При этом де Марли мог действительно сожалеть о происшедшем – но, волнуясь, он так произносил свои короткие, странные фразы, что рыцари хватались за животы, и де Марли, смущаясь, еще больше пускался в детали и описания, призванные прояснить ситуацию, но вместо этого доводившие слушателей до колик.
В самый разгар всеобщей пьянки, которая проходила довольно спокойно, Вадику вдруг пришла в голову дурацкая идея выпить «за присутствующих здесь дам». Если бы я сидела рядом с ним, он бы давно получил по башке тарелкой за то, что так развязно вел себя в присутствии короля. Мне вообще за него было очень стыдно, и к тому же я опасалась, что он может себя выдать, начнет болтать что-нибудь про наше путешествие по времени, про меня или Катю. Но Вадик, судя по всему, так вошел в роль, что не вылезал из шкуры Вильяма Уилфрида, даже когда мы оставались втроем. Итак, он с трудом поднялся и начал произносить этот дурацкий тост, вгоняя Катю в краску, как вдруг Гийом Длинный Меч по-дружески хлопнул его по плечу и спросил, смеясь, каких дам прежде всего хочет поздравить сир Уилфрид. Тот пробормотал имена нескольких придворных дам, упомянув среди них и графиню Артуасскую.
- Как, сир, вы упомянули всех, но забыли самую главную из дам! – сказал Длинный Меч.
- Королеву я упомянул… - пьяно доложил Вадик. Я и Катя от стыда готовы были провалиться сквозь землю, втайне мы уже продумывали грандиозную головомойку, которую устроим, едва только он останется с нами один на один.
- Я говорю о вашей жене, друг мой! Такую женщину, как мадам Уилфрид, не забывают, любезный! Разве вас не учили, что жену надо ценить выше всех других дам?
- О, моя жена знает, как я к ней отношусь! Вовсе не обязательно повторять это каждый раз!
- Берегитесь, сир Уилфрид, берегитесь! – расходясь не на шутку, насмешливо произнес Гийом Длинный Меч, демонстративно поправляя пояс, - а то я увлекусь вашей женой, и она очень скоро поймет, что у меня длинный не только меч!
Хохот мужчин перекрыл все остальные голоса и музыку.
- Помимо длинного меча, у вас еще и длинный язык! – гневно воскликнула Катя, вскочив с места и полыхая, как утренняя заря. Я замерла, потому что не ожидала, что она так воспримет эту глупую пьяную шутку. – Как вы смеете говорить так в присутствии дам!
Жоффруа де Сержин и Матье де Марли поднялись по обе стороны от Катрин Уилфрид и угрожающе коснулись рукояток мечей.
- Я вовсе не хотел обидеть вас, госпожа, - примирительно поднимая руки, сказал Длинный Меч. – Я лишь хотел восстановить справедливость.
- Думаю, вам стоит еще раз извиниться, сир, - засмеялся огромный Роберт Артуасский, - вы зашли слишком далеко. Вы не умеете держать себя в руках, впрочем, как и шутить. Это неудивительно, ведь вы связались с этими надменными сморчками и сами насквозь пропахли английскими туманами.
Гийом Длинный Меч, собиравшийся сесть на место, замер и резко выпрямился. Они с Робертом недолюбливали друг друга давно, но сейчас граф явно перешел все границы.
- Я требую, сударь, чтобы вы извинились перед моими друзьями! – прогремел Длинный Меч.
- Черта с два! – вскочив с места, взревел Роберт, и я испугалась, подумав, что он сейчас опрокинет стол. – Попробуйте меня заставить, грязная скотина! Или вы трусливы так же, как и ваши друзья?
Гийом Длинный Меч, опершись рукой о плечо ничего не понимающего Вадика, залез на стол и спрыгнул в центр, где обычно перед столами выступали шуты и музыканты. Роберт Артуасский последовал за ним.
- Остановитесь! – Людовик поднялся с кресла. - Роберт, будьте благоразумны, вернитесь за стол. Нельзя допустить, чтобы христиане ссорились и дрались между собой на радость врагам.
