Из этих двухсот большинство смирилось со своей судьбой, и только 47 не пожелали смириться. Их собрал в замке Ако бывший советник Асано самурай по имени Оиси. А «Оиси», по-японски, «большой камень». Запомним эту деталь.
И спросил Оиси: «Ребята, что делать будем?»
«Как что? — ответили ребята. — Будем защищать замок нашего господина до последней капли крови!»
«То есть вы готовы защищать замок Ако, несмотря на то, что нас всех объявят мятежниками?» — удивился Оиси.
И все дружно ответили: «Хай!»
«А о мирном населении вы подумали? — спросил Оиси. — Мы-то, конечно, героически погибнем, а как же горожане? Они же тоже пострадают!»
Задумались самураи: «И то верно! Не совсем это по бусидо».
«Будет честнее, — решили они, — если мы все просто сделаем харакири вслед за господином».
И вот все они оделись в белые одежды и собрались в одном зале, и перед каждым из них уже стоял низкий столик, а на каждом столике лежал кинжал с лезвием, обернутым рисовой бумагой. А самому младшему из самураев, сыну советника, было тринадцать лет.
Они уже наклонились, чтобы взять кинжалы, но тут сказал Оиси: «Как так? Мы умрем, а подлый Кира будет жить?»
«Нет! — вскричали самураи. — Сначала мы отомстим!»
И они принесли клятву мести, записали ее на длинном свитке из рисовой бумаги столбиками красивых иероглифов, и все подписались под ней кровью.
После чего смиренно сдали замок.
Долгих два года они готовили месть. Они стали монахами, ремесленниками и торговцами, они сменили имена, они скрывались. Один из ронинов открыл лавку безделушек прямо у входа в поместье Киры и следил за ним день и ночь, не спуская глаз. Другой (а, может, и тот же) женился на дочери строителя поместья только для того, чтобы достать план.
А советник Оиси оставил семью, дал жене развод и отослал ее к родителям вместе с детьми. А сам взял себе наложницу, стал жить с ней и пить сакэ в богатырских количествах.
— Саки, — поправил Никса.
— «Сакэ», уверяю тебя, — сказал Саша. — Гончаров не расслышал. И вот однажды валялся Оиси в грязи в стельку пьяный, и какой-то человек подошел к нему, пнул его ногой, плюнул ему в лицо и сказал: «Никакой ты, Оиси, не большой камень, а так мелкая галечка. Какой же ты самурай, если сдал без боя замок господина, харакири не сделал и не отомстил? Ты не достоин звания самурая, пес презренный и смрадный!»
А Оиси даже не вынул меч из ножен.
Кира, конечно, все знал. Он ждал мести, но ему докладывали, что ронины из Ако гуляют и пьют и вовсе забыли о своем долге. И он успокоился и отослал часть охраны.
А тем временем в Эдо свозили оружие.
И вот 14 числа двенадцатого месяца… не подумайте, что 14 декабря, календарь не совпадает. По-нашему в конце января 1703 года, то есть в год основания Петербурга, 47 верных ронинов решили, что все готово. Они заказали себе последний обед, попрощались с родственниками, повязали себе на головы белые повязки, чтобы отличить друг друга в темноте, и пошли на приступ поместья Киры.
Ворота они разбили молотом, а вокруг развесили объявления такого примерно содержания: «Уважаемы мирные жители города Эдо! Мы не грабители и не разбойники, мы верные ронины покойного князя Асано пришли мстить Кире за нашего господина. Спите спокойно, мы вас не тронем. Пошумим только немножко — и все».
Они ворвались в поместье Киры, убили 16 человек, ранили еще 20, но хозяина долго нигде не могли найти. Но Оиси потрогал его постель, нашел ее теплой, и понял, что подлец недалеко ушел. Его нашли в чулане для хранения угля и, как приличному человеку, предложили сделать себе харакири, чтобы сохранить честь. Однако Кира оказался презренным трусом, и вспарывать себе живот отказался. Тогда ему просто отрубили голову.
Голову верные ронины положили в ведро и прошли с ней маршем, в полном боевом порядке, по улицам Эдо. А потом отнесли голову Киры на могилу своего господина.
