Донна была одета скромно, голову плотно облегала накидка, и пока она говорила, глаз не поднимала. Только он ей не верил. – Но на это понадобится много времени. А через несколько дней я выступаю вместе с королем в поход. Вам придется ждать здесь, в Дамьетте, много месяцев, прежде чем мы вернемся обратно, только если…
- Только если – что?
- Но такая женщина, как вы, вряд ли отважится на такое…
Донна Анна подозрительно посмотрела на архиепископа, стараясь ничем не показать своего недоумения.
- У меня сохранились ваши поручительства, я мог бы походатайствовать перед легатом за вас, связаться с Римом, при условии, конечно, что вы будете прислушиваться ко всем моим советам, но… - архиепископ развел руками, - вам придется долго ждать, пока мы вернемся из похода. Единственное, что я могу предложить вам – это последовать за мной и королем в поход.
- Но… - донна Анна побледнела, - но ведь король сказал, что они не берут женщин и детей, и…
- Это так. Но я объясню королю вашу ситуацию, и я уверен, что смогу убедить его разрешить вам недолгое участие… если, конечно, вы не испугаетесь трудностей…
Донна Анна задумалась. Если она не сможет получить развода, ее пребывание в Дамьетте будет бессмысленным, если же она пойдет в поход, то, возможно, ей улыбнется удача, а еще там ее точно не смогут постричь в монахини, она выиграет время… Но, соглашаясь, она тянет за собой в опасный путь своих друзей.
«Она испугается, - думал архиепископ, глядя, как мрачнеет лицо Анны. – Попалась в клетку, как птичка!» На случай, если донна останется, у него уже был готов прекрасный план ее тайной переправки на Кипр, где есть один монастырь, где она могла бы провести остаток своей жизни, к счастью для нее, довольно короткий.
- Хорошо, - ответила донна Анна. – Если это единственный способ получить развод, я согласна.
В темных холодных зрачках архиепископа она заметила странный блеск, он резанул по ней взглядом и кивнул:
- Идите. Я поговорю с королем.
- Донна Анна! – Вильям вошел в залу и увидел, как Катрин, в расшитом золотом темно-синем платье, с завязанными белым платком глазами, придерживая подол, неверными шагами идет по зале. Вокруг нее бегал, смеясь, принц Филипп, держа в руках маленький колокольчик. Донна Анна стояла чуть поодаль в белом, цвета слоновой кости сюрко с длинными рукавами, не застегнутыми на руках. Золотые незамысловатые узоры на платье поблескивали в солнечном свете. Она тоже держала в руках колокольчик. Ее волосы, выгоревшие на сильном солнце, стали еще светлее и приобрели еще более насыщенный золотой оттенок. Сейчас толстые пряди ее волос были легко переплетены нитками жемчуга и ниспадали на плечи, прикрытые прозрачной накидкой, которая придерживалась на голове золотой диадемой. Две девушки были так хороши в этой солнечной зале, что Вадик не стал их прерывать, понимая, что они его не услышали.
Колокольчиком раздавался смех Катрин, которая пыталась поймать юркого мальчика, словно веселый ручеек, заливался маленький принц, бегая вокруг нее и хватаясь за ее синее платье. Донна Анна время от времени отвлекала Катрин, если принц оказывался в опасности, ее смех звучал приглушенно и немного грустно.
Де Базен посмотрел из-за плеча Вильяма и сказал:
- Как же красивы эти жемчужины!
Вильям вспомнил, как кто-то рассказывал ему, что Анну и Катрин рыцари называют между собой белой и черной жемчужинами, и теперь в глубине души был с ними согласен.
- Прервем их игру? – спросил де Базен. - А то они все пропустят.
- Подождите, сир, еще немного, - де Базен с удивлением посмотрел на Вильяма – разве он не любуется этими женщинами каждый день?
- Поймала! – Катрин подхватила Филиппа на руки и закружила. Когда она сняла повязку и расцеловала щечки мальчика, в залу вошли Вильям и де Базен.