- Оставьте, сир, - бросил грубо Роберт, усмехаясь в лицо Гийому.
- Я прошу вас, - настойчиво повторил Людовик, - как брат и как король.
- Я вам не вассал, чтобы мне указывать! – рявкнул грубо Роберт. – Ничего не случится с войском, если одним вонючим засранцем в нем станет меньше!
После этих слов королева поднялась и демонстративно вышла из залы, не желая больше слушать подобные речи.
- Гийом, хоть вы проявите великодушие, - попросил король. – Я не одобряю подобного поведения своего брата и опасаюсь, что подобные проступки навлекут на нас гнев Божий. Как старший брат, я прошу прощения за неблагородный поступок Роберта и прошу вас воздержаться от поединка, в противном случае буду вынужден взять вас обоих под стражу, потому что поединки в походе запрещены. Гордыня здесь худший советник.
Ко всеобщему удивлению, Длинный Меч прислушался к королю и вложил оружие в ножны.
- Хорошо, - медленно сказал он, - я приму ваши извинения, но ни я, ни мои друзья здесь больше не останемся. Мы уйдем в Акру вместе с тамплиерами. Вернемся, когда закончится разлив.
Он махнул своим друзьям и вышел вон из залы, тяжело топая по полу. Граф Артуасский остался в глупом положении и рассердился на короля. Видно было, что Людовик любит его и страдает от тяжелого характера своего буйного брата. Если бы не вмешался герцог Анжуйский, который лестными речами смог успокоить Роберта и увел его из залы, Людовику пришлось бы выслушать много нелицеприятных слов в свой адрес. Однако уже тот факт, что брат отказался слушать короля, говорил о том, насколько зыбка была в реальности власть Людовика. Каждый был сам за себя, и это лишь ослабляло дисциплину и эффективность армии.
Роберт Артуасский был примером распущенности и неповиновения, но мне казалось, что Людовик сам избаловал его. Он был вторым после короля сыном Бланки Кастильской, и мальчики росли в тесной дружбе, их связывали общие интересы. Людовик во всем потакал своему младшему брату, не замечая, что его горячая любовь только портит того. Роберт вырос тщеславным, распущенным, своевольным и непокорным. В этой экспедиции он только вносил сумятицу и раздоры в ряды крестоносцев и был помехой на пути к общему спокойствию. Редкий задира и любитель помахать мечом, он, в отсутствие возможности драки с неприятелем, стравливал между собой рыцарей и сам участвовал в поединках, которые были строго запрещены королем. Но для графа Артуасского, как он успел продемонстрировать на этом ужине, слово короля ничего не значило.
Когда султан предложил крестоносцам выгодный мир, в котором обещал отдать Иерусалим христианам и беспрепятственно пропустить войско в Палестину, бароны посоветовали королю принять это предложение. Действительно, в нем было все, чего хотели получить христиане, придя в Египет, и мы уже тешили себя надеждой, что седьмой крестовый поход на этом и завершится.
Но тщеславие графа Артуасского, выступившего с гневной речью, воспрепятствовало заключению мира. Он кричал, что принимать подачку от мусульман постыдно и грешно, что они должны сами честно и с мечом в руках отвоевать все, за чем пришли сюда, иначе им не будет славы, а лишь позор. Многие из тех рыцарей, что намеревались хорошенько поживиться на Востоке, испугавшись, что из-за договора они вернутся домой без богатой добычи, поддержали Роберта. Они так яро выступали против, что Людовик прислушался к ним и отклонил предложение мирного договора.
Клементина подошла ко мне, пока я сидела перед зеркалом и надевала на шею украшение. Оно было необычным и незнакомым, но меня это не смущало. Я провела рукой по целой россыпи маленьких и больших зеленых камней и тонкой золотой нити, почти невидимой, что соединяла их. Мой взгляд остановился на лице Клементины, и я увидела, что она зла на меня. Девушка подняла руку, в которой сжимала нож для фруктов, и, схватив меня одной рукой за плечо, вонзила кинжал прямо рядом с левой ключицей, так что я даже почувствовала, как клинок задел кость. Боль была такой дикой и внезапной, что я закричала, подскочив на кровати, и проснулась от собственного крика и движения.
