Тем временем в старом лагере положение складывалось критическое. Герцог Бургундский, граф Суассонский и граф Пуатьерский пытались отбить атаку, пока граф де ла Марш расставлял арбалетчиков и организовывал защиту лагеря из тех, кто не мог участвовать в битве. В основном то были оруженосцы и легко раненые, купцы, кузнецы, слуги – все, кто был способен держать в руках хоть какое-то оружие. Все понимали, что драться придется насмерть, без надежды на выживание, но были готовы, ведь их борьба была праведной и справедливой.
Французы использовали в бою деревянные барьеры, которыми, как огромными щитами, они прикрывались от града стрел. Выставляя вперед копья и приседая, они не давали конным воинам приблизиться и выбегали из-под щитов, когда лучники не могли стрелять по ним из опасения попасть в своих. Много лошадей погибло накануне, поэтому почти все рыцари были пешими. Они старались не ранить лошадей противника, и когда мусульманин падал с лошади, на нее садился христианин. Отчаяние вселило львиную смелость в сердца рыцарей и людей в лагере, такими сплоченными они не были никогда прежде и впервые понимали, как это невероятно приятно ощущать, что спина к спине, плечо к плечу рядом с тобой борется надежный товарищ, который не отступит и не оставит тебя.
Граф Пуатьерский был единственным среди людей своего отряда, у кого остался конь, поэтому он сильно бросался в глаза среди своих пеших воинов. Люди, следившие за битвой из лагеря, прекрасно видели, что турки избрали его своей мишенью: едва начался бой, как они накатили все на отряд графа, чтобы захватить его в плен. Между лагерем и местом, где он сражался, было всего шагов сто, когда турки окружили его и обезоружили. Люди графа пытались пробиться к своему принцу, жертвуя собой, лишь бы спасти Альфонса Пуатьерского. Из лагеря, не слыша приказов де ла Марша вернуться, высыпала толпа простых людей, вооруженных чем попало: топорами, ножами, копьями, лопатами, кто-то просто бежал и бил ложкой по котелку, создавая невообразимый шум. Среди этой толпы были даже женщины, торговавшие в лагере продовольствием, – все хотели освободить любимого принца, понимая, что его пленение ставит под угрозу успех всего сражения. Удивительно, но когда эта обезумевшая, дикая толпа высыпала на поле боя, турки отступили от пленника очень быстро, видимо, испугавшись столь неожиданной поддержки.
Среди сарацин особенно выделялся командир одного из элитных отрядов – на белом коне с алым чепраком, одетый в белые и золотые одежды, он руководил битвой, разъезжая от одного отряда к другому. Белые штаны командира были окроплены кровью христианина, которому он на скаку отрубил голову.
Когда граф Суассонский увидел, как отряд графа Пуатьерского пытается спасти принца, он посчитал, что должен захватить в плен этого командира в белом, чтобы впоследствии обменять его на принца. Он тут же повел свой отряд в отчаянную атаку на отряд, где сейчас сражался белый всадник. Атака была столь неожиданной и сильной, что сарацины пустили христиан слишком глубоко в свои ряды, лучники не могли стрелять по рыцарям, завязалась рукопашная драка. Граф Суассонский, изнемогая от желания самолично захватить командира, бросился к нему. Тот боролся сразу с шестью воинами, рубя саблей то по правую, то по левую сторону от своей лошади. Он был молод и горяч, быстрые и точные удары косили рыцарей, как гибкий тростник – тела падали вокруг него наземь, заливая кровью бока и копыта белой лошади. Граф прорвался вперед и, наскочив на молодого командира, встретил своим мечом удар его сабли. Посыпались искры. Молодой командир ухмыльнулся, обнажая ровные белые зубы, кивком головы он поприветствовал своего соперника. Они увивались вокруг друг друга, стараясь отбить всех остальных незначительных соперников и посвятить себя только этой схватке. Но это было невозможно – ни тот, ни другой отряд не хотел рисковать своими командирами. За десять минут боя они скрестили оружие лишь трижды, их лошади уже взмокли от постоянного топтания на месте. Но постепенно сарацины были оттеснены в сторону, и командир был почти взят в плен. Он не желал сдаваться, готовый драться со всеми воинами сразу, не показав ничем страха или досады. Он не хотел, чтобы его брали в плен, потому что понимал, что тогда его воины отступят. Наконец его сбили с лошади. Он упал, но тут же поднялся. Он вновь готов был сражаться со всеми, но крестоносцы набросились на него массой, и он на мгновение исчез из виду. В этот момент к сражающимся подъехал магистр ордена госпитальеров Гийом де Шатонеф, он принес вести о гибели магистра тамплиеров и рассказал им об ужасном конце де Соннака – его тело протащили по равнине на виду у всего лагеря, на глазах у гибнущих тамплиеров.
