— Пожалуй, только чернила будут вытекать.
— Совершенно верно. Поэтому их надо загустить. Чем не знаю. Может быть, сажи добавить, может быть, воска, может быть, жира. В общем, надо поэкспериментировать. То есть мне нужен человек, или группа людей, или предприятие, которые этим займутся. Что это за люди? Стекольщики? Оружейники? Производители чернил? Купцы? Промышленники? Ремесленники? Вот, к кому обратиться?
— Я выясню, Александр Александрович. Видимо, нужна привилегия на изобретение.
— Патент?
— У нас называется «привилегия».
— Это понятно. Но долго. К тому же идей у всех, как грязи. Мне бы хотелось опытный образец, чтобы продемонстрировать, что это работает. Есть у вас выходы на таких людей?
— Английский клуб.
— Может быть. Что бы я без вас делал!
— И государь, — заметил Гогель.
— Хорошо. Только не говорите ему, что я сумасшедший.
— Вы не похожи на сумасшедшего, Александр Александрович.
— Это радует, — усмехнулся Саша. — Классно бы было такую ручку сделать, а то гусиное перо — это, конечно, очень романтично, но совершенно ужасно!
Гувернер хмыкнул.
— И еще один вопрос, — сказал Саша. — Григорий Федорович, здесь есть библиотека?
— Конечно.
— Покажете?
— Пойдемте!
— Далеко?
— Около версты.
Спокойным шагом дошли минут за пятнадцать и оказались перед двухэтажным строением совершенно эльфийской архитектуры. Высокая крыша, балкончик, высокие окна и арочки, обрамленные неким белым кружевом. Ковка что ли? Саша был совершенно уверен, что из камня этого сделать нельзя. Даже полоток готической церкви «Сен Шапель» в Париже казался куда грубее.
И тогда он совершенно четко понял, что американцы полные лохи. Ну, зачем они изобретали из головы и строили зачем-то декорации для Лориэна во «Властелине колец»? Вот же! Приезжай — и снимай! Явный дворец Галадриэли!
— Не узнаете коттедж? — спросил Гогель.
— Нет. Я его не помню. Здесь живет королева эльфов?
Гувернер помрачнел.
— Не воспринимайте все так всерьез, Григорий Федорович, — сказал Саша. — Я прекрасно понимаю, что это дворец кого-то из моих родственников. Но, исходя из архитектуры, трудно же предположить других хозяев, кроме короля Оберона и королевы Титании. Хотя, хотя… Может быть, еще фея Моргана или королева Медб.
— Королева Медб?
— Не знаете? Это из ирландского эпоса. Древняя королева, воительница и колдунья. Ее обычно изображают на резном деревянном троне, с копьями и щитом, а перед ней на треножнике что-то дымится. Так чей это на самом деле дворец?
— Это дворец-коттедж вашего покойного деда государя Николая Павловича и его супруги Александры Федоровны, вашей бабушки.
— С ума сойти! Совершенно не бьется с образом! Я ожидал от деда скорее чего-то тяжеловесно-классического, чем псевдоготики.
— Это он строил для государыни.
— Бабушка жива?
— Да. Но она сейчас в Ницце.
— Там красиво, — улыбнулся Саша. — Но очень жарко. Полдень. Юг. Midi .
Внутри дворец оказался еще более эльфийским, чем снаружи.
Готические потолки, готические люстры из кованого кружева, готическая резная мебель и камины с изящнейшими белыми изразцами, а в окнах — цветные витражи. Лестница — сказочное чудо с тоненькими балясинами. Стены, с нарисованными окнами готического храма, светильник на тяжелой цепи.
— Боже мой, кто это строил? — восхитился Саша. — Глаза выколоть, голову отрубить, и чтобы нигде больше!
— Фермерский дворец вас так не восхищал, — заметил гувернер.
— А, что там интересного? Классика как классика. Скукотища! А здесь! Собор-вокзал, что в Кельне, тихо курит в сторонке.
— Почему «Собор-вокзал»?
— Потому что прямо у его подножия железнодорожная станция.
— Вы там были, Александр Александрович?
— Неважно. Возможно кто-то рассказывал. Даже Нотр-Дам отдыхает, несмотря на реставрацию шпиля Виолле-ле-Дюком. Я понимаю, что Собор Парижской Богоматери и храм Волхвов аутентичнее, но здесь такая феерия!
— Александр Александрович, а что за Виолле-ле-Дюк?
— Парижский архитектор и реставратор, Григорий Федорович.
Библиотека была выдержана в красных тонах. Всю стену напротив входа занимали книжные шкафы с резной деревянной отделкой в виде стрельчатых арок. Жаль только, что с непрозрачными дверцами.
— Вы здесь ориентируетесь? — спросил Саша. — Мне нужен какой-нибудь медицинский справочник или энциклопедия.
— Есть энциклопедический словарь, — сказал Гогель. — Вот здесь!
Саша открыл рекомендованный шкаф. Словарь имел кожаные переплеты с золотыми надписями и толстенные тома числом тридцать с хвостиком. Из длиннющего названия Саша понял ровно четыре слова: «Universal», «Lexikon», «encyclopadisches» и «Kunst». А также тот печальный факт, что словарь на немецком.
— «Но всё же мы не привыкли отступать!» — процитировал Саша — Григорий Федорович, вы знаете немецкий?
— Да, немного.
— Знаем мы ваше немного. Судя по тому, как Зиновьев немного знает французский. Значит, как только я скажу «пас», вы мне поможете.
Буква «L» была в 17-м томе.
«Laudanum» нашелся. Статья про него состояла ровно из одной строки: таинственное сокращение «f. u.» и слово «Opium». Сокращение очевидно означало «смотри ниже» или что-то в этом роде. Впрочем, какая разница, все было ясно.
Он положил том на письменный стол и поискал что-нибудь, что можно использовать в качестве закладки. Заложил карандашом.
Гогель сидел на стуле у входа.
— Что с вами, Александр Александрович? Вы мрачнее тучи! Нашли то, что искали?
— Да… почти. Минуту…
Буква «O» была в 21-м томе. И про «опиум» была здоровая статья на несколько страниц, в которой Саша не понял ничего.
Он положил 21-й том на стол, раскрытым на «Опиуме».
— Нужна помощь с немецким? — спросил гувернер.
— Нет. Мне все понятно. Я знаю, что такое опиум.
— Опиум?
— Лауданум — это спиртовая настойка опиума. Судя по запаху водки. Но, если ваша жена это принимает, вам, наверное, стоит прочитать.
— Вы так говорите, словно это яд.
— Это и есть яд. Причем весьма опасный. Вы знаете, почему сейчас англичане воюют с Китаем?
— Воевали. За свободу торговли и открытие портов.
— Угу! За свободу торговли опиумом, которую полностью запретил китайский император, в чем был совершенно прав, как бы не надмевались над ним так называемые «просвещенные» европейцы. Это гораздо опаснее водки. От опиума, правда, не буянят, а спят, зато смертельная доза гораздо меньше. А проспать всю оставшуюся жизнь не входит в мои планы. Слышали о притонах для курильщиков опиума?
— Да, но это же курение, а не настойка по рецепту врача.
— Разница небольшая. Так что я бы посоветовал вашей жене как минимум принимать его только в исключительных случаях, а лучше отказаться совсем, если она еще на это способна. Будете читать?
И он открыл и 17-й том со ссылкой, положил рядом с 21-м и оба повернул к Гогелю.
— Я не знаю, что написано в статье, — сказал Саша. — Я совсем не помню немецкого. Чувствую себя инвалидом.
Прямо напротив стола стоял очень странный рояль. Он был словно сломан посередине, и часть, которая обычно расположена горизонтально, была поставлена вертикально к стене и на ней выгравирована огромная лира.
Саша встал, подошел к роялю, открыл крышку, дотронулся до клавиш. Музыка всегда помогала ему думать, словно изолируя от внешнего мира. С лауданумом надо было что-то решать.
Кажется, вот эта октава. Нажал на черный бемоль, потом на белую клавишу, потом попеременно.
"К Элизе" была единственная пьеса, которую он прилично помнил после брошенной в пятом классе музыкалки.
Типично, в общем. Почему-то именно "К Элизе" выветривается у всех из головы в последнюю очередь.
Родители не сразу, но смирились, потому что было ясно, что ребенок собирается то ли на мехмат, то ли на физтех. В самом конце 80-х музыкальное образование в интеллигентных московских семьях уже не считалось необходимым.
А потом, лет в 14, Саша понял, что для соблазнения девочек гитара гораздо эффективнее фоно. И переключился на шестиструнку. В следующий раз о брошенной музыкалке он вспомнил уже абитуриентом, когда выяснилось, что на физтехе она добавляет баллы к экзаменам. Видимо, в память об Эйнштейне, который играл на скрипке.
Но диплома музыкалки не было, на физтех не хватило одного балла, и пришлось идти в МИФИ. А после второго курса вдруг стало ясно, что защищать невиновных от судебного произвола гораздо важнее физики.
Он повернулся к Гогелю и указал глазами на клавиши пианино.
— Можно?
— Конечно, Александр Александрович!
Он сел за инструмент и начал играть.
Кажется, жизнь давала второй шанс. Выучить немецкий, который когда-то начинал, но бросил, доучить недоученный французский, окончить музыкальную школу, наконец.
Звук у фортепьяно был великолепный: яркий, глубокий, волшебный. Саша опасался услышать скрипучие тона клавесина, но нет: вполне современно.
Первую часть "К Элизе" он помнил хорошо.
Просто полузакрыл глаза и поплыл на волнах музыки.
Вспомнил жену, дочку Анечку. Где они сейчас, что с ними? Увидит ли их еще? Это, наверное, не "К Элизе", а "К Анюте". Девочке с сиреневыми волосами, оставшейся где-то в будущем.
И кто он сам? Юрист из Москвы 21-го века или сын Александра Второго? Он уже не был ни в чем уверен. Сначала казалось, что только первый, очутившийся в чужом теле великого князя. Но нет! И от князя что-то есть, не только плоть, ставшая вместилищем для другой души.
Здесь в России 19-го века удалось реализовать утопию просвещенной монархии. Ну, вот же она! Отец — реформатор, говорящий на пяти языках — русском, английском, немецком, французском и даже польском. Никса — умный, добрый, интеллигентный — вообще идеальный — наследник престола. Просто "Государство" Платона! Почему же так ужасно все закончилось? Что же сломалось? Почему Россией века 21-го правят пигмеи, не озабоченные ничем, кроме своего кошелька.
Саша никогда не был склонен объяснять явления тайными интригами и коварством соседей. Если что-то сломалось, значит были внутренние причины: трещина, гниль, ошибки конструкции. Просто так ничего не падает.
Вторая часть пошла хуже, пару раз ошибся, но ничего — тоже помнил, оказывается. Веселая она какая-то, танцевальная почти, а потом снова светлая печаль. После нее что-то тревожное, опять с ошибками, но ничего: еще немного потренироваться, и все вспомнит. И снова та же тема, что вначале.
Он окончил играть и открыл глаза.
Гогель куда-то пропал, зато рядом стоял Никса.
— Вот это да! — сказал брат.
— Издеваешься? Я раз десять ошибся.
— Да? Не заметил.
— Это единственная пьеса, которую я помню. До болезни я так не играл?
— Даже близко! Ты учился год и ненавидел фортепьяно больше всех предметов вместе взятых.
— Я был такой дурак?
— Я полностью разделял твои чувства. И разделяю. Надеюсь, папa позволит с этим покончить.
— Ты идиот, Никса. Я думал о тебе лучше. Ты потом будешь обливаться горючими слезами и кусать себе локти, что бросил. Потом у тебя не будет ни времени, ни сил. Не повторяй моих ошибок.
— Каких?
— Ну, я бросил через пять лет занятий, а потом очень жалел.
Никса словно не услышал.
— Я больше люблю корнет, — сказал он.
— Трубач, — усмехнулся Саша. — Ну так и я больше люблю гитару. Но фоно — это основа всего.
— Гитару?
— Да, только шестиструнную. На семиструнной не умею. У нас есть гитара?
— Кажется, нет. Но найдем. А, что за музыка?
— Ну, ты даешь! Как этого можно не знать, неуч? Это "К Элизе". Бетховен.
— Никогда раньше не слышал, и ты этого раньше не играл. Да тебе и не по зубам бы было сыграть такое.
— Странно, что не слышал, очень известная вещь. Может, не написана еще.
— Вряд ли. Бетховен умер тридцать лет назад.
— Точно? Ну, тогда я тоже неуч, не помню год смерти Бетховена. Может, до России не довалилась еще.
— Может.
— А как ты здесь оказался?
— Пошел искать тебя после урока с Гончаровым. Но в Фермерском дворце тебя не оказалось, и мне сказали, что ты в библиотеке.
— С Иваном Гончаровым?
— Да. Он преподает мне русскую словесность.
— Автор «Обломова»? — спросил Саша.
— Нет. Ты что-то путаешь. Автор «Обыкновенной истории» и «Фрегата Паллада».
— Это он и есть.
— Мастрид «Обломов»?
— Я не читал, если честно, — сказал Саша. — Ну, какой интерес читать про то, как герой лежит на диване и ни фига не делает?
Никса усмехнулся.
— А знаешь, какое у него прозвище? «Принц де Лень»! Но его лекции мне нравятся. Я даже лишний день взял: три раза в неделю вместо двух. Но завтра последнее занятие. И все! Каникулы!
— Спроси у него про «Обломова». Может, я правда перепутал.
— Пока я спросил, нет ли у него текста сказки Пушкина про царя Никиту.
— Ага! Он сначала покраснел или побледнел?
— Чуть не поперхнулся и долго не знал, что ответить.
— Значит есть, — заключил Саша.
— В конце концов сказал, что поищет.
Саша хмыкнул.
— Ну, пусть ищет. А, где Гогель?
— Отпросился покурить, пока я за тобой присматриваю.
— О! Прогресс! Хоть один человек решил не курить при мне, а то я думал, что я здесь задохнусь.
— Так все уже знают, — сказал Никса. — И это коттедж. Бабушка вернется, почувствует этот ужасный запах и сделает всем нотацию.
— Оказывается, у нас правильная бабушка. Я сразу понял, что королева эльфов!
— Была когда-то, — хмыкнул Никса. — Но классическую музыку обожает. Как мамa.
— А папa?
— Из всей мужской части семьи ее способен терпеть только дядя Костя.
— Папин брат?
— Да, младший. Ты стал на него похож после болезни. Не внешностью, скорее, характером. И образом мыслей.
— Он либерал?
— В семье зовут Робеспьером.
— Ну, нет! Для меня это слишком радикально. Все-таки мои симпатии оканчиваются жирондистами. Дальше все пошло совсем в разнос.
— Ну-у, это преувеличение, конечно, — сказал Никса. — Насчет Робеспьера. Папa он присягнул первым и прочитал присягу громче всех, только чтобы никто ничего такого не подумал.
— Мирабо! — прокомментировал Саша. — Может, и сработаемся. Надо ему «К Элизе» сыграть.
— Хорошая идея. Он сейчас в Стрельне.
— Это где-то в Петербурге?
— Здесь. Верст десять.
— А ты-то как слушал классическую музыку?
— Я слушал тебя.
Саша закрыл крышку пианино, поставил руки на локти и сцепил ладони.
— Никса, ты знаешь, я не твой брат, — тихо сказал он. — Я наплел тебе с три короба про какие-то видения будущего. Это не были видения. Я просто из будущего. От твоего брата только тело. Вряд ли что-то еще. Он умер от менингита, наверное. Я почему-то не могу тебе врать. Даже отцу твоему не сказал всего до конца. Чувствовал себя, как на сковородке. Я вообще терпеть не могу врать. Ну выгоните и слава Богу, я же не имею к вам никакого отношения. Зато не придется больше претворяться принцем. Я нищий, а не принц.
— У тебя в голове действительно произошел какой-то взрыв, — сказал Никса. — Но это ты, Саша. Просто никаких сомнений нет. Ты ненавидишь табак, как бабушка с дедушкой, и говоришь, как дядя Костя, а врать ты всегда терпеть не мог.
И Никса обнял его сзади, соединив руки на его груди.
— Ты мой брат, Саша. И никто тебя не выгонит.
— Я должен был это сказать.
Никса улыбнулся.
— Сыграй еще.
Саше открыл крышку пианино, положил руки на клавиши.
— У меня будет к тебе одна просьба, — сказал он.
— Да?
— Мне выписали настойку опиума, и я хочу от нее избавиться.
— Почему?
— Потому что в будущем за пару ложек этой дряни можно уехать на каторгу лет на пятнадцать.
— Совершенно верно. Поэтому их надо загустить. Чем не знаю. Может быть, сажи добавить, может быть, воска, может быть, жира. В общем, надо поэкспериментировать. То есть мне нужен человек, или группа людей, или предприятие, которые этим займутся. Что это за люди? Стекольщики? Оружейники? Производители чернил? Купцы? Промышленники? Ремесленники? Вот, к кому обратиться?
— Я выясню, Александр Александрович. Видимо, нужна привилегия на изобретение.
— Патент?
— У нас называется «привилегия».
— Это понятно. Но долго. К тому же идей у всех, как грязи. Мне бы хотелось опытный образец, чтобы продемонстрировать, что это работает. Есть у вас выходы на таких людей?
— Английский клуб.
— Может быть. Что бы я без вас делал!
— И государь, — заметил Гогель.
— Хорошо. Только не говорите ему, что я сумасшедший.
— Вы не похожи на сумасшедшего, Александр Александрович.
— Это радует, — усмехнулся Саша. — Классно бы было такую ручку сделать, а то гусиное перо — это, конечно, очень романтично, но совершенно ужасно!
Гувернер хмыкнул.
— И еще один вопрос, — сказал Саша. — Григорий Федорович, здесь есть библиотека?
— Конечно.
— Покажете?
— Пойдемте!
— Далеко?
— Около версты.
Спокойным шагом дошли минут за пятнадцать и оказались перед двухэтажным строением совершенно эльфийской архитектуры. Высокая крыша, балкончик, высокие окна и арочки, обрамленные неким белым кружевом. Ковка что ли? Саша был совершенно уверен, что из камня этого сделать нельзя. Даже полоток готической церкви «Сен Шапель» в Париже казался куда грубее.
И тогда он совершенно четко понял, что американцы полные лохи. Ну, зачем они изобретали из головы и строили зачем-то декорации для Лориэна во «Властелине колец»? Вот же! Приезжай — и снимай! Явный дворец Галадриэли!
— Не узнаете коттедж? — спросил Гогель.
— Нет. Я его не помню. Здесь живет королева эльфов?
Гувернер помрачнел.
— Не воспринимайте все так всерьез, Григорий Федорович, — сказал Саша. — Я прекрасно понимаю, что это дворец кого-то из моих родственников. Но, исходя из архитектуры, трудно же предположить других хозяев, кроме короля Оберона и королевы Титании. Хотя, хотя… Может быть, еще фея Моргана или королева Медб.
— Королева Медб?
— Не знаете? Это из ирландского эпоса. Древняя королева, воительница и колдунья. Ее обычно изображают на резном деревянном троне, с копьями и щитом, а перед ней на треножнике что-то дымится. Так чей это на самом деле дворец?
— Это дворец-коттедж вашего покойного деда государя Николая Павловича и его супруги Александры Федоровны, вашей бабушки.
— С ума сойти! Совершенно не бьется с образом! Я ожидал от деда скорее чего-то тяжеловесно-классического, чем псевдоготики.
— Это он строил для государыни.
— Бабушка жива?
— Да. Но она сейчас в Ницце.
— Там красиво, — улыбнулся Саша. — Но очень жарко. Полдень. Юг. Midi .
Внутри дворец оказался еще более эльфийским, чем снаружи.
Готические потолки, готические люстры из кованого кружева, готическая резная мебель и камины с изящнейшими белыми изразцами, а в окнах — цветные витражи. Лестница — сказочное чудо с тоненькими балясинами. Стены, с нарисованными окнами готического храма, светильник на тяжелой цепи.
— Боже мой, кто это строил? — восхитился Саша. — Глаза выколоть, голову отрубить, и чтобы нигде больше!
— Фермерский дворец вас так не восхищал, — заметил гувернер.
— А, что там интересного? Классика как классика. Скукотища! А здесь! Собор-вокзал, что в Кельне, тихо курит в сторонке.
— Почему «Собор-вокзал»?
— Потому что прямо у его подножия железнодорожная станция.
— Вы там были, Александр Александрович?
— Неважно. Возможно кто-то рассказывал. Даже Нотр-Дам отдыхает, несмотря на реставрацию шпиля Виолле-ле-Дюком. Я понимаю, что Собор Парижской Богоматери и храм Волхвов аутентичнее, но здесь такая феерия!
— Александр Александрович, а что за Виолле-ле-Дюк?
— Парижский архитектор и реставратор, Григорий Федорович.
Библиотека была выдержана в красных тонах. Всю стену напротив входа занимали книжные шкафы с резной деревянной отделкой в виде стрельчатых арок. Жаль только, что с непрозрачными дверцами.
— Вы здесь ориентируетесь? — спросил Саша. — Мне нужен какой-нибудь медицинский справочник или энциклопедия.
— Есть энциклопедический словарь, — сказал Гогель. — Вот здесь!
Саша открыл рекомендованный шкаф. Словарь имел кожаные переплеты с золотыми надписями и толстенные тома числом тридцать с хвостиком. Из длиннющего названия Саша понял ровно четыре слова: «Universal», «Lexikon», «encyclopadisches» и «Kunst». А также тот печальный факт, что словарь на немецком.
— «Но всё же мы не привыкли отступать!» — процитировал Саша — Григорий Федорович, вы знаете немецкий?
— Да, немного.
— Знаем мы ваше немного. Судя по тому, как Зиновьев немного знает французский. Значит, как только я скажу «пас», вы мне поможете.
Буква «L» была в 17-м томе.
Глава 11
«Laudanum» нашелся. Статья про него состояла ровно из одной строки: таинственное сокращение «f. u.» и слово «Opium». Сокращение очевидно означало «смотри ниже» или что-то в этом роде. Впрочем, какая разница, все было ясно.
Он положил том на письменный стол и поискал что-нибудь, что можно использовать в качестве закладки. Заложил карандашом.
Гогель сидел на стуле у входа.
— Что с вами, Александр Александрович? Вы мрачнее тучи! Нашли то, что искали?
— Да… почти. Минуту…
Буква «O» была в 21-м томе. И про «опиум» была здоровая статья на несколько страниц, в которой Саша не понял ничего.
Он положил 21-й том на стол, раскрытым на «Опиуме».
— Нужна помощь с немецким? — спросил гувернер.
— Нет. Мне все понятно. Я знаю, что такое опиум.
— Опиум?
— Лауданум — это спиртовая настойка опиума. Судя по запаху водки. Но, если ваша жена это принимает, вам, наверное, стоит прочитать.
— Вы так говорите, словно это яд.
— Это и есть яд. Причем весьма опасный. Вы знаете, почему сейчас англичане воюют с Китаем?
— Воевали. За свободу торговли и открытие портов.
— Угу! За свободу торговли опиумом, которую полностью запретил китайский император, в чем был совершенно прав, как бы не надмевались над ним так называемые «просвещенные» европейцы. Это гораздо опаснее водки. От опиума, правда, не буянят, а спят, зато смертельная доза гораздо меньше. А проспать всю оставшуюся жизнь не входит в мои планы. Слышали о притонах для курильщиков опиума?
— Да, но это же курение, а не настойка по рецепту врача.
— Разница небольшая. Так что я бы посоветовал вашей жене как минимум принимать его только в исключительных случаях, а лучше отказаться совсем, если она еще на это способна. Будете читать?
И он открыл и 17-й том со ссылкой, положил рядом с 21-м и оба повернул к Гогелю.
— Я не знаю, что написано в статье, — сказал Саша. — Я совсем не помню немецкого. Чувствую себя инвалидом.
Прямо напротив стола стоял очень странный рояль. Он был словно сломан посередине, и часть, которая обычно расположена горизонтально, была поставлена вертикально к стене и на ней выгравирована огромная лира.
Саша встал, подошел к роялю, открыл крышку, дотронулся до клавиш. Музыка всегда помогала ему думать, словно изолируя от внешнего мира. С лауданумом надо было что-то решать.
Кажется, вот эта октава. Нажал на черный бемоль, потом на белую клавишу, потом попеременно.
"К Элизе" была единственная пьеса, которую он прилично помнил после брошенной в пятом классе музыкалки.
Типично, в общем. Почему-то именно "К Элизе" выветривается у всех из головы в последнюю очередь.
Родители не сразу, но смирились, потому что было ясно, что ребенок собирается то ли на мехмат, то ли на физтех. В самом конце 80-х музыкальное образование в интеллигентных московских семьях уже не считалось необходимым.
А потом, лет в 14, Саша понял, что для соблазнения девочек гитара гораздо эффективнее фоно. И переключился на шестиструнку. В следующий раз о брошенной музыкалке он вспомнил уже абитуриентом, когда выяснилось, что на физтехе она добавляет баллы к экзаменам. Видимо, в память об Эйнштейне, который играл на скрипке.
Но диплома музыкалки не было, на физтех не хватило одного балла, и пришлось идти в МИФИ. А после второго курса вдруг стало ясно, что защищать невиновных от судебного произвола гораздо важнее физики.
Он повернулся к Гогелю и указал глазами на клавиши пианино.
— Можно?
— Конечно, Александр Александрович!
Он сел за инструмент и начал играть.
Кажется, жизнь давала второй шанс. Выучить немецкий, который когда-то начинал, но бросил, доучить недоученный французский, окончить музыкальную школу, наконец.
Звук у фортепьяно был великолепный: яркий, глубокий, волшебный. Саша опасался услышать скрипучие тона клавесина, но нет: вполне современно.
Первую часть "К Элизе" он помнил хорошо.
Просто полузакрыл глаза и поплыл на волнах музыки.
Вспомнил жену, дочку Анечку. Где они сейчас, что с ними? Увидит ли их еще? Это, наверное, не "К Элизе", а "К Анюте". Девочке с сиреневыми волосами, оставшейся где-то в будущем.
И кто он сам? Юрист из Москвы 21-го века или сын Александра Второго? Он уже не был ни в чем уверен. Сначала казалось, что только первый, очутившийся в чужом теле великого князя. Но нет! И от князя что-то есть, не только плоть, ставшая вместилищем для другой души.
Здесь в России 19-го века удалось реализовать утопию просвещенной монархии. Ну, вот же она! Отец — реформатор, говорящий на пяти языках — русском, английском, немецком, французском и даже польском. Никса — умный, добрый, интеллигентный — вообще идеальный — наследник престола. Просто "Государство" Платона! Почему же так ужасно все закончилось? Что же сломалось? Почему Россией века 21-го правят пигмеи, не озабоченные ничем, кроме своего кошелька.
Саша никогда не был склонен объяснять явления тайными интригами и коварством соседей. Если что-то сломалось, значит были внутренние причины: трещина, гниль, ошибки конструкции. Просто так ничего не падает.
Вторая часть пошла хуже, пару раз ошибся, но ничего — тоже помнил, оказывается. Веселая она какая-то, танцевальная почти, а потом снова светлая печаль. После нее что-то тревожное, опять с ошибками, но ничего: еще немного потренироваться, и все вспомнит. И снова та же тема, что вначале.
Он окончил играть и открыл глаза.
Гогель куда-то пропал, зато рядом стоял Никса.
— Вот это да! — сказал брат.
— Издеваешься? Я раз десять ошибся.
— Да? Не заметил.
— Это единственная пьеса, которую я помню. До болезни я так не играл?
— Даже близко! Ты учился год и ненавидел фортепьяно больше всех предметов вместе взятых.
— Я был такой дурак?
— Я полностью разделял твои чувства. И разделяю. Надеюсь, папa позволит с этим покончить.
— Ты идиот, Никса. Я думал о тебе лучше. Ты потом будешь обливаться горючими слезами и кусать себе локти, что бросил. Потом у тебя не будет ни времени, ни сил. Не повторяй моих ошибок.
— Каких?
— Ну, я бросил через пять лет занятий, а потом очень жалел.
Никса словно не услышал.
— Я больше люблю корнет, — сказал он.
— Трубач, — усмехнулся Саша. — Ну так и я больше люблю гитару. Но фоно — это основа всего.
— Гитару?
— Да, только шестиструнную. На семиструнной не умею. У нас есть гитара?
— Кажется, нет. Но найдем. А, что за музыка?
— Ну, ты даешь! Как этого можно не знать, неуч? Это "К Элизе". Бетховен.
— Никогда раньше не слышал, и ты этого раньше не играл. Да тебе и не по зубам бы было сыграть такое.
— Странно, что не слышал, очень известная вещь. Может, не написана еще.
— Вряд ли. Бетховен умер тридцать лет назад.