Они пришли за дамами, чтобы рассказать им про еще одно появление Последнего Рыцаря и пригласить их в большую залу, где должен был состояться допрос бедуинов. Обнаруженные привязанными к пальме возле шатра герцога Бургундского, преступники стояли в зале на коленях, с руками, плотно притянутыми к телу грубыми веревками. Один из них показался донне Анне совсем еще мальчишкой – на лице еще можно было увидеть черты юношеской беззаботности и еще по-детски полные щеки не нуждались в бритве. Его сообщник был намного старше, с тяжелым взглядом темных глаз, которыми он осматривал всех присутствующих.
Король через рыцаря, знавшего арабский, допрашивал пленников. То, что услышала Анна, было невероятно, но остальные внимали арабу, ничем не выражая удивления. Тот, что был помоложе, с жаром рассказывал, как ночью в лагере на его сообщника напал не то человек, не то лев, обрушившись оттуда-то сверху, как он пытался убежать, но живая веревка захватила его ноги, и тот, что напал на них, лишил его сознания. Второй бедуин, когда его спрашивали, молчал, его впалые щеки, поросшие щетиной, придавали его лицу суровое выражение, но когда его спутник закончил свой невероятный рассказ, он все же открыл рот и добавил, что поймавший их велел запомнить, что его зовут Последний Рыцарь Короля.
- Как он выглядел? – в нетерпении спросил король.
Бедуин оскалился – его хищные желтые клыки были больше похожи на зубы зверя, чем человека.
- Тот, кто поймал их, - переводил рыцарь, - не имеет лица. Он безлик и черен, как сама ночь.
- Он негр? – шепотом спросила я у Кати. Пока все вполголоса обсуждали сказанное, недоумевая и испуганно переглядываясь, пожилой бедуин приподнялся на коленях и, обведя ненавидящим взглядом весь зал, заговорил хриплым и низким голосом, который прозвенел в наступившей тишине торжественно и жутко, словно выплевывая нам в лица каждое слово:
- Вад-дийаи ва-ш-шаак
Ва-з-залами ва-л-гасак
Ла йатруканнакум ма тарак!
- Что это с ним? – наклонилась я к Кате.
- Не знаю, но, наверно, приятного в том, что он говорит, мало…
- Здесь кто-нибудь понял, что он сказал? – я огляделась вокруг себя. Переводчик дрожащими губами пытался передать смысл, но граф де ла Марш, наклонившись ко мне, произнес чуть слышно:
- Это древнее арабское проклятие, донна Анна, тот, кто услышит его, или погибнет, или пройдет через тяжелейшие испытания и беды. Оно гласит примерно следующее:
Клянусь сиянием и сумерками,
Мраком и полутьмой,
Да поразит вас то, что поражает.
- Умеют же эти сарацины красиво говорить, даже проклятия получаются поэтичными! – с сарказмом заметила я.
Тем временем Ив Шатрский, переводчик, наконец, справился с трепетом, охватившим его при этих словах, и закончил переводить послание.
Полный рыцарь, тот самый, чей оруженосец был так дружен с Николеттой, вспылив, выхватил свой меч и наверняка бы отрубил бедуину голову, если бы его не остановил де Сержин.
- Довольно! – поднялся король. - Нам надо выступать в поход. Иначе мы так и будем терпеть набеги этих трусливых сарацин. Готовьтесь к выступлению!
Его слова были встречены одобрительным ревом сотен голосов: «Мон жуа Сен-Дени!»
- Мы выступаем сразу после службы в соборе, - Вадик устало бросился в кресло, откинув пояс с мечом в сторону.
- Мы?! – Катя захлопнула книгу. – Разве ты не дал мне слово, что останешься в Дамьетте с гарнизоном? В чем дело? Ты все же попросил герцога взять тебя, так?
- Я хочу воспользоваться тем, что нахожусь в гуще таких уникальных событий. Я хочу участвовать в истории, а не сидеть в крепости. Да не волнуйся ты, мы очень быстро вернемся, вы с Олей и моргнуть не успеете. Вас здесь будут охранять, все нормально будет.