Рыцари взревели от ярости, все как один. Воплощением зла, причиной всех несчастий и виновным в гибели магистра им в тот момент показался именно этот гордый командир, которого они связали веревками и поясами. Они набросились на него, словно стая озлобленных, голодных волков, и каждый из них посчитал за честь ударить его, пнуть, раздавить. Граф Суассонский с трудом вмешался в толпу, уговаривая оставить командира живым, чтобы спасти брата короля. Только это могло остудить пыл разъяренных рыцарей.
Сарацины, увидев, что их главный командир захвачен в плен, поддались панике и отступили.
Вильям Уилфрид и Жослен де Курно в отчаянии смотрели туда, где полыхал греческий огонь – из пламени начали выскакивать горящие фигуры, но короля не было среди них. Когда же огонь утих, то все увидели золоченый шлем короля с почерневшим плащом далеко впереди – пламя опалило круп его лошади и плащ, конь метнулся вперед, и только чудом король спасся от огня. Все с облегчением вздохнули.
- Чего застыли? – раздался через мгновение громовой бас де Курно. - Заряжайте снаряд, сейчас мы опалим этим птенчикам перышки!
Использовав точно и с расчетом все три снаряда греческого огня, христиане отбили атаку сарацин и погнали их дальше, пользуясь временным превосходством в ситуации. Войско Бейбарса отступало, но медленно, то и дело позволяя догонять себя и вступая в бой с рыцарями. Наконец мусульмане отступили и вышли из Мансура.
Лагерь христиан ликовал – победа оказалась внезапной, пришла в момент, когда все отчаялись, и накрыла оба берега волной радости. Пока в бывшем лагере сарацин подсчитывали итоги вполне равной битвы, в старом лагере на другом берегу все разве что на головах не ходили от счастья. Для них отступление такого огромного войска было неожиданной удачей, некоторое время все напряженно наблюдали за отступившим войском наследника – видимо, там принималось решение, нападать или нет повторно на лагерь, потом отряды долго перестраивались и, наконец, скрылись из виду. Лагерь вздохнул с облегчением и начал встречать победителей, широко раскрыв ворота.
Донна Анна и Николетта осматривали раненых, оруженосцы, следуя их указаниям, разносили рыцарей по палаткам. Маргарита де Бомон тоже помогала Анне, перевязывая некоторых рыцарей здесь же, при входе в лагерь.
Крестоносцы обнимали друг друга и громко радовались победе, граф Пуатьерский благодарил всех, кто помог ему спастись, все улыбались друг другу и ликовали. Герцог Бургундский встречал прибывших из соседнего лагеря Вильяма Уилфрида, Жослена де Курно, графа Анжуйского, Жоффруа де Сержина. Вскоре в лагерь должен был прибыть король.
Донна Анна приложила чистую тряпку к окровавленной руке Анвуайе и велела его оруженосцу перевязать потуже рану. Анвуайе крепко сжал пальцы Анны, так, что они хрустнули, и спросил, пока она, еле сдерживая крик, пыталась выдернуть руку:
- Придете ли вы навестить меня в палатку, донна? Думаю, что я такой же важный пациент, как и хозяин лагеря…
Кровь бросилась донне в лицо, но она промолчала, выдернув руку, с презрением посмотрела в лицо Анвуайе, без страха, гордо выдержала его взгляд и, отвернувшись, пошла прочь. Как он узнал, что она заходила к герцогу в шатер? Неужели он следит за ней?