И, как вы думаете, что же было дальше?
— Это еще не конец? — спросил Никса.
— Не совсем конец, — сказал Саша. — Хотя некоторые японские рассказчики заканчивают именно на этом месте. Потому что дальше и правда не случилось ничего интересного, просто самураи сделали, что должно. А что, Николай Васильевич, должен сделать в подобных обстоятельствах русский офицер?
— Я не припомню подобных эпизодов в русской истории, — заметил Зиновьев.
— Эпизодов нет. Но допустим человек считает себя кругом правым и чистым, как стеклышко, но в где-то в глубине души подозревает, что власть с ним почему-то не согласна. Ну, что? Сменить имя? Симулировать самоубийство? Сбежать куда-нибудь?
Куда, по-моему, зависит исключительно от того, в составе ли России Литва в данный период времени. Потому, что ежели сама по себе — то в Литву, как князь Курбский. А ежели в составе — то в Лондон, как господин Герцен.
— Здесь другое, — сказал воспитатель. — Здесь месть, а не бунт. Замок ведь сдали. Лучше всего повиниться государю, по-моему. И пусть решает.
— О! — сказал Саша. — Вот мы и переходим к эпизоду этой истории, который больше всего меня поражал. Сорок шесть из сорока семи самураев сдались властям, и только самого младшего послали в Ако рассказать о свершившейся мести.
Сёгун оказался в непростой ситуации. По закону их всех надо было повесить как разбойников. Однако общественное мнение было на их стороне, и все газеты об этом уже написали и напечатали список героев. И тиражи расхватывали на ура, а родственники скупали их полностью.
— У них газеты были? — спросил Никса.
— Да! — сказал Саша. — У них уже были газеты. Совсем уж явно против общественного мнения сёгун идти не решился, и поэтому всех верных ронинов, участвовавших в штурме, приговорили к сэппуку, чтобы они могли сохранить честь. При этом роду Асано даже вернули часть земель.
Все приговоренные написали по предсмертному стихотворению и сделали харакири по приказу властей. И их всех похоронили в одном храме рядом с их господином князем Асано.
Гонец, которого они отправили в Ако, вернулся и сдался властям, но сегун его помиловал, он дожил до старости и потом был похоронен в том же храме, рядом с остальными сорока шестью.
Однако могил там не сорок семь, а сорок восемь. Помните того человека, который пнул ногой Оиси, когда тот пьяный валялся в грязи? Так вот, этот человек пришел на могилу ронинов, преклонил колени перед надгробным камнем Оиси, сел на пятки, сделал земной поклон и сказал: «Сумимасен, Оиси-сан! Как я ошибался в тебе. Мне просто совершенно нет прощения!»
И сделал себе харакири.
После чего его похоронили рядом с остальными.
Не прошло и двух недель после казни ронинов, как в театре в Эдо была поставлена первая пьеса по мотивам их истории. Ее, конечно, тут же запретила цензура, но тогда, подальше от столицы, в провинции, поставили еще с десяток пьес.
И все газеты обсуждали событие, и все знатоки кодекса «Бусидо» спорили, правильно ли поступили верные ронины, и не было ли где-то, часом, отступления от высоких принципов самурайской чести, и поэты писали стихи и пели песни.
Предсмертные танка ронинов сохранились, и мне особенно нравится стихотворение Оиси. Я его дословно не помню, но смыл примерно такой: как хорошо, отбросив бренное тело, любоваться ясной луной, плывущей в безоблачном небе.
— Все? Занавес? — спросил Никса.
— Да. И аплодисменты.
— После такого не аплодируют, после такого молчат.
— Александр Александрович рассказал страшную сказку, — сказал гувернер. — Хорошо рассказал.
— Ну, какая это сказка, Николай Васильевич! К могилам 47 ронинов до сих пор паломничество. Могилы-то сохранились. И пьесы до сих пор ставят, и есть целые циклы гравюр с изложением этой истории. И наверняка их купить где-нибудь можно. Видел где-то одну такую. На ней советник Оиси с двумя мечами бьется в поместье Киры с самураями врага. И над ним столбики иероглифов с изложением событий. Вообще-то такая книга с картинками и короткими надписями называется «манга», а художник, который такое рисует: «мангака».
