уснула?
Я открыла глаза и тряхнула головой. Аманда бросила на заднее сиденье пакетик с пастой и новой зубной щёткой и села на водительское сиденье.
– Ты целый час проспала… Мы же со всеми экзаменами расквитались, осталось только выслушать завтра приговор по живописи, так почему ты не спала сегодня?
– Не знаю, – ответила я тихо. – Мне мама снится последние дни…
Аманда поджала губы и сделала серьёзное лицо, а потом сказала:
– Знаешь, папе твоему мы не будем говорить, что мы лесби, ладно?
Я кивнула.
– Да, и твоей маме тоже. Ей одной новости хватит.
– Это уж точно, – вздохнула Аманда. – Слушай, а когда ты нитью зубы чистишь, у тебя кровь идёт?
Я отрицательно мотнула головой.
– А у меня последнее время вся нить в крови. Врач мне сказала, что это гормональное из-за беременности, но всё равно надо бороться. Дала пасту с триклозаном… Так что если хочешь, тоже можешь ей пользоваться, она против бактерий...
– Зачем? У меня и так всё нормально.
Аманда завела машину, пристегнула ремень и выдала:
– Ты знаешь, что автор музыки к балету “Щелкунчик” был геем, но это никак не влияет на то, что каждое Рождество мы ходим на его балет.
– Это ты из своей книги почерпнула? – зло спросила я.
– Да нет, из интернета…
Теперь настал мой черёд включить в машине стерео.
Глава 17 "Филия"
Я ненавидела субботы за то, что они начинались с уборки. Пока мы пытались создать хоть какое-то подобие порядка в нашем вечном творческом хаосе, в прачечной крутились стиральные и сушильные машины, поэтому после тесного общения с пылесосом и со шваброй нас ждало самое интересное – разбор выстиранной одежды. Стало холодать. К тому же, мы вставали рано, чтобы выгулять собаку, поэтому теперь занимались ещё и поиском пары для носков, что с детства давалось мне с большим трудом.
– Ну что за наказание! – закричала Аманда.
Я подняла голову в полной уверенности, что увижу в её руке одинокий носок. Однако на полу лежала груда купленных на прошлой неделе кофт для беременных. Она подняла одну и ткнула меня носом в жирное пятно, красовавшееся чуть ниже груди.
– Я ведь их только один раз надела, – Аманда плюхнулась на диван, и тот мягко пропружинил под ней. – Я что, теперь всегда буду есть, как свинья?
Она смотрела на меня вопросительно, будто вопрос не был риторическим и требовал от меня немедленного ответа. Я села на пол и принялась рассматривать пятна.
– Ну что ты хочешь, – улыбнулась я, вспомнив, как вчера мы купили багет, и она довольная стряхивала с живота крошки. – Это ведь один из признаков настоящего беременного живота. Дальше будет только хуже. Скоро совсем не сможешь придвинуться к стойке и нагнуться над тарелкой. У меня где-то пятновыводитель был, давай ещё раз постираем.
– Всё-таки дебилы эти дизайнеры. Если знают, что в этом месте все кофты пачкаются, то зачем делать их однотонными? Использовали бы ткань в разводах, чтобы пятна не были заметны!
– Ты купила пока только три футболки. В следующий раз будем искать с какой-нибудь картинкой или же эти покрасим “тай-даем”.
– Ага, ну прямо хиппи из меня сделаем! Возвращение к истокам, мать их…
Точно-точно… Я заметила, что Аманда стала более женственной, что ли. Даже с учётом того, что волосы сильно отросли, а рыжая краска так до конца и не смылась, каблуки она забыла в кладовке и не делала больше макияж. Даже походка изменилась. Она будто не шла, а плыла – голова высоко поднята, плечи отведены назад, шаг размеренный, не быстрый, будто цель её затерялась в вечности и спешить нечего.
– Знаешь, – сказала вдруг Аманда, – я хочу пойти в аптеку и купить поддерживающий пояс. Так тяжело ходить, будто живот вдруг стал весить очень много.
– Ещё бы! Ты же одиннадцать фунтов набрала! – воскликнула я, поднимая взгляд от футболки.
– Доктор сказал, что это мало…
Но я её не слушала, я смотрела, как она расчёсывает отросшими ногтями живот. Ногти у неё перестали ломаться – наверное, помогал кальций в витаминах для беременных. Я посмотрела на свои спиленные под корень ногти. Они не то что совсем не росли, но постоянно ломались, потому что я не могла приучить себя рисовать в перчатках. Тяжело вздохнув, я решила лучше смотреть на живот Аманды – благо не надо было даже задирать голову, живот висел ровно против моих глаз. Я впервые заметила, что пупок просвечивает сквозь ткань, и не могла понять, как же это возможно. Да, я прекрасно знала, как он сейчас выглядит. Принимать вместе душ я больше не решалась, но в душевой спортивного клуба могла без зазрения совести рассматривать Аманду. Так здорово наблюдать, как живот надувается подобно шарику. Как только кожа не лопается!
– Ты куда смотришь?
Я тряхнула головой и, кажется, даже покраснела, а потом всё-таки решила сказать правду:
– Пытаюсь понять, что случилось с твоим пупком.