Неожиданно от этих мыслей ее совершенно отвлекла иная сцена: на всем скаку в лагерь влетел Гийом де Шатонеф со своими госпитальерами и графом Суассонским. Они были последним отрядом, который возвращался с поля боя. За конем Шатонефа волочилось тело человека, привязанного к седлу на веревку, которая крепко обхватывала его руки. Его одежды были оборваны и серы от дорожной пыли, но было видно, что пленник был одет богато.
Спрыгнув с белого коня с красной попоной, забрызганного кровью, магистр ордена госпитальеров подошел к неподвижно лежавшему пленнику.
Все столпились вокруг этой фигуры, спрашивая, что происходит. Оказалось, что это захваченный в плен командир одного из отрядов сарацин, которого граф Суассонский и де Шатонеф захватили в битве, потому что думали, что граф Пуатьерский попал в плен.
- Тогда зачем вы тащили его на лошади? – спросил герцог Бургундский. – Ведь он наверняка мертв.
- Мы узнали об ужасной смерти де Соннака, - и де Шатонеф, дрожа от негодования, рассказал им про конец магистра тамплиеров. Все разделили ярость и горе рыцаря, и угрожающие выкрики слышались то и дело из толпы. В это время пленник со стоном пошевелился, рыцари тотчас начали требовать его казни, чтобы отомстить за смерть магистра ордена храма.
Архиепископ де Бове, пнув пленника, перевернул его лицом вверх. По щекам и подбородку пленника бежали струйки крови, борода слиплась, он был весь перепачкан в земле и крови. Помотав головой, он открыл один глаз, второй слишком сильно припух, увидев стоящего над ним священника в одежде рыцаря, он улыбнулся, словно в нем еще оставались силы, чтобы иронизировать над создавшейся ситуацией.
- Надо отрубить ему голову, – предложил Жослен де Курно, - и повесить ее на воротах, как делают эти неверные с нашими мучениками-рыцарями. Говорят, что голова Роберта Артуасского украшает ворота Каира. Почему бы нам не отплатить им тем же?
И вот снова над головой пленника собрались тучи – десятки разгневанных, усталых от битвы, обиженных рыцарей потрясали кулаками у него над головой. Пленник видел их смутно, сквозь то и дело набегающую на глаз пелену, но он не умолял о пощаде и не боялся этих мощных диких людей, он был готов умереть, потому что знал, что они сделают это несмотря на его просьбы. Он только не знал, как они убьют его, и не давал глазу закрыться, чтобы увидеть приближение смерти. Среди грозных, хриплых мужских голосов, которые выкрикивали проклятия пленнику, вдруг зазвенел громкий, гневный, яростный и нежный женский голос. Пленник напрягся и раскрыл глаз пошире. Рядом с ним появилась одетая в светлое платье и выделявшаяся на фоне серой массы рыцарей женская фигура. Она размахивала в гневе руками, но он не видел ее лица, потому что глаз слезился. Немного прикрыв его, он спросил себя, за что она ругает его – быть может, ее муж пал от его сабли? Только бы он не дали ей убить его – так позорно погибнуть от рук женщины.
Она продолжала говорить, но его больше никто не бил. Пленник открыл глаз снова и увидел необычную сцену, которая поразила его настолько, что он на время забыл о своих бедах.
Донна Анна пробилась сквозь толпу как раз тогда, когда рыцари начали издевательски колоть лежащего пленника копьями, чтобы причинить ему еще больше боли. Одновременно они выкрикивали имена погибших друзей и рыцарей, проклинали его, били ногами, словно он был их единственным врагом. Они пропустили ее, полагая, что она тоже хочет ударить его, но, протиснувшись к лежащему пленнику, донна вдруг напала на них.