— Саша, а ты можешь написать все японские слова, которые ты знаешь? — попросил Никса.
— С переводом?
— Да.
— Конечно. Можно карандашом?
— Не важно. А я пока деревянный меч поищу.
Зиновьев вышел покурить, Никса свалил в соседнюю комнату искать меч, а Саша сел выписывать слова.
«Спасибо», «извините», «да», «нет», приветствия и обращения, все суффиксы (от "сан" до "тян"), терминология кэндзюцу, кендо и даже чуть-чуть карате, все, что помнил из аниме, ну, и всякие там татами и токонома.
Одного листочка не хватило, пришлось брать еще, потом еще. Всего слов набралось штук пятьдесят.
Вернулся Никса.
— Слушай, а я, кажется, знаю японский лучше болгарского, — сказал Саша и протянул ему листки.
— Отлично! — сказал брат. — Откуда ты этого набрался?
— В будущем японская культура очень популярна, примерно, как сейчас французская. "Харакири" так даже переводить не надо, вошло в русский язык. И я пять лет занимался кэндзюцу. Правда, давно.
— Научишь меня?
— Конечно.
Никса выложил на стол деревянную саблю.
— Вот! — сказал он.
Это была именно сабля, под одну руку и характерным изгибом рукояти.
— Не пойдет! — заключил Саша. — Может быть, можно из Японии настоящий боккэн выписать? Торговля же есть.
— Можно, но долго, — возразил Никса.
— Может, у тети Ани завалялся?
— Вряд ли. Ну, кому нужен деревянный меч?
— Грубые южные варвары, — вздохнул Саша.
— Можно выточить, — предложил Никса. — У нас есть токарный станок.
— Токарный станок?
— Да, конечно. Не помнишь? Нас же учили ремеслу. По примеру Петра Первого.
— Ты, что хочешь сказать, что ты умеешь с токарным станком обращаться?
— Что в этом удивительного?
— Ты посмотри на себя в зеркало, Никса! В переводчика при коллегии иностранных дел я еще поверю. Но не в токаря!
— Вообще-то столяра. Но не бог весь что: палку выточить.
— Ладно, гражданин Романов. Если нас свергнут, с голоду не умрем. Главное, чтобы не расстреляли.
С крыльца послышались голоса. Один принадлежал Зиновьеву, а во втором Саша узнал голос Григория Федоровича Гогеля.
Вскоре Гогель показался в дверях.
— Николай Александрович, Александр Александрович, вас желает видеть Ее Императорское Величество Мария Александровна!
— Ну, пойдем к мамa, — сказал Никса.
Вот и гостиная императрицы. Эркер с тремя окнами, выходящими в сад. Белые шторы в цветах сирени и такая же обивка диванов и кресел… Почти стиль «Прованс». Если бы не готическая мебель с деревянной резьбой, тяжелая бронзовая люстра со многими свечами и итальянские пейзажи на стенах.
Мамa на диване в окружении нескольких дам. Царь тоже здесь: за отдельным столиком играет в карты со статным стариком. У него седые усы и пышные бакенбарды.
Объятия: сначала с папa, потом с мамa…
То, что мамa его не очень жалует, Саша предположил еще в первый день, когда она, придя его проведать, задержалась очень ненадолго, а потом вовсе не проявляла к нему интереса, так что Саша быстро понял, что он на положении гадкого утенка. Зато Никсу Мария Александровна непрерывно гладила взглядом. Не то, чтобы было завидно, скорее немного больно.
В центре комнаты стоял рояль, и Саша тут же заподозрил, что он не зря там стоит.
— Саша, Григорий Федорович говорил, что ты сегодня играл в библиотеке какую-то прекрасную пьесу, — сказала императрица.
— «К Элизе», — кивнул Саша.
— Сыграй, пожалуйста!
Саша положил руки на клавиши и попытался забыть обо всем, кроме музыки и пейзажа за окном. Кажется, ни разу не ошибся.
Когда он закончил, все смотрели на него, как на эльфа из Лориэна. Даже взгляд мамa стал почти таким же, как на старшего сына.
И только Никса ухмылялся: «Ну, это же Саша! Он еще не такое умеет!»
— Саша, ты говорил, что это Бетховен? — спросила императрица.
— Да, мамa.
Кажется, он впервые назвал ее «мамой».
— Но никто не знает этой пьесы… ведь так?
И она обвела глазами дам, государя и его карточного соперника.
Все согласно молчали.
— Я не могу этого объяснить, — сказал Саша. — Я просто ее помню, и помню, что это Бетховен. Вряд ли я ошибаюсь.
— Сыграй еще раз, — попросила Мария Александровна.
Саша послушался. Кажется, получилось еще чище.
— Ты сможешь записать ноты? — спросила мамa.
— Да, постараюсь. А есть тетрадь с линеечками?
— Я сейчас пошлю за ней.
— И можно карандашом? А то я боюсь испортить лист.
— Ладно, — вздохнула государыня.
Нотную тетрадь принесла дама, которую Саша сразу выделил среди остальных. Во-первых, ей было явно под тридцать. Во-вторых, на фоне окружавшего мамa цветника она была вызывающе некрасива: круглое лицо, слишком крупный нос, слишком волевой для дамы подбородок. В общем, никакой возвышенной утонченности. Хотя, если бы не цветник, она бы сошла за вполне обычную и даже милую женщину.
У дамы был высокий лоб и рыжеватые волосы. И зеленое платье шло к этим волосам. А на плече был приколот голубой атласный бант с вензелем: алмазная буква «М», увенчанная императорской короной.
Но привлекали в даме не алмазы, не шелка и не вензель императрицы, а глаза: слишком умные для светской гостиной.
— Как вас зовут? — тихо спросил Саша.
— Вы меня не помните, Ваше Императорское Высочество?
— А должен?
— Это Анна Федоровна Тютчева, — представила мамa. — Моя фрейлина.
— Вы не родственница Тютчева? — спросил Саша.
— Тютчевых много, — улыбнулась фрейлина.
— Вы ошибаетесь, Анна Федоровна, — сказал Саша. — Тютчев один. Хотя, честно говоря, не мой поэт. Уважаю, но не люблю. Понимаю, что гениально, но умом, а не сердцем.
— Вы льстите моему отцу, — заметила Анна Федоровна.
— Льщу тем, что не люблю? — усмехнулся Саша.
— А, что Вы из него помните? — спросила Тютчева.
— Что и все: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…»
— Прекрасно! Но это не он.
— Не может быть! Неужели я опять что-то напутал? А «Русская география» тоже не его?
— «Русская география»?
— Ну, как! Прямо квинтэссенция определенных взглядов:
Москва и град Петров, и Константинов град —
Вот царства русского заветные столицы...
Но где предел ему? и где его границы —
На север, на восток, на юг и на закат?
— Да, его, — кивнула Анна Федоровна. — Только оно… не опубликовано.
— Даже не знаю, что на это сказать. Честно говоря, терпеть не могу это стихотворение. Мне каждый раз вспоминается высказывание Николая Павловича. За точность цитаты не ручаюсь, но что-то вроде: «Константинополь для России, как слишком узкие панталоны, даже, если ты в них влезешь, ты в них не останешься».
Тютчева усмехнулась.
— Реализм никогда не был сильной чертой моего отца.
— Простительно для поэта, — улыбнулся Саша.
— А, какой поэт ваш? — спросила фрейлина.
— Ну, кроме Пушкина, который для всех, ибо гений, вы будете смеяться: Некрасов. Хотя, если ваш отец для меня слишком правый, Некрасов иногда слишком левый. Когда я читаю: «дело прочно, когда под ним струится кровь», так и хочется возразить: «Кровь — не критерий истины». Сколько крови было пролито во имя ложных идей! Но «честно ненавидеть и искренно любить» стараюсь.
— Но Некрасов… — начала Тютчева.
— Груб да? — продолжил Саша. — Мой вкус не лучше. Да, я понимаю, что ему, как до неба, и до пушкинского совершенства, и до утонченности вашего батюшки, но мне это близко.