Вадик беспечно поправил спускавшиеся на лоб волосы. Катя на секунду умолкла, сраженная таким упрямством, и обратилась за помощью ко мне.
- Оль, ты чего молчишь? Скажи ему!
- Мы выступаем после службы в соборе, - сказала я, виновато глядя на друзей. Я еще не успела сказать им, что буду вынуждена пойти в поход, никак не могла найти подходящие слова и оправдания, а теперь все получилось само собой. – Мне придется идти с Вадиком, потому что это единственный способ получить развод. Архиепископ выдвинул ультиматум, у меня не было выбора. Кать, прости, пожалуйста, но тебе придется остаться в крепости одной…
- Дура! – Катя прервала меня и закрыла лицо рукой. Я не сопротивлялась и не оправдывалась, мне казалось, я заслужила подобное оскорбление. Пальцы Кати медленно сползли вниз по лицу, и она решительно поднялась с кресла, направляясь к себе в комнату.
- Кать, ты куда? – позвал ее Вадик.
- Вещи собирать, - зло бросила Катя. – Забыли, что сказал Август: нам нельзя разлучаться, мы должны быть вместе. Если вы такие идиоты, что бросаетесь в самое пекло, то мне придется прыгать с вами. Черт! – и она раздраженно хлопнула решеткой.
- Ну вот, все и разрешилось, - с облегчением произнес Вадик. – Все поедем.
И мы с ним виновато переглянулись.
20 ноября начались сборы, все готовились двинуться в путь на «Египетский Вавилон», как посоветовал граф Артуасский и как решил король франков.
Об этом тут же доложили султану в Мансур. Султан умирал, но был в сознании, Шеджер-Эдду и Факр-Эддин сидели по обе стороны от его ложа, совещаясь с ним. Султан понимал, что умрет, но гнал прочь всякую мысль о смерти, проявляя смелость и решительность: он хотел успеть завершить войну в Египте до того, как испустит последний вздох, чтобы оставить жене и сыну мирную страну. Он вновь обратился к Людовику с мирными предложениями: возвратить земли, некогда принадлежавшие Иерусалимским королям, а также вернуть всех христианских пленников в обмен на Дамьетту. Людовик І? решил отказать ему, полагая, что если султан останется владыкой Египта, он при первой же возможности отвоюет Палестину. Но султану не суждено было узнать ответ короля. На рассвете, прежде чем в Мансур успели явиться послы франков, повелитель Египта отошел в иной мир. Шеджер-Эдду и эмир Факр-Эддин в ожидании Туран-шейха решили, что разумнее будет скрыть от всех смерть султана. Особенно опасался Факр-Эддин, что о кончине правителя Египта узнают раньше времени мятежные мамлюки. Эмир занял место главнокомандующего за неделю до смерти Негем-эд-дина, поэтому войска подчинялись ему, а Шеджер-Эдду от имени султана правила страной. Факр-Эддин решил прервать позорные переговоры о перемирии и сражаться с французскими рыцарями. От имени султана он велел прочитать во всех мечетях известие о том, что франки наступают, и вся страна взволновалась, словно потревоженное осиное гнездо.
Мах-эд-Сарад, командир отряда самого многочисленного войска мамлюков, велел отправить своему господину Бейбарсу весть о том, что христиане наступают, а султан по-прежнему слишком слаб, чтобы руководить войском. Мах-эд-Сарад был главным доверенным лицом Бейбарса, именно он послал к французам посланников, убеждавших короля франков выступить на Каир. Мамлюки, хоть и ненавидели султана, но не собирались сдавать Людовику Каир, они жаждали смены власти, а христиане были для них такими же врагами, как и прежде. Рассказ про Мах-эд-Сарата, желающего отомстить султану за смерть брата, для них был лишь уловкой, чтобы выманить короля из укрепленной Дамьетты. Бейбарс, теневой владыка тайной империи мамлюков, ответил Мах-эд-Сараду, выражая опасение, что могущественный враг Факр-Эддин может забрать себе власть султана. Этого опасения было достаточно, чтобы командир мамлюков понял: Факр-Эддин должен умереть.
28 ноября армия крестоносцев двинулась в путь. Королева, будучи на четвертом месяце беременности, чувствовала себя в этот день неважно и проводила своего супруга лишь до ворот дворца. Король был спокоен за безопасность королевы и детей, потому что оставлял с ней сильный гарнизон, состоявший в основном из экипажей кораблей. Вместе с Маргаритой в крепости остались ее золовки и почти все дамы, что последовали за своими мужьями в поход.
Донна Анна смотрела, как прощались граф и графиня Артуасские, и вспоминала, как рано утром в саду, куда выходили ее окна, она наблюдала прощание Уилфрида и графини. Теперь она была убеждена сильнее, чем когда-либо: для графини поклоняющийся оруженосец был лишь способом разогнать тоску, как маленькая комнатная собачка, которую держат, потому что так принято и так веселее. Анна испытала необычайное чувство жалости и негодования, наблюдая, как ее друг преклонялся перед женщиной, которую не любил и которая не любила его. Это был дешевый спектакль уличных актеров с патетическими жестами, красивыми словами, но представление фальшивое и искусственное насквозь. Наверняка графиня и ее муж смеялись над незадачливым англичанином, который поклонялся чужой жене, не замечая свою. Сквозь прозрачные занавеси, пронизанные лучами утреннего солнца, Анна услышала, как Уилфрид, догоняя графиню, спросил у нее, что привезти ей из похода. Графиня, смеясь, ответила, чтобы он привез ей самую большую черную жемчужину.
Донне уже приходилось слышать о том, что так называли Катрин, и наглость графини превзошла все ее ожидания. Это все равно, как если бы она попросила Катрин в служанки, и донна возмутилась, когда Вильям ничуть не оскорбился подобному требованию.
Графиня Артуасская была одета в платье, четко обрисовывавшее лишь плечи и грудь – дальше тело терялось в мягких складках ткани. У нее были длинные волосы пепельного цвета, очень красиво блестевшие в любой прическе. Графиня гордилась своими волосами и оставляла всегда свободную прядь или хвост, который она могла перебирать руками, любовно наблюдая за тем, как ее пальцы расчесывают локоны. У нее были большие синие глаза, широкий нос и аккуратные губы, а на щеках всегда играл легкий румянец.
Уилфрид пообещал ей любой ценой достать трофей, и графиня исчезла, скользнув в маленькую дверцу в саду, отказав рыцарю в поцелуе. Каждое ее движение было обольстительным, донна не могла не признать, что графиня имела власть над мужчинами. Только вот донне была видна ее игра, а Вильяму нет. Он упорно отказывался обсуждать свою Даму с Анной.
Король в тот день чувствовал себя неважно, донна Анна, следуя вслед за ним и его рыцарями, не могла не заметить, как бледен был монарх. Людовик всячески старался скрыть от всех недомогание, шутил и подбадривал товарищей и братьев, но веселость его то и дело гасла, уступая место грусти.
Армия крестоносцев на момент отбытия из Дамьетты составляла 60 000 человек, среди которых 20 000 было конными воинами. По реке шел флот из пятидесяти галер, которые везли продовольствие, вещи, военные машины. Донна Анна, Катрин Уилфрид и Маргарита де Бомон были единственными знатными женщинами, которым король дал согласие на участие в походе. За двух первых его попросил сам архиепископ де Бове, удивив короля необычайным стремлением развести донну с мужем. Король уступил скорее от того, что не ожидал подобной просьбы. Маргарита де Бомон последовала вслед за мужем своевольно, не желая слушать никого.
- Я его жена перед Богом и людьми, - говорила она, возвышаясь над королем на целую голову. – Я дала клятву быть с ним всегда – в болезни и в счастье, пока смерть не разлучит нас. Слышите? Только смерть способна разлучить меня с ним. Поэтому я не нуждаюсь в разрешении, я выполняю клятву, данную Богу.
У короля не нашлось более убедительных аргументов. Маргарита де Бомон была сильной, высокой, широкоплечей, как мужчина, но лицо у нее было довольно миловидным.
- Только если – что?
- Но такая женщина, как вы, вряд ли отважится на такое…
Донна Анна подозрительно посмотрела на архиепископа, стараясь ничем не показать своего недоумения.
- У меня сохранились ваши поручительства, я мог бы походатайствовать перед легатом за вас, связаться с Римом, при условии, конечно, что вы будете прислушиваться ко всем моим советам, но… - архиепископ развел руками, - вам придется долго ждать, пока мы вернемся из похода. Единственное, что я могу предложить вам – это последовать за мной и королем в поход.
- Но… - донна Анна побледнела, - но ведь король сказал, что они не берут женщин и детей, и…
- Это так. Но я объясню королю вашу ситуацию, и я уверен, что смогу убедить его разрешить вам недолгое участие… если, конечно, вы не испугаетесь трудностей…
Донна Анна задумалась. Если она не сможет получить развода, ее пребывание в Дамьетте будет бессмысленным, если же она пойдет в поход, то, возможно, ей улыбнется удача, а еще там ее точно не смогут постричь в монахини, она выиграет время… Но, соглашаясь, она тянет за собой в опасный путь своих друзей.
«Она испугается, - думал архиепископ, глядя, как мрачнеет лицо Анны. – Попалась в клетку, как птичка!» На случай, если донна останется, у него уже был готов прекрасный план ее тайной переправки на Кипр, где есть один монастырь, где она могла бы провести остаток своей жизни, к счастью для нее, довольно короткий.
- Хорошо, - ответила донна Анна. – Если это единственный способ получить развод, я согласна.
В темных холодных зрачках архиепископа она заметила странный блеск, он резанул по ней взглядом и кивнул:
- Идите. Я поговорю с королем.
- Донна Анна! – Вильям вошел в залу и увидел, как Катрин, в расшитом золотом темно-синем платье, с завязанными белым платком глазами, придерживая подол, неверными шагами идет по зале. Вокруг нее бегал, смеясь, принц Филипп, держа в руках маленький колокольчик. Донна Анна стояла чуть поодаль в белом, цвета слоновой кости сюрко с длинными рукавами, не застегнутыми на руках. Золотые незамысловатые узоры на платье поблескивали в солнечном свете. Она тоже держала в руках колокольчик. Ее волосы, выгоревшие на сильном солнце, стали еще светлее и приобрели еще более насыщенный золотой оттенок. Сейчас толстые пряди ее волос были легко переплетены нитками жемчуга и ниспадали на плечи, прикрытые прозрачной накидкой, которая придерживалась на голове золотой диадемой. Две девушки были так хороши в этой солнечной зале, что Вадик не стал их прерывать, понимая, что они его не услышали.
Колокольчиком раздавался смех Катрин, которая пыталась поймать юркого мальчика, словно веселый ручеек, заливался маленький принц, бегая вокруг нее и хватаясь за ее синее платье. Донна Анна время от времени отвлекала Катрин, если принц оказывался в опасности, ее смех звучал приглушенно и немного грустно.
Де Базен посмотрел из-за плеча Вильяма и сказал:
- Как же красивы эти жемчужины!
Вильям вспомнил, как кто-то рассказывал ему, что Анну и Катрин рыцари называют между собой белой и черной жемчужинами, и теперь в глубине души был с ними согласен.
- Прервем их игру? – спросил де Базен. - А то они все пропустят.
- Подождите, сир, еще немного, - де Базен с удивлением посмотрел на Вильяма – разве он не любуется этими женщинами каждый день?
- Поймала! – Катрин подхватила Филиппа на руки и закружила. Когда она сняла повязку и расцеловала щечки мальчика, в залу вошли Вильям и де Базен.
Они пришли за дамами, чтобы рассказать им про еще одно появление Последнего Рыцаря и пригласить их в большую залу, где должен был состояться допрос бедуинов. Обнаруженные привязанными к пальме возле шатра герцога Бургундского, преступники стояли в зале на коленях, с руками, плотно притянутыми к телу грубыми веревками. Один из них показался донне Анне совсем еще мальчишкой – на лице еще можно было увидеть черты юношеской беззаботности и еще по-детски полные щеки не нуждались в бритве. Его сообщник был намного старше, с тяжелым взглядом темных глаз, которыми он осматривал всех присутствующих.
Король через рыцаря, знавшего арабский, допрашивал пленников. То, что услышала Анна, было невероятно, но остальные внимали арабу, ничем не выражая удивления. Тот, что был помоложе, с жаром рассказывал, как ночью в лагере на его сообщника напал не то человек, не то лев, обрушившись оттуда-то сверху, как он пытался убежать, но живая веревка захватила его ноги, и тот, что напал на них, лишил его сознания. Второй бедуин, когда его спрашивали, молчал, его впалые щеки, поросшие щетиной, придавали его лицу суровое выражение, но когда его спутник закончил свой невероятный рассказ, он все же открыл рот и добавил, что поймавший их велел запомнить, что его зовут Последний Рыцарь Короля.
- Как он выглядел? – в нетерпении спросил король.
Бедуин оскалился – его хищные желтые клыки были больше похожи на зубы зверя, чем человека.
- Тот, кто поймал их, - переводил рыцарь, - не имеет лица. Он безлик и черен, как сама ночь.
- Он негр? – шепотом спросила я у Кати. Пока все вполголоса обсуждали сказанное, недоумевая и испуганно переглядываясь, пожилой бедуин приподнялся на коленях и, обведя ненавидящим взглядом весь зал, заговорил хриплым и низким голосом, который прозвенел в наступившей тишине торжественно и жутко, словно выплевывая нам в лица каждое слово:
- Вад-дийаи ва-ш-шаак
Ва-з-залами ва-л-гасак
Ла йатруканнакум ма тарак!
- Что это с ним? – наклонилась я к Кате.
- Не знаю, но, наверно, приятного в том, что он говорит, мало…
- Здесь кто-нибудь понял, что он сказал? – я огляделась вокруг себя. Переводчик дрожащими губами пытался передать смысл, но граф де ла Марш, наклонившись ко мне, произнес чуть слышно:
- Это древнее арабское проклятие, донна Анна, тот, кто услышит его, или погибнет, или пройдет через тяжелейшие испытания и беды. Оно гласит примерно следующее:
Клянусь сиянием и сумерками,
Мраком и полутьмой,
Да поразит вас то, что поражает.
- Умеют же эти сарацины красиво говорить, даже проклятия получаются поэтичными! – с сарказмом заметила я.
Тем временем Ив Шатрский, переводчик, наконец, справился с трепетом, охватившим его при этих словах, и закончил переводить послание.
Полный рыцарь, тот самый, чей оруженосец был так дружен с Николеттой, вспылив, выхватил свой меч и наверняка бы отрубил бедуину голову, если бы его не остановил де Сержин.
- Довольно! – поднялся король. - Нам надо выступать в поход. Иначе мы так и будем терпеть набеги этих трусливых сарацин. Готовьтесь к выступлению!
Его слова были встречены одобрительным ревом сотен голосов: «Мон жуа Сен-Дени!»
- Мы выступаем сразу после службы в соборе, - Вадик устало бросился в кресло, откинув пояс с мечом в сторону.
- Мы?! – Катя захлопнула книгу. – Разве ты не дал мне слово, что останешься в Дамьетте с гарнизоном? В чем дело? Ты все же попросил герцога взять тебя, так?
- Я хочу воспользоваться тем, что нахожусь в гуще таких уникальных событий. Я хочу участвовать в истории, а не сидеть в крепости. Да не волнуйся ты, мы очень быстро вернемся, вы с Олей и моргнуть не успеете. Вас здесь будут охранять, все нормально будет.
Вадик беспечно поправил спускавшиеся на лоб волосы. Катя на секунду умолкла, сраженная таким упрямством, и обратилась за помощью ко мне.
- Оль, ты чего молчишь? Скажи ему!
- Мы выступаем после службы в соборе, - сказала я, виновато глядя на друзей. Я еще не успела сказать им, что буду вынуждена пойти в поход, никак не могла найти подходящие слова и оправдания, а теперь все получилось само собой. – Мне придется идти с Вадиком, потому что это единственный способ получить развод. Архиепископ выдвинул ультиматум, у меня не было выбора. Кать, прости, пожалуйста, но тебе придется остаться в крепости одной…
- Дура! – Катя прервала меня и закрыла лицо рукой. Я не сопротивлялась и не оправдывалась, мне казалось, я заслужила подобное оскорбление. Пальцы Кати медленно сползли вниз по лицу, и она решительно поднялась с кресла, направляясь к себе в комнату.
- Кать, ты куда? – позвал ее Вадик.
- Вещи собирать, - зло бросила Катя. – Забыли, что сказал Август: нам нельзя разлучаться, мы должны быть вместе. Если вы такие идиоты, что бросаетесь в самое пекло, то мне придется прыгать с вами. Черт! – и она раздраженно хлопнула решеткой.
- Ну вот, все и разрешилось, - с облегчением произнес Вадик. – Все поедем.
И мы с ним виновато переглянулись.
ГЛАВА 8.
20 ноября начались сборы, все готовились двинуться в путь на «Египетский Вавилон», как посоветовал граф Артуасский и как решил король франков.
Об этом тут же доложили султану в Мансур. Султан умирал, но был в сознании, Шеджер-Эдду и Факр-Эддин сидели по обе стороны от его ложа, совещаясь с ним. Султан понимал, что умрет, но гнал прочь всякую мысль о смерти, проявляя смелость и решительность: он хотел успеть завершить войну в Египте до того, как испустит последний вздох, чтобы оставить жене и сыну мирную страну. Он вновь обратился к Людовику с мирными предложениями: возвратить земли, некогда принадлежавшие Иерусалимским королям, а также вернуть всех христианских пленников в обмен на Дамьетту. Людовик І? решил отказать ему, полагая, что если султан останется владыкой Египта, он при первой же возможности отвоюет Палестину. Но султану не суждено было узнать ответ короля. На рассвете, прежде чем в Мансур успели явиться послы франков, повелитель Египта отошел в иной мир. Шеджер-Эдду и эмир Факр-Эддин в ожидании Туран-шейха решили, что разумнее будет скрыть от всех смерть султана. Особенно опасался Факр-Эддин, что о кончине правителя Египта узнают раньше времени мятежные мамлюки. Эмир занял место главнокомандующего за неделю до смерти Негем-эд-дина, поэтому войска подчинялись ему, а Шеджер-Эдду от имени султана правила страной. Факр-Эддин решил прервать позорные переговоры о перемирии и сражаться с французскими рыцарями. От имени султана он велел прочитать во всех мечетях известие о том, что франки наступают, и вся страна взволновалась, словно потревоженное осиное гнездо.
Мах-эд-Сарад, командир отряда самого многочисленного войска мамлюков, велел отправить своему господину Бейбарсу весть о том, что христиане наступают, а султан по-прежнему слишком слаб, чтобы руководить войском. Мах-эд-Сарад был главным доверенным лицом Бейбарса, именно он послал к французам посланников, убеждавших короля франков выступить на Каир. Мамлюки, хоть и ненавидели султана, но не собирались сдавать Людовику Каир, они жаждали смены власти, а христиане были для них такими же врагами, как и прежде. Рассказ про Мах-эд-Сарата, желающего отомстить султану за смерть брата, для них был лишь уловкой, чтобы выманить короля из укрепленной Дамьетты. Бейбарс, теневой владыка тайной империи мамлюков, ответил Мах-эд-Сараду, выражая опасение, что могущественный враг Факр-Эддин может забрать себе власть султана. Этого опасения было достаточно, чтобы командир мамлюков понял: Факр-Эддин должен умереть.
28 ноября армия крестоносцев двинулась в путь. Королева, будучи на четвертом месяце беременности, чувствовала себя в этот день неважно и проводила своего супруга лишь до ворот дворца. Король был спокоен за безопасность королевы и детей, потому что оставлял с ней сильный гарнизон, состоявший в основном из экипажей кораблей. Вместе с Маргаритой в крепости остались ее золовки и почти все дамы, что последовали за своими мужьями в поход.
Донна Анна смотрела, как прощались граф и графиня Артуасские, и вспоминала, как рано утром в саду, куда выходили ее окна, она наблюдала прощание Уилфрида и графини. Теперь она была убеждена сильнее, чем когда-либо: для графини поклоняющийся оруженосец был лишь способом разогнать тоску, как маленькая комнатная собачка, которую держат, потому что так принято и так веселее. Анна испытала необычайное чувство жалости и негодования, наблюдая, как ее друг преклонялся перед женщиной, которую не любил и которая не любила его. Это был дешевый спектакль уличных актеров с патетическими жестами, красивыми словами, но представление фальшивое и искусственное насквозь. Наверняка графиня и ее муж смеялись над незадачливым англичанином, который поклонялся чужой жене, не замечая свою. Сквозь прозрачные занавеси, пронизанные лучами утреннего солнца, Анна услышала, как Уилфрид, догоняя графиню, спросил у нее, что привезти ей из похода. Графиня, смеясь, ответила, чтобы он привез ей самую большую черную жемчужину.
Донне уже приходилось слышать о том, что так называли Катрин, и наглость графини превзошла все ее ожидания. Это все равно, как если бы она попросила Катрин в служанки, и донна возмутилась, когда Вильям ничуть не оскорбился подобному требованию.
Графиня Артуасская была одета в платье, четко обрисовывавшее лишь плечи и грудь – дальше тело терялось в мягких складках ткани. У нее были длинные волосы пепельного цвета, очень красиво блестевшие в любой прическе. Графиня гордилась своими волосами и оставляла всегда свободную прядь или хвост, который она могла перебирать руками, любовно наблюдая за тем, как ее пальцы расчесывают локоны. У нее были большие синие глаза, широкий нос и аккуратные губы, а на щеках всегда играл легкий румянец.
Уилфрид пообещал ей любой ценой достать трофей, и графиня исчезла, скользнув в маленькую дверцу в саду, отказав рыцарю в поцелуе. Каждое ее движение было обольстительным, донна не могла не признать, что графиня имела власть над мужчинами. Только вот донне была видна ее игра, а Вильяму нет. Он упорно отказывался обсуждать свою Даму с Анной.
Король в тот день чувствовал себя неважно, донна Анна, следуя вслед за ним и его рыцарями, не могла не заметить, как бледен был монарх. Людовик всячески старался скрыть от всех недомогание, шутил и подбадривал товарищей и братьев, но веселость его то и дело гасла, уступая место грусти.
Армия крестоносцев на момент отбытия из Дамьетты составляла 60 000 человек, среди которых 20 000 было конными воинами. По реке шел флот из пятидесяти галер, которые везли продовольствие, вещи, военные машины. Донна Анна, Катрин Уилфрид и Маргарита де Бомон были единственными знатными женщинами, которым король дал согласие на участие в походе. За двух первых его попросил сам архиепископ де Бове, удивив короля необычайным стремлением развести донну с мужем. Король уступил скорее от того, что не ожидал подобной просьбы. Маргарита де Бомон последовала вслед за мужем своевольно, не желая слушать никого.
- Я его жена перед Богом и людьми, - говорила она, возвышаясь над королем на целую голову. – Я дала клятву быть с ним всегда – в болезни и в счастье, пока смерть не разлучит нас. Слышите? Только смерть способна разлучить меня с ним. Поэтому я не нуждаюсь в разрешении, я выполняю клятву, данную Богу.
У короля не нашлось более убедительных аргументов. Маргарита де Бомон была сильной, высокой, широкоплечей, как мужчина, но лицо у нее было довольно миловидным.