Аманда улыбнулась и задрала кофту, чтобы я увидела линию, идущую от пупка вниз. Настолько яркую, будто её нарисовали тёмной хной, а сам пупок напоминал теперь расплющенный завиток мягкого мороженого. Он полностью вывалился наружу и растянулся в стороны.
– Интересно, что будет дальше? Он что, полностью исчезнет? – спросила я.
Аманда пожала плечами и стала чертить ногтем круги вокруг пупка, а затем ещё сильнее сплющила его подушечками пальцев.
– А я вот думаю, что было бы, будь у меня пирсинг. Дырка бы тоже растянулась?
– Наверное, заросла, – предположила я. – Пару лет назад я сняла серёжки и забыла про них на месяц. Одна дырка заросла, пришлось снова прокалывать… Дома, иголкой отец сделал, брр…
– Не, хорошо, что у меня пирсинга не было. Ой, что это…
Улыбка сползла с лица Аманды, и я придвинулась ближе, чтобы рассмотреть то, что она пыталась мне показать. Какие-то розовые полосочки, расположившиеся ближе к бедру, там где она только что чесала…
– Ты расчесала просто. Смотри, какие у тебя ногти, как у кошки!
– Я чешу, потому что чешется, – прошептала Аманда.
Лицо её оставалось серьёзным, и я тоже перестала улыбаться, пытаясь понять, какую очередную бяку нашла её больная фантазия.
– Погугли, как выглядят растяжки, – почти что приказала Аманда.
– Растяжки? Какие растяжки в двадцать три недели?!
Она так на меня глянула, что поспешила взять со стола телефон. Поиск выдавал страшные картинки, которые мой трезвый ум решил не показывать Аманде. Я прокручивала экран за экраном, не поднимая взгляда на беременную подругу, и старалась придать лицу беззаботное выражение. Найдя наконец более-менее безобидную картинку, я подсела к Аманде на диван, держа фотографию в нижней части экрана, чтобы та полностью не показывалась. Мой палец скользил по тексту:
– Говорят, что первые растяжки можно убрать, если начать мазать кожу специальным кремом. Ещё рекомендуют пить много воды, но ты и так пьёшь. И есть клубнику, голубику, орехи, семечки, брокколи… Мы всё это едим…
– Вот именно, – перебила меня Аманда. – А они появились!
– Мы же кремом не начали мазать. Вот пойдём в аптеку за твоим поясом и крем купим. И прекрати чесать!
– Не могу! Не представляешь, как чешется!
– У меня есть крем от экземы. Я постоянно мажу им руки после краски. Давай…
– Нельзя! – отрезала Аманда.
– Почему нельзя? Он же натуральный, из овса… Зуд сразу снимет. Ну?
Она ничего не ответила, и я прошла в ванную комнату, чтобы вытащить из шкафчика тюбик, но всё же пробежала глазами предупреждение, и удивилась, что не оказалось стандартной фразы, которую помещают на всех лекарственных средствах – беременные и кормящие должны проконсультироваться с врачом перед использованием. Я закрыла браузер от греха подальше и сунула телефон поглубже в карман джинсов. Аманде же дала в руку крем, повернув стороной с мелким текстом. Конечно, она тут же начала его читать.
Она теперь на всех упаковках читала мелкий текст, и наши походы в магазин стали часовыми. Хотя её можно было понять. Пару раз мы обнаружили просроченные молочные продукты. Менеджер дико извинялся и даже отпустил нам йогурты бесплатно, но радость была не полной – слишком много мелкого текста, помимо обычной информации о возможных аллергенах, обнаружилось на привычных нам продуктах. Аманда целую ночь штудировала сайты про здоровую пищу, и наш бюджет теперь трещал по всем возможным швам из-за покупки только биологически чистых продуктов, якобы чистых… Потому что я сразу вспомнила экскурсию по винодельне в Напе. Экскурсовод объяснила, почему их вина не проходят сертификацию – они не пользуются никакими удобрениями, но отпугиватели птиц вкопаны в землю на железных столбах! Только убеждать в чём-то беременную подругу было бесполезно, и я сдалась, даже не начав борьбу.
– Намажь мне сама, – попросила Аманда. – Вдруг я что-то пропущу.
Мои пальцы осторожно скользили по выпуклому животу, не пропуская и миллиметра покраснения.
– Помогает? – спросила я, но вздрогнула, поймав взгляд Аманды.
– Тебе говорили, какие у тебя нежные руки? – прошептала она каким-то не своим голосом.
Я отдёрнула руку и поспешила закрыть тюбик.
– Нет, – буркнула я. – Мои руки никого никогда не интересовали.
– Расскажи о своём первом парне.
Я стиснула крем до боли в пальцах и подняла на Аманду глаза. Она не смотрела на меня, она рассматривала живот, блестящий там, где я втёрла в кожу крем.
– Зачем? Ничего интересного. Он не был капитаном футбольной команды. Он играл на саксофоне в школьном оркестре.
– Вау! – Аманда подняла на меня глаза. – Творческая натура.