— А Лермонтов? — спросила Анна Федоровна.
— Он прекрасен, но в нем слишком много черной романтики.
И спросил Оиси: «Ребята, что делать будем?»
«Как что? — ответили ребята. — Будем защищать замок нашего господина до последней капли крови!»
«То есть вы готовы защищать замок Ако, несмотря на то, что нас всех объявят мятежниками?» — удивился Оиси.
И все дружно ответили: «Хай!»
«А о мирном населении вы подумали? — спросил Оиси. — Мы-то, конечно, героически погибнем, а как же горожане? Они же тоже пострадают!»
Задумались самураи: «И то верно! Не совсем это по бусидо».
«Будет честнее, — решили они, — если мы все просто сделаем харакири вслед за господином».
И вот все они оделись в белые одежды и собрались в одном зале, и перед каждым из них уже стоял низкий столик, а на каждом столике лежал кинжал с лезвием, обернутым рисовой бумагой. А самому младшему из самураев, сыну советника, было тринадцать лет.
Они уже наклонились, чтобы взять кинжалы, но тут сказал Оиси: «Как так? Мы умрем, а подлый Кира будет жить?»
«Нет! — вскричали самураи. — Сначала мы отомстим!»
И они принесли клятву мести, записали ее на длинном свитке из рисовой бумаги столбиками красивых иероглифов, и все подписались под ней кровью.
После чего смиренно сдали замок.
Долгих два года они готовили месть. Они стали монахами, ремесленниками и торговцами, они сменили имена, они скрывались. Один из ронинов открыл лавку безделушек прямо у входа в поместье Киры и следил за ним день и ночь, не спуская глаз. Другой (а, может, и тот же) женился на дочери строителя поместья только для того, чтобы достать план.
А советник Оиси оставил семью, дал жене развод и отослал ее к родителям вместе с детьми. А сам взял себе наложницу, стал жить с ней и пить сакэ в богатырских количествах.
— Саки, — поправил Никса.
— «Сакэ», уверяю тебя, — сказал Саша. — Гончаров не расслышал. И вот однажды валялся Оиси в грязи в стельку пьяный, и какой-то человек подошел к нему, пнул его ногой, плюнул ему в лицо и сказал: «Никакой ты, Оиси, не большой камень, а так мелкая галечка. Какой же ты самурай, если сдал без боя замок господина, харакири не сделал и не отомстил? Ты не достоин звания самурая, пес презренный и смрадный!»
А Оиси даже не вынул меч из ножен.
Кира, конечно, все знал. Он ждал мести, но ему докладывали, что ронины из Ако гуляют и пьют и вовсе забыли о своем долге. И он успокоился и отослал часть охраны.
А тем временем в Эдо свозили оружие.
И вот 14 числа двенадцатого месяца… не подумайте, что 14 декабря, календарь не совпадает. По-нашему в конце января 1703 года, то есть в год основания Петербурга, 47 верных ронинов решили, что все готово. Они заказали себе последний обед, попрощались с родственниками, повязали себе на головы белые повязки, чтобы отличить друг друга в темноте, и пошли на приступ поместья Киры.
Ворота они разбили молотом, а вокруг развесили объявления такого примерно содержания: «Уважаемы мирные жители города Эдо! Мы не грабители и не разбойники, мы верные ронины покойного князя Асано пришли мстить Кире за нашего господина. Спите спокойно, мы вас не тронем. Пошумим только немножко — и все».
Они ворвались в поместье Киры, убили 16 человек, ранили еще 20, но хозяина долго нигде не могли найти. Но Оиси потрогал его постель, нашел ее теплой, и понял, что подлец недалеко ушел. Его нашли в чулане для хранения угля и, как приличному человеку, предложили сделать себе харакири, чтобы сохранить честь. Однако Кира оказался презренным трусом, и вспарывать себе живот отказался. Тогда ему просто отрубили голову.
Голову верные ронины положили в ведро и прошли с ней маршем, в полном боевом порядке, по улицам Эдо. А потом отнесли голову Киры на могилу своего господина.
И, как вы думаете, что же было дальше?
— Это еще не конец? — спросил Никса.
— Не совсем конец, — сказал Саша. — Хотя некоторые японские рассказчики заканчивают именно на этом месте. Потому что дальше и правда не случилось ничего интересного, просто самураи сделали, что должно. А что, Николай Васильевич, должен сделать в подобных обстоятельствах русский офицер?
— Я не припомню подобных эпизодов в русской истории, — заметил Зиновьев.
— Эпизодов нет. Но допустим человек считает себя кругом правым и чистым, как стеклышко, но в где-то в глубине души подозревает, что власть с ним почему-то не согласна. Ну, что? Сменить имя? Симулировать самоубийство? Сбежать куда-нибудь?
Куда, по-моему, зависит исключительно от того, в составе ли России Литва в данный период времени. Потому, что ежели сама по себе — то в Литву, как князь Курбский. А ежели в составе — то в Лондон, как господин Герцен.
— Здесь другое, — сказал воспитатель. — Здесь месть, а не бунт. Замок ведь сдали. Лучше всего повиниться государю, по-моему. И пусть решает.
— О! — сказал Саша. — Вот мы и переходим к эпизоду этой истории, который больше всего меня поражал. Сорок шесть из сорока семи самураев сдались властям, и только самого младшего послали в Ако рассказать о свершившейся мести.
Сёгун оказался в непростой ситуации. По закону их всех надо было повесить как разбойников. Однако общественное мнение было на их стороне, и все газеты об этом уже написали и напечатали список героев. И тиражи расхватывали на ура, а родственники скупали их полностью.
— У них газеты были? — спросил Никса.
— Да! — сказал Саша. — У них уже были газеты. Совсем уж явно против общественного мнения сёгун идти не решился, и поэтому всех верных ронинов, участвовавших в штурме, приговорили к сэппуку, чтобы они могли сохранить честь. При этом роду Асано даже вернули часть земель.
Все приговоренные написали по предсмертному стихотворению и сделали харакири по приказу властей. И их всех похоронили в одном храме рядом с их господином князем Асано.
Гонец, которого они отправили в Ако, вернулся и сдался властям, но сегун его помиловал, он дожил до старости и потом был похоронен в том же храме, рядом с остальными сорока шестью.
Однако могил там не сорок семь, а сорок восемь. Помните того человека, который пнул ногой Оиси, когда тот пьяный валялся в грязи? Так вот, этот человек пришел на могилу ронинов, преклонил колени перед надгробным камнем Оиси, сел на пятки, сделал земной поклон и сказал: «Сумимасен, Оиси-сан! Как я ошибался в тебе. Мне просто совершенно нет прощения!»
И сделал себе харакири.
После чего его похоронили рядом с остальными.
Не прошло и двух недель после казни ронинов, как в театре в Эдо была поставлена первая пьеса по мотивам их истории. Ее, конечно, тут же запретила цензура, но тогда, подальше от столицы, в провинции, поставили еще с десяток пьес.
И все газеты обсуждали событие, и все знатоки кодекса «Бусидо» спорили, правильно ли поступили верные ронины, и не было ли где-то, часом, отступления от высоких принципов самурайской чести, и поэты писали стихи и пели песни.
Предсмертные танка ронинов сохранились, и мне особенно нравится стихотворение Оиси. Я его дословно не помню, но смыл примерно такой: как хорошо, отбросив бренное тело, любоваться ясной луной, плывущей в безоблачном небе.
— Все? Занавес? — спросил Никса.
— Да. И аплодисменты.
— После такого не аплодируют, после такого молчат.
— Александр Александрович рассказал страшную сказку, — сказал гувернер. — Хорошо рассказал.
— Ну, какая это сказка, Николай Васильевич! К могилам 47 ронинов до сих пор паломничество. Могилы-то сохранились. И пьесы до сих пор ставят, и есть целые циклы гравюр с изложением этой истории. И наверняка их купить где-нибудь можно. Видел где-то одну такую. На ней советник Оиси с двумя мечами бьется в поместье Киры с самураями врага. И над ним столбики иероглифов с изложением событий. Вообще-то такая книга с картинками и короткими надписями называется «манга», а художник, который такое рисует: «мангака».
— Саша, а ты можешь написать все японские слова, которые ты знаешь? — попросил Никса.
— С переводом?
— Да.
— Конечно. Можно карандашом?
— Не важно. А я пока деревянный меч поищу.
Зиновьев вышел покурить, Никса свалил в соседнюю комнату искать меч, а Саша сел выписывать слова.
«Спасибо», «извините», «да», «нет», приветствия и обращения, все суффиксы (от "сан" до "тян"), терминология кэндзюцу, кендо и даже чуть-чуть карате, все, что помнил из аниме, ну, и всякие там татами и токонома.
Одного листочка не хватило, пришлось брать еще, потом еще. Всего слов набралось штук пятьдесят.
Вернулся Никса.
— Слушай, а я, кажется, знаю японский лучше болгарского, — сказал Саша и протянул ему листки.
— Отлично! — сказал брат. — Откуда ты этого набрался?
— В будущем японская культура очень популярна, примерно, как сейчас французская. "Харакири" так даже переводить не надо, вошло в русский язык. И я пять лет занимался кэндзюцу. Правда, давно.
— Научишь меня?
— Конечно.
Никса выложил на стол деревянную саблю.
— Вот! — сказал он.
Это была именно сабля, под одну руку и характерным изгибом рукояти.
— Не пойдет! — заключил Саша. — Может быть, можно из Японии настоящий боккэн выписать? Торговля же есть.
— Можно, но долго, — возразил Никса.
— Может, у тети Ани завалялся?
— Вряд ли. Ну, кому нужен деревянный меч?
— Грубые южные варвары, — вздохнул Саша.
— Можно выточить, — предложил Никса. — У нас есть токарный станок.
— Токарный станок?
— Да, конечно. Не помнишь? Нас же учили ремеслу. По примеру Петра Первого.
— Ты, что хочешь сказать, что ты умеешь с токарным станком обращаться?
— Что в этом удивительного?
— Ты посмотри на себя в зеркало, Никса! В переводчика при коллегии иностранных дел я еще поверю. Но не в токаря!
— Вообще-то столяра. Но не бог весь что: палку выточить.
— Ладно, гражданин Романов. Если нас свергнут, с голоду не умрем. Главное, чтобы не расстреляли.
С крыльца послышались голоса. Один принадлежал Зиновьеву, а во втором Саша узнал голос Григория Федоровича Гогеля.
Вскоре Гогель показался в дверях.
— Николай Александрович, Александр Александрович, вас желает видеть Ее Императорское Величество Мария Александровна!
Глава 14
— Ну, пойдем к мамa, — сказал Никса.
Вот и гостиная императрицы. Эркер с тремя окнами, выходящими в сад. Белые шторы в цветах сирени и такая же обивка диванов и кресел… Почти стиль «Прованс». Если бы не готическая мебель с деревянной резьбой, тяжелая бронзовая люстра со многими свечами и итальянские пейзажи на стенах.
Мамa на диване в окружении нескольких дам. Царь тоже здесь: за отдельным столиком играет в карты со статным стариком. У него седые усы и пышные бакенбарды.
Объятия: сначала с папa, потом с мамa…
То, что мамa его не очень жалует, Саша предположил еще в первый день, когда она, придя его проведать, задержалась очень ненадолго, а потом вовсе не проявляла к нему интереса, так что Саша быстро понял, что он на положении гадкого утенка. Зато Никсу Мария Александровна непрерывно гладила взглядом. Не то, чтобы было завидно, скорее немного больно.
В центре комнаты стоял рояль, и Саша тут же заподозрил, что он не зря там стоит.
— Саша, Григорий Федорович говорил, что ты сегодня играл в библиотеке какую-то прекрасную пьесу, — сказала императрица.
— «К Элизе», — кивнул Саша.
— Сыграй, пожалуйста!
Саша положил руки на клавиши и попытался забыть обо всем, кроме музыки и пейзажа за окном. Кажется, ни разу не ошибся.
Когда он закончил, все смотрели на него, как на эльфа из Лориэна. Даже взгляд мамa стал почти таким же, как на старшего сына.
И только Никса ухмылялся: «Ну, это же Саша! Он еще не такое умеет!»