В комнату ворвалась босая и перепуганная Катя, и пока она меня успокаивала, Николетта зажгла свечи и приготовила успокаивающий напиток. У меня была настоящая истерика, наверно, впервые в жизни меня так трясло. Дрожало все: руки, подбородок, в ногах была жуткая слабость, я захлебывалась от судорожных всхлипов. Они заставили меня выпить какую-то травяную дрянь, и я стала потихоньку затихать. Отправив Николетту спать, Катя осталась со мной.
- Но ведь это был только сон, только кошмар, - тихо говорила Катя. Она для меня в тот момент была сестрой и матерью, и я прижалась к ней, крепко обнимая за теплую талию, положив голову ей на колени.
- Я больше не могу, больше не могу… Я устала притворяться, я хочу домой, хочу уйти отсюда…
- Тебе нужно развестись с Висконти, и мы сразу же уедем в Италию.
- Как? Ты же видишь, прошло уже больше месяца, а Герцог так и не вернулся за нами. Что если он никогда не вернется? Что если его корабль затонул, и он погиб? Мы останемся навсегда здесь, пойманные в этот век, как в ловушку, навсегда обреченные играть эти роли. Я устала, Катя, я больше не могу. Я боюсь Висконти, меня тошнит от Анвуайе, я схожу с ума от этой жары, меня все раздражает, и я хочу кричать от отчаяния!
- Тихо, тихо, - гладя мои мокрые волосы, говорила Катя. – Все будет хорошо, вот увидишь, очень скоро Герцог приедет за нами. Я уверена, они просто задержались, они обязательно будут здесь. Мы завтра же пойдем к отцу Джакомо и вместе с ним отправимся к королю, он хорошо к тебе относится и наверняка поможет уговорить архиепископа де Бове. Ложись спать, вот так, я накрою тебя, все будет хорошо, спи.
Эмир Факр-Эддин наблюдал с холма, как новые отряды воинов располагались под пальмами, разбивая шатры, и улыбался. Мудрый султан оказался прав: уловка сработала, и теперь у мусульман людей было около семидесяти тысяч, и все ожидали только прибытия из Месопотамии Туран-шейха. Война с христианами не пугала больше мусульман: бездействие ослабило рыцарей Креста и вселило в их лагеря беспорядок. Об охране лагеря на равнине и на западном берегу Нила заботились плохо, и отсутствие дисциплины между христианскими воинами возвратило мужество воинам мусульманским. Султан назначил плату в безант золотом за голову христианина, и по ночам аравийские бедуины доходили до палаток, нападали на спящую после бурных попоек стражу и, обезглавив часовых, относили их головы ко дворцу Негем-эд-дина. Несколько пленников, которых удалось захватить живыми, водили по городам, головы убитых выставляли на стенах Каира, вселяя тем самым веру в победу в сердца мусульман. Долгое бездействие крестоносцев приписывали страху. Во всех мечетях возносились благодарственные молитвы к Аллаху, не допустившему, чтобы франки воспользовались своей победой, и весь народ египетский готов был подняться для отражения их нападения.
Другая тревога жила в сердце Факр-Эддина: султан слабел с каждым днем, угасал на глазах, самые знаменитые врачи и знахари не могли остановить приближение смерти. Эмиру казалось, что чем слабее был султан, тем более свободно чувствовали себя мамлюки. Они возглавляли добрую половину войск мусульман, и Факр-Эддин боялся, что эти войска могут обернуться против наследника династии Айюбидов. Оставалось только надеяться, что султан доживет до приезда сына.
- Сколько еще должна я ждать? – едва сдерживая гнев, спросила донна Анна, стоя в приемной архиепископа.
- Сожалею, мадам, но сегодня Его Преосвященство не планирует больше встреч. У него очень много дел, и он просит вас извинить его.
- Но вы сами сказали мне вчера, что архиепископ будет принимать вечером, - стараясь, чтобы ее голос не дрожал, возразила донна.
- Возможно, если вы придете завтра… - начал было прислужник, но донна прервала его решительным жестом.
- Тогда я лучше останусь здесь и подожду, - она села в кресло и принялась рассматривать свои четки, игнорируя прислужника.
- Но, мадам, я же сказал, что архиепископ сегодня не принимает…
- Тогда я дождусь здесь утра и просижу здесь так долго, сколько потребуется, но господину архиепископу придется принять меня! – донна Анна посмотрела, как прислужник, молодой монах, мнется в нерешительности, а затем, приняв решение, выходит из приемной, направляясь к кабинету архиепископа.
- Значит, донна сидит здесь? – спросил архиепископ де Бове, откладывая в сторону документы – как только речь заходила об этой женщине, он не мог уже заниматься делами.
- И сказала, что не уйдет, пока вы не примите ее.
- Что ж, этого следовало ожидать, я не принимал ее около месяца, ее терпение должно было иссякнуть. Передай вот это, - архиепископ протянул монаху бумагу, - и как только она уйдет, пошли за доном Висконти. Пришло время решительных действий.
- Нет, это просто издевательство какое-то! – я широкими шагами мерила спальню, пока Николетта размешивала в чашке успокоительный напиток. Визит к архиепископу вывел меня из себя, и я испытывала сильное желание облить его дом бензином и поджечь, и если бы передо мной материализовалась полная канистра, я бы не задумываясь исполнила свое намерение. Мне хотелось стереть этого наглого священника в порошок вместе со всеми его прислужниками. – Вы только послушайте, какие бумаги он требует собрать для рассмотрения дела о бракоразводном процессе! Это же немыслимо! Одних поручительств пять штук, причем три от людей, которых со мной нет. Видите ли, кузен Обер, вырастивший меня, и мои дяди должны подтвердить, что я всегда была добропорядочной женщиной и верующей христианкой! А как же пожертвования, которые сделала донна Анна? Разве они не говорят за нее? А мой духовный наставник? А как я получу поручительство от Висконти? Он не станет его писать, потому что это не в его интересах! Де Бове загнал меня в тупик! Я никогда не получу свободу!
- Может, дать ему взятку? – предложила Катя. – Может, зная о щедрых пожертвованиях донны Анны, архиепископ надеется урвать свой кусок?
- Может быть, - внезапно успокаиваясь, сказала я. – А мы можем?
- Посмотрим, - Катя открыла книгу расходов. – Думаю, что надо будет рассчитать примерно сколько мы тратим в месяц и прикинуть, сколько еще нам придется здесь оставаться.
Мне представлялась сомнительной возможность подкупить де Бове, но у меня не было иного выхода. Мне нужен был развод с Висконти, нужен теперь, как никогда.
Дон Висконти вернулся от архиепископа в самом прекрасном расположении духа. Насвистывая веселую песенку, он прошел в свой шатер, открыл бутыль с вином и налил вино в кубок. Подняв его, он чокнулся с кем-то воображаемым, подмигнув тому, и залпом осушил. Повернувшись, он вздрогнул от неожиданности, увидев на пороге герцога Бургундского.
- Герцог! Чем обязан столь внезапному визиту? – весело спросил дон Висконти.
- Мне нужно поговорить с вами.
- О моей жене, полагаю? – спросил Висконти, насмешливо смерив взглядом герцога. Герцог был выше, стройнее, но лицо почти всегда было печальным и измученным. Вряд ли его можно было назвать привлекательным. Он преображался лишь когда пел, но Висконти больше не считал его за соперника. Теперь ему было даже чуть жаль герцога, потому что в ближайшем будущем ему суждено было вновь остаться в одиночестве.
- О донне Анне, - кивнул герцог.
- Знаете, герцог. Открою вам один секрет. Просто жаль смотреть, как вы убиваетесь понапрасну. Та донна, что сейчас живет во дворце короля, – не Анна д?Эсте. Это другая женщина.
В самый разгар всеобщей пьянки, которая проходила довольно спокойно, Вадику вдруг пришла в голову дурацкая идея выпить «за присутствующих здесь дам». Если бы я сидела рядом с ним, он бы давно получил по башке тарелкой за то, что так развязно вел себя в присутствии короля. Мне вообще за него было очень стыдно, и к тому же я опасалась, что он может себя выдать, начнет болтать что-нибудь про наше путешествие по времени, про меня или Катю. Но Вадик, судя по всему, так вошел в роль, что не вылезал из шкуры Вильяма Уилфрида, даже когда мы оставались втроем. Итак, он с трудом поднялся и начал произносить этот дурацкий тост, вгоняя Катю в краску, как вдруг Гийом Длинный Меч по-дружески хлопнул его по плечу и спросил, смеясь, каких дам прежде всего хочет поздравить сир Уилфрид. Тот пробормотал имена нескольких придворных дам, упомянув среди них и графиню Артуасскую.
- Как, сир, вы упомянули всех, но забыли самую главную из дам! – сказал Длинный Меч.
- Королеву я упомянул… - пьяно доложил Вадик. Я и Катя от стыда готовы были провалиться сквозь землю, втайне мы уже продумывали грандиозную головомойку, которую устроим, едва только он останется с нами один на один.
- Я говорю о вашей жене, друг мой! Такую женщину, как мадам Уилфрид, не забывают, любезный! Разве вас не учили, что жену надо ценить выше всех других дам?
- О, моя жена знает, как я к ней отношусь! Вовсе не обязательно повторять это каждый раз!
- Берегитесь, сир Уилфрид, берегитесь! – расходясь не на шутку, насмешливо произнес Гийом Длинный Меч, демонстративно поправляя пояс, - а то я увлекусь вашей женой, и она очень скоро поймет, что у меня длинный не только меч!
Хохот мужчин перекрыл все остальные голоса и музыку.
- Помимо длинного меча, у вас еще и длинный язык! – гневно воскликнула Катя, вскочив с места и полыхая, как утренняя заря. Я замерла, потому что не ожидала, что она так воспримет эту глупую пьяную шутку. – Как вы смеете говорить так в присутствии дам!
Жоффруа де Сержин и Матье де Марли поднялись по обе стороны от Катрин Уилфрид и угрожающе коснулись рукояток мечей.
- Я вовсе не хотел обидеть вас, госпожа, - примирительно поднимая руки, сказал Длинный Меч. – Я лишь хотел восстановить справедливость.
- Думаю, вам стоит еще раз извиниться, сир, - засмеялся огромный Роберт Артуасский, - вы зашли слишком далеко. Вы не умеете держать себя в руках, впрочем, как и шутить. Это неудивительно, ведь вы связались с этими надменными сморчками и сами насквозь пропахли английскими туманами.
Гийом Длинный Меч, собиравшийся сесть на место, замер и резко выпрямился. Они с Робертом недолюбливали друг друга давно, но сейчас граф явно перешел все границы.
- Я требую, сударь, чтобы вы извинились перед моими друзьями! – прогремел Длинный Меч.
- Черта с два! – вскочив с места, взревел Роберт, и я испугалась, подумав, что он сейчас опрокинет стол. – Попробуйте меня заставить, грязная скотина! Или вы трусливы так же, как и ваши друзья?
Гийом Длинный Меч, опершись рукой о плечо ничего не понимающего Вадика, залез на стол и спрыгнул в центр, где обычно перед столами выступали шуты и музыканты. Роберт Артуасский последовал за ним.
- Остановитесь! – Людовик поднялся с кресла. - Роберт, будьте благоразумны, вернитесь за стол. Нельзя допустить, чтобы христиане ссорились и дрались между собой на радость врагам.
- Оставьте, сир, - бросил грубо Роберт, усмехаясь в лицо Гийому.
- Я прошу вас, - настойчиво повторил Людовик, - как брат и как король.
- Я вам не вассал, чтобы мне указывать! – рявкнул грубо Роберт. – Ничего не случится с войском, если одним вонючим засранцем в нем станет меньше!
После этих слов королева поднялась и демонстративно вышла из залы, не желая больше слушать подобные речи.
- Гийом, хоть вы проявите великодушие, - попросил король. – Я не одобряю подобного поведения своего брата и опасаюсь, что подобные проступки навлекут на нас гнев Божий. Как старший брат, я прошу прощения за неблагородный поступок Роберта и прошу вас воздержаться от поединка, в противном случае буду вынужден взять вас обоих под стражу, потому что поединки в походе запрещены. Гордыня здесь худший советник.
Ко всеобщему удивлению, Длинный Меч прислушался к королю и вложил оружие в ножны.
- Хорошо, - медленно сказал он, - я приму ваши извинения, но ни я, ни мои друзья здесь больше не останемся. Мы уйдем в Акру вместе с тамплиерами. Вернемся, когда закончится разлив.
Он махнул своим друзьям и вышел вон из залы, тяжело топая по полу. Граф Артуасский остался в глупом положении и рассердился на короля. Видно было, что Людовик любит его и страдает от тяжелого характера своего буйного брата. Если бы не вмешался герцог Анжуйский, который лестными речами смог успокоить Роберта и увел его из залы, Людовику пришлось бы выслушать много нелицеприятных слов в свой адрес. Однако уже тот факт, что брат отказался слушать короля, говорил о том, насколько зыбка была в реальности власть Людовика. Каждый был сам за себя, и это лишь ослабляло дисциплину и эффективность армии.
Роберт Артуасский был примером распущенности и неповиновения, но мне казалось, что Людовик сам избаловал его. Он был вторым после короля сыном Бланки Кастильской, и мальчики росли в тесной дружбе, их связывали общие интересы. Людовик во всем потакал своему младшему брату, не замечая, что его горячая любовь только портит того. Роберт вырос тщеславным, распущенным, своевольным и непокорным. В этой экспедиции он только вносил сумятицу и раздоры в ряды крестоносцев и был помехой на пути к общему спокойствию. Редкий задира и любитель помахать мечом, он, в отсутствие возможности драки с неприятелем, стравливал между собой рыцарей и сам участвовал в поединках, которые были строго запрещены королем. Но для графа Артуасского, как он успел продемонстрировать на этом ужине, слово короля ничего не значило.
Когда султан предложил крестоносцам выгодный мир, в котором обещал отдать Иерусалим христианам и беспрепятственно пропустить войско в Палестину, бароны посоветовали королю принять это предложение. Действительно, в нем было все, чего хотели получить христиане, придя в Египет, и мы уже тешили себя надеждой, что седьмой крестовый поход на этом и завершится.
Но тщеславие графа Артуасского, выступившего с гневной речью, воспрепятствовало заключению мира. Он кричал, что принимать подачку от мусульман постыдно и грешно, что они должны сами честно и с мечом в руках отвоевать все, за чем пришли сюда, иначе им не будет славы, а лишь позор. Многие из тех рыцарей, что намеревались хорошенько поживиться на Востоке, испугавшись, что из-за договора они вернутся домой без богатой добычи, поддержали Роберта. Они так яро выступали против, что Людовик прислушался к ним и отклонил предложение мирного договора.
ГЛАВА 5.
Клементина подошла ко мне, пока я сидела перед зеркалом и надевала на шею украшение. Оно было необычным и незнакомым, но меня это не смущало. Я провела рукой по целой россыпи маленьких и больших зеленых камней и тонкой золотой нити, почти невидимой, что соединяла их. Мой взгляд остановился на лице Клементины, и я увидела, что она зла на меня. Девушка подняла руку, в которой сжимала нож для фруктов, и, схватив меня одной рукой за плечо, вонзила кинжал прямо рядом с левой ключицей, так что я даже почувствовала, как клинок задел кость. Боль была такой дикой и внезапной, что я закричала, подскочив на кровати, и проснулась от собственного крика и движения.