— Точно? Ну, тогда я тоже неуч, не помню год смерти Бетховена. Может, до России не довалилась еще.
— Может.
— А как ты здесь оказался?
— Пошел искать тебя после урока с Гончаровым. Но в Фермерском дворце тебя не оказалось, и мне сказали, что ты в библиотеке.
— С Иваном Гончаровым?
— Да. Он преподает мне русскую словесность.
— Автор «Обломова»? — спросил Саша.
— Нет. Ты что-то путаешь. Автор «Обыкновенной истории» и «Фрегата Паллада».
— Это он и есть.
— Мастрид «Обломов»?
— Я не читал, если честно, — сказал Саша. — Ну, какой интерес читать про то, как герой лежит на диване и ни фига не делает?
Никса усмехнулся.
— А знаешь, какое у него прозвище? «Принц де Лень»! Но его лекции мне нравятся. Я даже лишний день взял: три раза в неделю вместо двух. Но завтра последнее занятие. И все! Каникулы!
— Спроси у него про «Обломова». Может, я правда перепутал.
— Пока я спросил, нет ли у него текста сказки Пушкина про царя Никиту.
— Ага! Он сначала покраснел или побледнел?
— Чуть не поперхнулся и долго не знал, что ответить.
— Значит есть, — заключил Саша.
— В конце концов сказал, что поищет.
Саша хмыкнул.
— Ну, пусть ищет. А, где Гогель?
— Отпросился покурить, пока я за тобой присматриваю.
— О! Прогресс! Хоть один человек решил не курить при мне, а то я думал, что я здесь задохнусь.
— Так все уже знают, — сказал Никса. — И это коттедж. Бабушка вернется, почувствует этот ужасный запах и сделает всем нотацию.
— Оказывается, у нас правильная бабушка. Я сразу понял, что королева эльфов!
— Была когда-то, — хмыкнул Никса. — Но классическую музыку обожает. Как мамa.
— А папa?
— Из всей мужской части семьи ее способен терпеть только дядя Костя.
— Папин брат?
— Да, младший. Ты стал на него похож после болезни. Не внешностью, скорее, характером. И образом мыслей.
— Он либерал?
— В семье зовут Робеспьером.
— Ну, нет! Для меня это слишком радикально. Все-таки мои симпатии оканчиваются жирондистами. Дальше все пошло совсем в разнос.
— Ну-у, это преувеличение, конечно, — сказал Никса. — Насчет Робеспьера. Папa он присягнул первым и прочитал присягу громче всех, только чтобы никто ничего такого не подумал.
— Мирабо! — прокомментировал Саша. — Может, и сработаемся. Надо ему «К Элизе» сыграть.
— Хорошая идея. Он сейчас в Стрельне.
— Это где-то в Петербурге?
— Здесь. Верст десять.
— А ты-то как слушал классическую музыку?
— Я слушал тебя.
Саша закрыл крышку пианино, поставил руки на локти и сцепил ладони.
— Никса, ты знаешь, я не твой брат, — тихо сказал он. — Я наплел тебе с три короба про какие-то видения будущего. Это не были видения. Я просто из будущего. От твоего брата только тело. Вряд ли что-то еще. Он умер от менингита, наверное. Я почему-то не могу тебе врать. Даже отцу твоему не сказал всего до конца. Чувствовал себя, как на сковородке. Я вообще терпеть не могу врать. Ну выгоните и слава Богу, я же не имею к вам никакого отношения. Зато не придется больше претворяться принцем. Я нищий, а не принц.
— У тебя в голове действительно произошел какой-то взрыв, — сказал Никса. — Но это ты, Саша. Просто никаких сомнений нет. Ты ненавидишь табак, как бабушка с дедушкой, и говоришь, как дядя Костя, а врать ты всегда терпеть не мог.
И Никса обнял его сзади, соединив руки на его груди.
— Ты мой брат, Саша. И никто тебя не выгонит.
— Я должен был это сказать.
Никса улыбнулся.
— Сыграй еще.
Саше открыл крышку пианино, положил руки на клавиши.
— У меня будет к тебе одна просьба, — сказал он.
— Да?
— Мне выписали настойку опиума, и я хочу от нее избавиться.
— Почему?
— Потому что в будущем за пару ложек этой дряни можно уехать на каторгу лет на пятнадцать.