– Скорее одинокая. Он всю школу комплексовал из-за акцента. Они приехали из Сербии, когда ему было тринадцать. Говорят, в этом возрасте уже не научиться правильно говорить.
– Глупости! Сравни техасца с жителем Нью-Йорка, диалект на диалекте – правильного американского произношения не существует как такового. Уж тут в Калифорнии нашёл, от чего комплексовать.
– Ну он ещё стеснялся, что мать дома убирает… Там много всего было. Наверное, поэтому он и обратил на меня внимание, я тоже постоянно искала в себе недостатки… Особенно после смерти мамы. Мне почему-то казалось, что я тоже обязательно заболею раком и умру, причём прямо сейчас. Любви между нами не было, мы просто скрасили одиночество друг друга, потому что больше никому не были интересны.
– Знаешь, у греков было несколько типов любви, – изрекла Аманда, забравшись с ногами на диван, чтобы прислониться к стене. – Эрос, филиа, агапэ и сторгэ. Эрос – это восторженная влюблённость, телесная и духовная страсть, тяга к обладанию любимым человеком. Это страсть больше для себя, чем для другого, в ней много я-центризма. Это как бы страсть по мужскому типу, страсть в ключе пылкого юноши или молодого мужчины. Она бывает и у женщин, но гораздо реже. Филиа – любовь-дружба, более духовное и более спокойное чувство. По своему психологическому облику она стоит ближе всего к любви или влюблённости девушки. У греков филиа соединяла не только влюблённых, но и друзей. Агапэ – альтруистическая, духовная любовь. Она полна жертвенности и самоотречения, построена на снисхождении и прощении. Это любовь не ради себя, а ради другого, в отличие от Эроса. Она похожа на материнскую любовь, полную великодушия и самоотверженности. У греков, особенно, во время эллинизма, Агапэ была не только любовным чувством, но и идеалом любви к ближнему. Сторгэ – любовь-нежность, семейная любовь, полная мягкого внимания к любимому. Она росла из естественной привязанности к родным. Ну, и что ты чувствовала к этому сербу? – оборвала она вдруг свою лекцию.
– Говорю же, ничего я не чувствовала к нему.
– Нет, мы ко всем что-то чувствуем. Но когда мы говорим просто “любовь” – это слишком обобщенно. Не просто так умные греки разложили всё по полочкам.
– Тогда, наверное, А… Как её, ну та, будто у матери и ребёнка…
– Агапэ, – подсказала Аманда.
– Ну, да. Мне казалось, что я защищаю его от внешнего мира, как я не смогла защитить свою мать. А может просто гормоны играли…
– И что вдруг случилось с твоими гормонами? Почему ты перестала встречаться с парнями? У вас что-то не так в постели было?
– Да нормально всё было. Наверное, нормально. Ну как у всех… Мне просто никогда это особо не было нужно. Всегда он был инициатором, и никогда – я. Даже радовалась, когда у меня были месячные. Отличная отмазка от секса. Наверное, я обрадовалась, когда он уехал. Вообще я им очень горжусь. Он сумел поступить в хороший колледж, да ещё и грант получил.
– А ко мне ты что испытываешь?
Вопрос был задан простым, будничным тоном, будто Аманда спросила, какая сегодня погода, или какую кофту ей надевать... Ноги мои подкосились, и я была рада, что комната у нас была небольшой, и я смогла сесть в кресло.
– К тебе? – едва слышно переспросила я.
– Ко мне, – спокойно повторила Аманда. – Ты сказала, что любишь меня, когда я только сделала тест, поэтому всю эту беременность пройдёшь со мной. Ты сказала, что любишь, как сестру, но и к сестре любовь может быть разной, если верить грекам. Что ты чувствуешь ко мне? Надеюсь, что не Агапэ… А то иногда мне кажется, что ты мне мать, – это она добавила как-то даже зло.
Я сжала пальцы в замок, не зная, что ответить.
– А, может, я не способна испытывать что-то большее. Может, это моё предназначение...
Я оборвала фразу, потому что не знала, как умно её закончить.
– А вот мне ближе Филиа. Мне хорошо с тобой, спокойно, я могу говорить с тобой на любую тему. Но при этом мне хочется тебя обнять. У меня всю жизнь была повышенная тактильная восприимчивость, а мама никогда этого не понимала. Она не хотела, чтобы я висела на ней прилюдно, а мне просто было необходимо чувствовать её тело рядом. Мне мало говорить. Я, наверное, по темпераменту ближе к южным народам, это у белой расы слишком большое личное пространство. Ты вот тоже дёргаешься, когда я пытаюсь к тебе прижаться, да даже просто взять тебя за руку. Тебе что, противно?
– Нет, просто… Ну это как-то…
– Что? – перебила меня Аманда. – Если бы мы жили среди греков, никто бы не обратил на это внимания, а тут… Ты сразу все переводишь…
– Я перевожу? – я не выдержала и сорвалась на лёгкий крик. – Ты сама назвала это игрой в лесби. Так что, это не игра? Ты действительно…
– А если и да, то что? Если мне хочется тебя обнять. Понимаешь, именно тебя, а не другую женщину. Может, у меня гормоны сейчас зашкаливают…