- Как можете вы бить безоружного, раненого человека, который не имеет возможности защитить себя? – повернувшись к толпе, закричала Анна. – Вы, вы все, говорю я вам, вы просто нахалы и трусы, если можете вымещать злобу на обезоруженном пленнике. Не знала, что рыцари могут поступать так подло!
- Он наш враг! Неверный! – послышались голоса, их поддержали, опять поднялся крик, но голос Анны вновь заставил всех замолчать.
- Он ваш враг, когда сражается с вами в бою. Сейчас он ваш пленник, имейте совесть отнестись к нему как должно. А врагам надо уметь прощать, так же как и друзьям, разве не этому учит христианская вера?
- Кто ты такая, чтобы рассуждать о вере! – архиепископ де Бове вскипел и дал волю накопившейся в сердце неприязни к донне. Размахнувшись, он ударил ее наотмашь по лицу, так, что донна упала на раненого пленника.
- Вы что себе позволяете! – герцог Бургундский бросился было на архиепископа, но его удержали. Донна Анна оперлась руками на землю и, поднимаясь, встретилась взглядом с пленником. Отведя глаза в сторону, она встала на ноги и повернулась лицом к архиепископу. Глядя на него с вызовом, она усмехнулась, хотя щека ее рдела от удара.
- Давайте, Ваше Преосвященство, ударьте меня еще раз. Вы же не умеете убеждать иначе, как угрозами и силой. Неудивительно, что вы все так отнеслись к пленнику, что говорить о несчастном раненом, если вы считаете нормой ударить женщину. Я подставляю вам вторую щеку, бейте!
Архиепископ сделал движение рукой, но Жоффруа де Сержин крепко взял его за локоть.
- Ты ведьма! – выкрикнул архиепископ в лицо донне, понимая, что ударить ее повторно ему не удастся.
- Вы недостойны своего сана, де Бове, - ответила донна, - вы ничего не знаете о прощении, которое лежит в основе религии, что вы исповедуете.
- Уж не хотите ли вы прочитать нам проповедь, донна? – процедил де Бове.
- Нет, - помолчав, ответила она, - я не стану тратить на это свое время. Меня ждут раненые, и этого пленника я забираю с собой. А вам я советую еще раз обратиться к Библии, де Бове, вы будете неприятно удивлены, прочитав ее, а многое станет для вас откровением.
По просьбе донны сир Уилфрид приподнял пленника с земли, к нему на помощь поспешил де Базен. Донна Анна и несущие пленника рыцари скрылись за поворотом.
Герцог Бургундский высвободился наконец из сдерживающих его рук и подскочил к де Бове.
- Она права! – воскликнул он, с презрением глядя де Бове в лицо. - Вы просто негодяй, раз посмели поднять руку на женщину!
- Стали ли бы вы так защищать ее, если бы это была другая женщина? – бросил в ответ де Бове. – Я докажу, что донна не так чиста, как вы все полагаете, и вам станет стыдно, что вы встали на ее защиту!
Развернувшись, де Бове зашагал прочь, его трясло от ярости и ненависти, и все, что он хотел – это растоптать донну Анну, превратить ее в пыль, в золу и рассеять по ветру.
- Да, в золу! В золу! – шептал он, сжимая кулаки. Никогда еще он не желал столько зла этой женщине, но теперь она просто вывела его из себя. Она вынудила его дать волю чувствам, это она виновата в том, что сейчас все осуждают его и сочувствуют ей.
- Положите его сюда, - пленника положили на кровать, донна начала хлопотать с тазиками и тряпками.
- Все в порядке, донна Анна? – в палатку заглянул герцог Бургундский.
- Да, все хорошо, герцог, - не глядя на него, ответила донна.
- Я назначу охрану для пленника.
Донна Анна смочила в воде тряпку и приложила ее к багровой щеке. Когда в палатке не осталось никого кроме пленника и сира Уилфрида, она заплакала, сев в кресло с ободранной спинкой. Сир Уилфрид опустился на колени перед ней и осторожно отвел руку, которой она прижимала тряпку к лицу. Посмотрев на нее, он улыбнулся:
