И теперь в банке Государя Ротшильда хранятся его Герцена капиталы.
Так что и на этот скромный лондонский домик хватило. Вместе с розами и плющом.
И отвратительным запахом с Темзы.
В сегодняшней «Таймс» было не только про чудовищный запах и новую канализацию. Уважаемая газета зачем-то писала о Дне рождения русской императрицы. И о том, что царские дети запустили в честь нее бумажный монгольфьер.
Нашли, о чем писать ей-богу!
Консервативное направление «Таймс» никогда не нравилось Александру Ивановичу. Однако, если ты лондонец, как же ты можешь не читать главную британскую газету?
— Ник, ты ведь читал сегодняшнюю «Таймс»? — спросил Герцен Огарева.
— Конечно, — кивнул Николай Платонович.
— Там про этого мальчика…
— А! Великий князь Александр Александрович тринадцати лет, — усмехнулся Ник. — Чудо-ребенок нашего революционера на троне.
— Николай Александрович там тоже упоминается.
— Это не он, — сказал Огарев. — Ну, они же пишут. Монгольфьер придумал и смастерил его младший брат.
— Давай пока не будем о возрасте. Факт номер один. Великий князь Александр Александрович сыграл в библиотеке Коттеджа, а потом на семейном вечере, музыкальную пьесу, которую никто раньше не слышал, и приписал ее Бетховену.
— Говорят, так себе сыграл, — заметил Огарев.
— Гораздо лучше, чем можно ожидать от мальчика, который занимается фортепьяно меньше года. Но не в этом дело. А в том, что пьеса совершенна, очаровательна, никому не известна, и теперь ее играет весь Петербург.
— Юный гений, — хмыкнул Огарев. — Это у них такой проект по восхвалению царских детей.
— Пьеса-то откуда взялась, Николя?
— Кто-то написал подражание Бетховену и попросил исполнить Великого князя, -предположил Огарев.
— Блестящее подражание Бетховену! И почему Александра, а не Николая? Это же им не выгодно. Если все это правда, Саша начинает затмевать старшего брата.
— Цесаревич, говорят, не любит фортепьяно.
— Ну, написали бы пьесу для трубы. Ник, тебе не кажется, что все это слишком сложно? — спросил Герцен.
— Может быть, — пожал плечами Огарев.
— Факт номер два. Великий князь записал в альбом своей тете Александре Иосифовне четверостишие достойное пера, по крайней мере, Алексея Толстого. Если не Пушкина.
— Там перебой ритма в последней строке, — заметил Ник. — Так что не Пушкина. Александр Сергеевич в его возрасте и не такое писал.
Герцен печально посмотрел на друга детства. Стихи Огарева он печатал регулярно, но прекрасно знал им цену. Они были, конечно, идеологически выверенными, но поэтом Ник был посредственным.
— Вот именно, что Александр Сергеевич, — заметил Герцен.
— Кто-то за него пишет, — предположил Огарев.
— Кто? У тебя есть кандидатуры?
— У него необычная эстетика, — заметил Ник.
— Вот именно! Похожего ничего нет.
— Знаешь, «Мария», «Балаган» и «Никогда я не был на Босфоре» — словно написаны разными людьми.
— Да, последнее отличается. Но сравни «Бориса Годунова» и «Египетские ночи».
— Не столь различны, — сказал Огарев.
— «Мария» — видимо, более раннее. Год держал в столе, а потом придумал музыку и решил исполнить к маменькиным именинам. В любом случае друг от друга они отличаются меньше, чем от всего, что нам известно.
— Романс, как романс, — поморщился Ник.
— Это не романс, это молитва.
— Ну, это меня как раз нисколько не удивляет. Обычное романовское ханжество. Про Александра Александровича еще рассказывают, что он в церкви стоит, не шелохнувшись, не смеется, не отвлекается и истово крестится, как какой-нибудь раскольник, только что тремя пальцами. И еще удивляется, почему секулярные придворные под «Достойно есть» на коленях не стоят.
— «Балаган» — тоже ханжество? — поинтересовался Герцен. — Про сердце, которое «хранит все горести земли»?
— Нет, это не ханжество. Это Радищев.
— «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала», — процитировал Герцен. — Думаешь, он хранит под подушкой «Путешествие из Петербурга в Москву»?
— Можно поверить, судя по тронной речи, произнесенной в присутствии Анны Тютчевой, — заметил Огарев.
«Тронная речь» у друзей уже была. Собственно, Анна Федоровна записала ее по памяти, вернувшись в свою фрейлинскую келью. И послала папеньке-поэту. А папенька поделился с другом Аксаковым, а Аксаков с Тургеневым. А уж Тургенев им с Огаревым просто не мог не послать.
— С сельским обществом он хватил! — сказал Герцен. — Но спишем на юношеский максимализм.
— Рано даже для юношеского максимализма, — сказал Николай Платонович. — Был бы он хотя бы лет на пять постарше.
— А, сколько тебе было, когда мы с тобой присягнули служить свободе на Воробьевых горах? — спросил Герцен.
Они тогда сбежали от отца Герцена и гувернера Огарева. Был закат, блестели купола, город широко раскинулся под горой, дул свежий ветер.
Друзья постояли и вдруг, обнявшись, поклялись перед всею Москвой пожертвовать жизнью ради этой борьбы.
— Столько же! — воскликнул Ник. — Как я мог забыть!
— А мне — пятнадцать, — улыбнулся Герцен.
— Какое странное совпадение! Им тоже тринадцать и пятнадцать, и зовут их: Саша и Николай. Только вряд ли у принцев те же цели.
— Цели, в общем ясны, — сказал Герцен. — По крайней мере, Александра Александровича. И под большей частью трудно не подписаться. Ник, с чем мы имеем дело?
— С чем имеем дело? — усмехнулся Огарев. — Ты думаешь, что он новый Петр Великий? Это смешно! Ты его переоцениваешь! Он только всякую ерунду изобретает. Монгольфьер? Песенки? Еще, вроде, какое-то средство для волос. Новый способ игры в спиритов? Подделка под Бетховина? Да! Еще довольно варварская история про каких-то японцев.
— Ему тринадцать лет, — заметил Герцен. — Первые потешные полки Петр учредил в четырнадцать.
— Это верно, только он не старший брат, — сказал Огарев.
— Петр Великий тоже не был старшим братом.
— Что нас ждет, по-твоему? — поинтересовался Ник. — Вариант Петр и Иван? Или Константин Николаевич и Александр Николаевич?
— Скорее, второй, — предположил Герцен. — Николай Александрович — не Иван. До последнего времени умницей и надеждой был он.
Герцен подошел к фортепьяно и заглянул в ноты.
— Это не «К Элизе», — заметил он.
— «К Элизе» даже англичане выучили! — хмыкнул Огарев. — Это «Балаган».
Ник коснулся руками клавиш, заиграл и начал напевать:
Вели мне, Боже, все стерпеть. Но сердцу не вели.
Оно хранит уже теперь все горести Земли.
И разорваться может враз, и разлететься врозь.
Оно уже теперь, сейчас — почти разорвалось...
* * *
В четверг Саша получил очередное письмо от Елены Павловны.
Сломал печать с затейливым рисунком.
Из альбома с гербами родственников Саша уже знал, что гусеницы лапками вверх — это никакие ни гусеницы, а оленьи рога. Что они делают на гербе королевства Вюртемберг, откуда происходила Мадам Мишель, Саша пока не понял: то ли там в лесах водились олени, то ли еще почему.
«Милый Саша! — писала Елена Павловна. — Я нашла для тебя студента-медика. Мне его порекомендовал Николай Иванович Пирогов. А ему — профессора Московского университета, почетным членом которого он является. Его протеже готов приехать в августе в Петербург, чтобы стать твоим учителем».
Из Москвы! А в Питере что ли нет?
На экскурсию ему захотелось в Петергоф!
И Саша погрузился в размышления, как бы это двоюродной бабушке повежливее ответить.
«Любезная Елена Павловна! — написал он. — Я безмерно уважаю академика Пирогова и его рекомендации. Однако приглашение студента из Москвы потребует дополнительных расходов. Как минимум, если я приглашаю человека, я должен ему оплатить жилье. Сколько стоит аренда квартиры в Петергофе? И сколько он берет в час?
Как зовут этого московского гения?
Нет ли подходящих кандидатур в Петербурге?»
«Милый Саша! — ответила Елена Павловна. — О деньгах не беспокойся. Я оплачу ему аренду квартиры. Это сущие копейки! Берет он 50 копеек в час. Можно найти дешевле, но будет ли это лучше?
Молодого человека зовут: Склифосовский Николай Васильевич.
Ему 22 года. Он из Херсонской губернии. Окончил с серебряной медалью гимназию в Одессе. Потом поступил на Медицинский факультет Московского университета. Перешел на четвертый курс. Один из лучших студентов».
В общем-то, после ФИО Елена Павловна могла уже ничего больше не писать.
«Любезная Елена Павловна! — ответил Саша. — Спасибо Вам за отличную рекомендацию! Я согласен. Когда Николай Васильевич будет в Петергофе, и мы сможем познакомиться? Оплату его квартиры в перспективе постараюсь взять на себя. Можно его в какой-нибудь питерский медицинский университет перевести?»
Встречу со Склифосовским запланировали на начало августа.
Июль подходил к концу, и можно было подвести некоторые итоги.
Пошли первые продажи шампуня. Реализацией занимался Илья Андреевич прямо в своей аптеке, адрес которой был написан на пакетиках, на оборотной стороне. Рекламу выставили прямо в окне, просто рукописный плакат пока без картинки: «Величайшая потребность века! Английское средство для мыться волос — шампунь. Восторженные отзывы первых красавец Санкт-Петербурга! Всего 25 копеек».
Цена, конечно, была высокая, но Саша поначалу и не рассчитывал на большие продажи. Если очень туго пойдет — можно скинуть. С каждого пакетика партнеры получали 10-15 копеек прибыли.
Илья Андреевич присылал отчеты за каждый день. Саша подумывал, конечно, не наслать ли на него ревизию и не сделать ли контрольную закупку. Но решил, что на первых порах взаимное доверие между партнерами важнее возможных финансовых потерь.
Деньги договорились делить, когда наберется хотя бы рубль чистой прибыли.
Инструкцию по изготовлению китайских фонариков он отправил аптекарю на следующий день после маменькиного ДР. Здесь надо было торопиться. Собственно, 28 июля в «Санкт-Петербургских» ведомостях был опубликован репортаж с мероприятия с иллюстрацией с изображением его и Никсы, запускающих фонарик, и подписью: «Цесаревич Николай Александрович и Великий князь Александр Александрович запускают бумажный монгольфьер».
Партнер мысль понял, подсуетился, и уже на следующий день в окне аптеки красовался еще один рекламный плакат с вырезкой из газеты. «Светящийся бумажный монгольфьер «Небесный фонарик», всего 15 копеек».
Саша хотел, было, честно назвать продукт «китайским фонариком», но партнер утверждал, что «монгольфьер» пойдет лучше, и Саша решил, что аптекарь лучше знает рынок.
Себестоимость фонарика составляла 7 копеек, то есть прибыль 8 копеек с экземпляра. Зато из-за бесплатной рекламы в «Ведомостях» партнеры ожидали лучших продаж.
В тот же день, 29 июля, Саша написал очередную заявку на привилегию.
Две относительных удачи из многочисленных попыток. Зависли оба проекта авторучек, завис велосипед, зависли телефон с радио, которые он набросал, еще не вполне осознавая серьезность ситуации. Завис пенициллин.
Зато в народ пошел Бетховен, Щербаков и история ронинов.
А также, конечно, инновационный способ вызова духов. Тетя Санни утверждала, что весь Петербург перешел со стучащих столов на вращающиеся блюдца.
При этом объем корреспонденции рос как снежный ком. И Саша подумал, что еще немного, и он будет с утра до вечера исключительно отвечать на письма, забросив и французский, и «Путешествие», и купанье в Финском заливе, и прогулки на ландо.
И он всерьез задумался насчет секретарши. Все-таки секретарь его как-то не очень прикалывал.