— Саша, ты говорил, что это Бетховен? — спросила императрица.
— Да, мамa.
Кажется, он впервые назвал ее «мамой».
— Но никто не знает этой пьесы… ведь так?
И она обвела глазами дам, государя и его карточного соперника.
Все согласно молчали.
— Я не могу этого объяснить, — сказал Саша. — Я просто ее помню, и помню, что это Бетховен. Вряд ли я ошибаюсь.
— Сыграй еще раз, — попросила Мария Александровна.
Саша послушался. Кажется, получилось еще чище.
— Ты сможешь записать ноты? — спросила мамa.
— Да, постараюсь. А есть тетрадь с линеечками?
— Я сейчас пошлю за ней.
— И можно карандашом? А то я боюсь испортить лист.
— Ладно, — вздохнула государыня.
Нотную тетрадь принесла дама, которую Саша сразу выделил среди остальных. Во-первых, ей было явно под тридцать. Во-вторых, на фоне окружавшего мамa цветника она была вызывающе некрасива: круглое лицо, слишком крупный нос, слишком волевой для дамы подбородок. В общем, никакой возвышенной утонченности. Хотя, если бы не цветник, она бы сошла за вполне обычную и даже милую женщину.
У дамы был высокий лоб и рыжеватые волосы. И зеленое платье шло к этим волосам. А на плече был приколот голубой атласный бант с вензелем: алмазная буква «М», увенчанная императорской короной.
Но привлекали в даме не алмазы, не шелка и не вензель императрицы, а глаза: слишком умные для светской гостиной.
— Как вас зовут? — тихо спросил Саша.
— Вы меня не помните, Ваше Императорское Высочество?
— А должен?
— Это Анна Федоровна Тютчева, — представила мамa. — Моя фрейлина.
— Вы не родственница Тютчева? — спросил Саша.
— Тютчевых много, — улыбнулась фрейлина.
— Вы ошибаетесь, Анна Федоровна, — сказал Саша. — Тютчев один. Хотя, честно говоря, не мой поэт. Уважаю, но не люблю. Понимаю, что гениально, но умом, а не сердцем.
— Вы льстите моему отцу, — заметила Анна Федоровна.
— Льщу тем, что не люблю? — усмехнулся Саша.
— А, что Вы из него помните? — спросила Тютчева.
— Что и все: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…»
— Прекрасно! Но это не он.
— Не может быть! Неужели я опять что-то напутал? А «Русская география» тоже не его?
— «Русская география»?
— Ну, как! Прямо квинтэссенция определенных взглядов:
Москва и град Петров, и Константинов град —
Вот царства русского заветные столицы...
Но где предел ему? и где его границы —
На север, на восток, на юг и на закат?
— Да, его, — кивнула Анна Федоровна. — Только оно… не опубликовано.
— Даже не знаю, что на это сказать. Честно говоря, терпеть не могу это стихотворение. Мне каждый раз вспоминается высказывание Николая Павловича. За точность цитаты не ручаюсь, но что-то вроде: «Константинополь для России, как слишком узкие панталоны, даже, если ты в них влезешь, ты в них не останешься».
Тютчева усмехнулась.
— Реализм никогда не был сильной чертой моего отца.
— Простительно для поэта, — улыбнулся Саша.
— А, какой поэт ваш? — спросила фрейлина.
— Ну, кроме Пушкина, который для всех, ибо гений, вы будете смеяться: Некрасов. Хотя, если ваш отец для меня слишком правый, Некрасов иногда слишком левый. Когда я читаю: «дело прочно, когда под ним струится кровь», так и хочется возразить: «Кровь — не критерий истины». Сколько крови было пролито во имя ложных идей! Но «честно ненавидеть и искренно любить» стараюсь.
— Но Некрасов… — начала Тютчева.
— Груб да? — продолжил Саша. — Мой вкус не лучше. Да, я понимаю, что ему, как до неба, и до пушкинского совершенства, и до утонченности вашего батюшки, но мне это близко.
— А Лермонтов? — спросила Анна Федоровна.
— Он прекрасен, но в нем слишком много черной романтики.