Секретарша представлялась ему румяной голубоглазой блондинкой с толстой косой примерно до того места, где даже у барышень кончается часть тела с благородным названием «спина».
Почему-то была зима, оттепель, барышня прятала ручки в меховой муфточке, а потом, изящно изогнувшись, грациозно счищала мокрый снег с каблучка.
Зондировать почву на эту тему у Гогеля он не решился, а потому просто записал в своем дневнике: «Отвечал на письма от Ильи Андреевича и Елены Павловны. Еще немного, и я разгибаться не буду от корреспонденции.
Нужен секретарь.
Интересно, секретарша обойдется дешевле секретаря?
Можно дать объявление. Что-то вроде: «Великому князю Александру Александровичу требуется секретарша. Золотая или серебряная медаль женской гимназии или Института благородных девиц. Танец с шалью с губернатором на выпускном балу. Умение изъясняться и вести переписку на четырех языках: русском, английском, французском и немецком. Английский свободно. Аккуратность, исполнительность, работоспособность»».
Саша задумался не прибавить ли про приятную внешность, интенсивность румянца и длину косы. Но передумал. Мало ли у кого, какие представления о приятной и неприятной внешности. Не хочется заранее отсеивать подходящих кандидаток.
Когда Гогель читал его запись, Саша с интересом наблюдал, как брови гувернера ползут вверх.
— Александр Александрович, это не принято! — отрезал он.
— Почему? У меня действительно очень много переписки. Нужна помощница.
— Помощник, — вздохнул Гогель. — Может быть.
— Но барышни аккуратнее, — заметил Саша. — И наверняка дешевле.
— Ну, кто же отдаст на это свою дочь?
— Чем это хуже, чем фрейлина?
— Фрейлины служат августейшим дамам.
— Угу! А августейшие мужи их, наверное, в глаза не видят.
— Александр Александрович, вам еще рано думать об этом!
Саша вздохнул.
— А я думаю, что был бы конкурс, Григорий Федорович.
Четверг так и закончился на этой грустной ноте.
Зато пятница началась просто замечательно. А именно: рядом с Сашиной кроватью утром стояла гитара.
Не дрова! Даже по виду это были совершенно очевидные не дрова. Черный гриф с позолоченными колками, светлые струны — если не серебряные, то посеребренные точно, вокруг резонаторного отверстия — черная розетка с растительным узором, мостик для крепления струн с изящным изгибом.
— Это от государыни, — пояснил Гогель.
Саша начал настраивать и понял, что и звук — не как у дров.
— Царская гитара! — сказал Саша. — Была бы скрипка — сказал бы, что Страдивари. Но он гитар почти не делал. Даже не знаю, как мамa благодарить.
Утром было пасмурно, так что купаться не пошли, и Саша полдня восстанавливал свой старый репертуар. Записывал по памяти тексты и отчасти вспоминал, отчасти подбирал аккорды.
«Марию», не мудрствую лукаво записал прямо в дневник, но Гогель воспротивился: не место. Так что пришлось перейти на листочки.
После обеда он сбежал к Никсе и испытывал песни на нем, тем более, что у Григория Федоровича от постоянного бренчания явно начали сдавать нервы. Даже Володька сник, хотя был готов простить спасителю примерно все.
Никса к бренчанию относился вполне положительно, особенно, когда оно выливалось во что-то осмысленное.
Больше всего Саша помнил все-таки из Щербакова, хотя решил, что и из Высоцкого, хотя и мало, но вспомнит. И даже из Окуджавы.
К вечеру субботы подушечки пальцев левой руки пришли в полную негодность: в них образовались глубокие горизонтальные вмятины от струн. И играть стало откровенно больно.
Саша знал, что в конце концов они загрубеют, и все снова будет в порядке, но не помнил правильной тактики для начинающего гитариста. Как лучше: переждать или долбить дальше.
Пришлось переждать, поскольку пришло письмо от Елены Павловны по поводу художника. И он сломал очередную печать с тремя оленьими рогами.
«Милый Саша! — писала Мадам Мишель. — Мне рекомендовали студента второго курса Санкт-Петербургской Академии художеств.
Так что и на этот скромный лондонский домик хватило. Вместе с розами и плющом.
И отвратительным запахом с Темзы.
В сегодняшней «Таймс» было не только про чудовищный запах и новую канализацию. Уважаемая газета зачем-то писала о Дне рождения русской императрицы. И о том, что царские дети запустили в честь нее бумажный монгольфьер.
Нашли, о чем писать ей-богу!
Консервативное направление «Таймс» никогда не нравилось Александру Ивановичу. Однако, если ты лондонец, как же ты можешь не читать главную британскую газету?
— Ник, ты ведь читал сегодняшнюю «Таймс»? — спросил Герцен Огарева.
— Конечно, — кивнул Николай Платонович.
— Там про этого мальчика…
— А! Великий князь Александр Александрович тринадцати лет, — усмехнулся Ник. — Чудо-ребенок нашего революционера на троне.
— Николай Александрович там тоже упоминается.
— Это не он, — сказал Огарев. — Ну, они же пишут. Монгольфьер придумал и смастерил его младший брат.
— Давай пока не будем о возрасте. Факт номер один. Великий князь Александр Александрович сыграл в библиотеке Коттеджа, а потом на семейном вечере, музыкальную пьесу, которую никто раньше не слышал, и приписал ее Бетховену.
— Говорят, так себе сыграл, — заметил Огарев.
— Гораздо лучше, чем можно ожидать от мальчика, который занимается фортепьяно меньше года. Но не в этом дело. А в том, что пьеса совершенна, очаровательна, никому не известна, и теперь ее играет весь Петербург.
— Юный гений, — хмыкнул Огарев. — Это у них такой проект по восхвалению царских детей.
— Пьеса-то откуда взялась, Николя?
— Кто-то написал подражание Бетховену и попросил исполнить Великого князя, -предположил Огарев.
— Блестящее подражание Бетховену! И почему Александра, а не Николая? Это же им не выгодно. Если все это правда, Саша начинает затмевать старшего брата.
— Цесаревич, говорят, не любит фортепьяно.
— Ну, написали бы пьесу для трубы. Ник, тебе не кажется, что все это слишком сложно? — спросил Герцен.
— Может быть, — пожал плечами Огарев.
— Факт номер два. Великий князь записал в альбом своей тете Александре Иосифовне четверостишие достойное пера, по крайней мере, Алексея Толстого. Если не Пушкина.
— Там перебой ритма в последней строке, — заметил Ник. — Так что не Пушкина. Александр Сергеевич в его возрасте и не такое писал.
Герцен печально посмотрел на друга детства. Стихи Огарева он печатал регулярно, но прекрасно знал им цену. Они были, конечно, идеологически выверенными, но поэтом Ник был посредственным.
— Вот именно, что Александр Сергеевич, — заметил Герцен.
— Кто-то за него пишет, — предположил Огарев.
— Кто? У тебя есть кандидатуры?
— У него необычная эстетика, — заметил Ник.
— Вот именно! Похожего ничего нет.
— Знаешь, «Мария», «Балаган» и «Никогда я не был на Босфоре» — словно написаны разными людьми.
— Да, последнее отличается. Но сравни «Бориса Годунова» и «Египетские ночи».
— Не столь различны, — сказал Огарев.
— «Мария» — видимо, более раннее. Год держал в столе, а потом придумал музыку и решил исполнить к маменькиным именинам. В любом случае друг от друга они отличаются меньше, чем от всего, что нам известно.
— Романс, как романс, — поморщился Ник.
— Это не романс, это молитва.
— Ну, это меня как раз нисколько не удивляет. Обычное романовское ханжество. Про Александра Александровича еще рассказывают, что он в церкви стоит, не шелохнувшись, не смеется, не отвлекается и истово крестится, как какой-нибудь раскольник, только что тремя пальцами. И еще удивляется, почему секулярные придворные под «Достойно есть» на коленях не стоят.
— «Балаган» — тоже ханжество? — поинтересовался Герцен. — Про сердце, которое «хранит все горести земли»?
— Нет, это не ханжество. Это Радищев.
— «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала», — процитировал Герцен. — Думаешь, он хранит под подушкой «Путешествие из Петербурга в Москву»?
— Можно поверить, судя по тронной речи, произнесенной в присутствии Анны Тютчевой, — заметил Огарев.
«Тронная речь» у друзей уже была. Собственно, Анна Федоровна записала ее по памяти, вернувшись в свою фрейлинскую келью. И послала папеньке-поэту. А папенька поделился с другом Аксаковым, а Аксаков с Тургеневым. А уж Тургенев им с Огаревым просто не мог не послать.
— С сельским обществом он хватил! — сказал Герцен. — Но спишем на юношеский максимализм.
— Рано даже для юношеского максимализма, — сказал Николай Платонович. — Был бы он хотя бы лет на пять постарше.
— А, сколько тебе было, когда мы с тобой присягнули служить свободе на Воробьевых горах? — спросил Герцен.
Они тогда сбежали от отца Герцена и гувернера Огарева. Был закат, блестели купола, город широко раскинулся под горой, дул свежий ветер.
Друзья постояли и вдруг, обнявшись, поклялись перед всею Москвой пожертвовать жизнью ради этой борьбы.
— Столько же! — воскликнул Ник. — Как я мог забыть!
— А мне — пятнадцать, — улыбнулся Герцен.
— Какое странное совпадение! Им тоже тринадцать и пятнадцать, и зовут их: Саша и Николай. Только вряд ли у принцев те же цели.
— Цели, в общем ясны, — сказал Герцен. — По крайней мере, Александра Александровича. И под большей частью трудно не подписаться. Ник, с чем мы имеем дело?
Глава 24
— С чем имеем дело? — усмехнулся Огарев. — Ты думаешь, что он новый Петр Великий? Это смешно! Ты его переоцениваешь! Он только всякую ерунду изобретает. Монгольфьер? Песенки? Еще, вроде, какое-то средство для волос. Новый способ игры в спиритов? Подделка под Бетховина? Да! Еще довольно варварская история про каких-то японцев.
— Ему тринадцать лет, — заметил Герцен. — Первые потешные полки Петр учредил в четырнадцать.
— Это верно, только он не старший брат, — сказал Огарев.
— Петр Великий тоже не был старшим братом.
— Что нас ждет, по-твоему? — поинтересовался Ник. — Вариант Петр и Иван? Или Константин Николаевич и Александр Николаевич?
— Скорее, второй, — предположил Герцен. — Николай Александрович — не Иван. До последнего времени умницей и надеждой был он.
Герцен подошел к фортепьяно и заглянул в ноты.
— Это не «К Элизе», — заметил он.
— «К Элизе» даже англичане выучили! — хмыкнул Огарев. — Это «Балаган».
Ник коснулся руками клавиш, заиграл и начал напевать:
Вели мне, Боже, все стерпеть. Но сердцу не вели.
Оно хранит уже теперь все горести Земли.
И разорваться может враз, и разлететься врозь.
Оно уже теперь, сейчас — почти разорвалось...
* * *
В четверг Саша получил очередное письмо от Елены Павловны.
Сломал печать с затейливым рисунком.
Из альбома с гербами родственников Саша уже знал, что гусеницы лапками вверх — это никакие ни гусеницы, а оленьи рога. Что они делают на гербе королевства Вюртемберг, откуда происходила Мадам Мишель, Саша пока не понял: то ли там в лесах водились олени, то ли еще почему.
«Милый Саша! — писала Елена Павловна. — Я нашла для тебя студента-медика. Мне его порекомендовал Николай Иванович Пирогов. А ему — профессора Московского университета, почетным членом которого он является. Его протеже готов приехать в августе в Петербург, чтобы стать твоим учителем».
Из Москвы! А в Питере что ли нет?
На экскурсию ему захотелось в Петергоф!
И Саша погрузился в размышления, как бы это двоюродной бабушке повежливее ответить.
«Любезная Елена Павловна! — написал он. — Я безмерно уважаю академика Пирогова и его рекомендации. Однако приглашение студента из Москвы потребует дополнительных расходов. Как минимум, если я приглашаю человека, я должен ему оплатить жилье. Сколько стоит аренда квартиры в Петергофе? И сколько он берет в час?
Как зовут этого московского гения?
Нет ли подходящих кандидатур в Петербурге?»
«Милый Саша! — ответила Елена Павловна. — О деньгах не беспокойся. Я оплачу ему аренду квартиры. Это сущие копейки! Берет он 50 копеек в час. Можно найти дешевле, но будет ли это лучше?
Молодого человека зовут: Склифосовский Николай Васильевич.
Ему 22 года. Он из Херсонской губернии. Окончил с серебряной медалью гимназию в Одессе. Потом поступил на Медицинский факультет Московского университета. Перешел на четвертый курс. Один из лучших студентов».
В общем-то, после ФИО Елена Павловна могла уже ничего больше не писать.
«Любезная Елена Павловна! — ответил Саша. — Спасибо Вам за отличную рекомендацию! Я согласен. Когда Николай Васильевич будет в Петергофе, и мы сможем познакомиться? Оплату его квартиры в перспективе постараюсь взять на себя. Можно его в какой-нибудь питерский медицинский университет перевести?»
Встречу со Склифосовским запланировали на начало августа.
Июль подходил к концу, и можно было подвести некоторые итоги.
Пошли первые продажи шампуня. Реализацией занимался Илья Андреевич прямо в своей аптеке, адрес которой был написан на пакетиках, на оборотной стороне. Рекламу выставили прямо в окне, просто рукописный плакат пока без картинки: «Величайшая потребность века! Английское средство для мыться волос — шампунь. Восторженные отзывы первых красавец Санкт-Петербурга! Всего 25 копеек».
Цена, конечно, была высокая, но Саша поначалу и не рассчитывал на большие продажи. Если очень туго пойдет — можно скинуть. С каждого пакетика партнеры получали 10-15 копеек прибыли.
Илья Андреевич присылал отчеты за каждый день. Саша подумывал, конечно, не наслать ли на него ревизию и не сделать ли контрольную закупку. Но решил, что на первых порах взаимное доверие между партнерами важнее возможных финансовых потерь.
Деньги договорились делить, когда наберется хотя бы рубль чистой прибыли.
Инструкцию по изготовлению китайских фонариков он отправил аптекарю на следующий день после маменькиного ДР. Здесь надо было торопиться. Собственно, 28 июля в «Санкт-Петербургских» ведомостях был опубликован репортаж с мероприятия с иллюстрацией с изображением его и Никсы, запускающих фонарик, и подписью: «Цесаревич Николай Александрович и Великий князь Александр Александрович запускают бумажный монгольфьер».
Партнер мысль понял, подсуетился, и уже на следующий день в окне аптеки красовался еще один рекламный плакат с вырезкой из газеты. «Светящийся бумажный монгольфьер «Небесный фонарик», всего 15 копеек».
Саша хотел, было, честно назвать продукт «китайским фонариком», но партнер утверждал, что «монгольфьер» пойдет лучше, и Саша решил, что аптекарь лучше знает рынок.
Себестоимость фонарика составляла 7 копеек, то есть прибыль 8 копеек с экземпляра. Зато из-за бесплатной рекламы в «Ведомостях» партнеры ожидали лучших продаж.
В тот же день, 29 июля, Саша написал очередную заявку на привилегию.
Две относительных удачи из многочисленных попыток. Зависли оба проекта авторучек, завис велосипед, зависли телефон с радио, которые он набросал, еще не вполне осознавая серьезность ситуации. Завис пенициллин.
Зато в народ пошел Бетховен, Щербаков и история ронинов.
А также, конечно, инновационный способ вызова духов. Тетя Санни утверждала, что весь Петербург перешел со стучащих столов на вращающиеся блюдца.
При этом объем корреспонденции рос как снежный ком. И Саша подумал, что еще немного, и он будет с утра до вечера исключительно отвечать на письма, забросив и французский, и «Путешествие», и купанье в Финском заливе, и прогулки на ландо.
И он всерьез задумался насчет секретарши. Все-таки секретарь его как-то не очень прикалывал.
Секретарша представлялась ему румяной голубоглазой блондинкой с толстой косой примерно до того места, где даже у барышень кончается часть тела с благородным названием «спина».
Почему-то была зима, оттепель, барышня прятала ручки в меховой муфточке, а потом, изящно изогнувшись, грациозно счищала мокрый снег с каблучка.
Зондировать почву на эту тему у Гогеля он не решился, а потому просто записал в своем дневнике: «Отвечал на письма от Ильи Андреевича и Елены Павловны. Еще немного, и я разгибаться не буду от корреспонденции.
Нужен секретарь.
Интересно, секретарша обойдется дешевле секретаря?
Можно дать объявление. Что-то вроде: «Великому князю Александру Александровичу требуется секретарша. Золотая или серебряная медаль женской гимназии или Института благородных девиц. Танец с шалью с губернатором на выпускном балу. Умение изъясняться и вести переписку на четырех языках: русском, английском, французском и немецком. Английский свободно. Аккуратность, исполнительность, работоспособность»».
Саша задумался не прибавить ли про приятную внешность, интенсивность румянца и длину косы. Но передумал. Мало ли у кого, какие представления о приятной и неприятной внешности. Не хочется заранее отсеивать подходящих кандидаток.
Когда Гогель читал его запись, Саша с интересом наблюдал, как брови гувернера ползут вверх.
— Александр Александрович, это не принято! — отрезал он.
— Почему? У меня действительно очень много переписки. Нужна помощница.
— Помощник, — вздохнул Гогель. — Может быть.
— Но барышни аккуратнее, — заметил Саша. — И наверняка дешевле.
— Ну, кто же отдаст на это свою дочь?
— Чем это хуже, чем фрейлина?
— Фрейлины служат августейшим дамам.
— Угу! А августейшие мужи их, наверное, в глаза не видят.
— Александр Александрович, вам еще рано думать об этом!
Саша вздохнул.
— А я думаю, что был бы конкурс, Григорий Федорович.
Четверг так и закончился на этой грустной ноте.
Зато пятница началась просто замечательно. А именно: рядом с Сашиной кроватью утром стояла гитара.
Не дрова! Даже по виду это были совершенно очевидные не дрова. Черный гриф с позолоченными колками, светлые струны — если не серебряные, то посеребренные точно, вокруг резонаторного отверстия — черная розетка с растительным узором, мостик для крепления струн с изящным изгибом.
— Это от государыни, — пояснил Гогель.
Саша начал настраивать и понял, что и звук — не как у дров.
— Царская гитара! — сказал Саша. — Была бы скрипка — сказал бы, что Страдивари. Но он гитар почти не делал. Даже не знаю, как мамa благодарить.
Утром было пасмурно, так что купаться не пошли, и Саша полдня восстанавливал свой старый репертуар. Записывал по памяти тексты и отчасти вспоминал, отчасти подбирал аккорды.
«Марию», не мудрствую лукаво записал прямо в дневник, но Гогель воспротивился: не место. Так что пришлось перейти на листочки.
После обеда он сбежал к Никсе и испытывал песни на нем, тем более, что у Григория Федоровича от постоянного бренчания явно начали сдавать нервы. Даже Володька сник, хотя был готов простить спасителю примерно все.
Никса к бренчанию относился вполне положительно, особенно, когда оно выливалось во что-то осмысленное.
Больше всего Саша помнил все-таки из Щербакова, хотя решил, что и из Высоцкого, хотя и мало, но вспомнит. И даже из Окуджавы.
К вечеру субботы подушечки пальцев левой руки пришли в полную негодность: в них образовались глубокие горизонтальные вмятины от струн. И играть стало откровенно больно.
Саша знал, что в конце концов они загрубеют, и все снова будет в порядке, но не помнил правильной тактики для начинающего гитариста. Как лучше: переждать или долбить дальше.
Пришлось переждать, поскольку пришло письмо от Елены Павловны по поводу художника. И он сломал очередную печать с тремя оленьими рогами.
«Милый Саша! — писала Мадам Мишель. — Мне рекомендовали студента второго курса Санкт-Петербургской Академии художеств.