В комнату ворвалась босая и перепуганная Катя, и пока она меня успокаивала, Николетта зажгла свечи и приготовила успокаивающий напиток. У меня была настоящая истерика, наверно, впервые в жизни меня так трясло. Дрожало все: руки, подбородок, в ногах была жуткая слабость, я захлебывалась от судорожных всхлипов. Они заставили меня выпить какую-то травяную дрянь, и я стала потихоньку затихать. Отправив Николетту спать, Катя осталась со мной.
- Но ведь это был только сон, только кошмар, - тихо говорила Катя. Она для меня в тот момент была сестрой и матерью, и я прижалась к ней, крепко обнимая за теплую талию, положив голову ей на колени.
- Я больше не могу, больше не могу… Я устала притворяться, я хочу домой, хочу уйти отсюда…
- Тебе нужно развестись с Висконти, и мы сразу же уедем в Италию.
- Как? Ты же видишь, прошло уже больше месяца, а Герцог так и не вернулся за нами. Что если он никогда не вернется? Что если его корабль затонул, и он погиб? Мы останемся навсегда здесь, пойманные в этот век, как в ловушку, навсегда обреченные играть эти роли. Я устала, Катя, я больше не могу. Я боюсь Висконти, меня тошнит от Анвуайе, я схожу с ума от этой жары, меня все раздражает, и я хочу кричать от отчаяния!
- Тихо, тихо, - гладя мои мокрые волосы, говорила Катя. – Все будет хорошо, вот увидишь, очень скоро Герцог приедет за нами. Я уверена, они просто задержались, они обязательно будут здесь. Мы завтра же пойдем к отцу Джакомо и вместе с ним отправимся к королю, он хорошо к тебе относится и наверняка поможет уговорить архиепископа де Бове. Ложись спать, вот так, я накрою тебя, все будет хорошо, спи.
Эмир Факр-Эддин наблюдал с холма, как новые отряды воинов располагались под пальмами, разбивая шатры, и улыбался. Мудрый султан оказался прав: уловка сработала, и теперь у мусульман людей было около семидесяти тысяч, и все ожидали только прибытия из Месопотамии Туран-шейха. Война с христианами не пугала больше мусульман: бездействие ослабило рыцарей Креста и вселило в их лагеря беспорядок. Об охране лагеря на равнине и на западном берегу Нила заботились плохо, и отсутствие дисциплины между христианскими воинами возвратило мужество воинам мусульманским. Султан назначил плату в безант золотом за голову христианина, и по ночам аравийские бедуины доходили до палаток, нападали на спящую после бурных попоек стражу и, обезглавив часовых, относили их головы ко дворцу Негем-эд-дина. Несколько пленников, которых удалось захватить живыми, водили по городам, головы убитых выставляли на стенах Каира, вселяя тем самым веру в победу в сердца мусульман. Долгое бездействие крестоносцев приписывали страху. Во всех мечетях возносились благодарственные молитвы к Аллаху, не допустившему, чтобы франки воспользовались своей победой, и весь народ египетский готов был подняться для отражения их нападения.
Другая тревога жила в сердце Факр-Эддина: султан слабел с каждым днем, угасал на глазах, самые знаменитые врачи и знахари не могли остановить приближение смерти. Эмиру казалось, что чем слабее был султан, тем более свободно чувствовали себя мамлюки. Они возглавляли добрую половину войск мусульман, и Факр-Эддин боялся, что эти войска могут обернуться против наследника династии Айюбидов. Оставалось только надеяться, что султан доживет до приезда сына.
- Сколько еще должна я ждать? – едва сдерживая гнев, спросила донна Анна, стоя в приемной архиепископа.
- Сожалею, мадам, но сегодня Его Преосвященство не планирует больше встреч. У него очень много дел, и он просит вас извинить его.
- Но вы сами сказали мне вчера, что архиепископ будет принимать вечером, - стараясь, чтобы ее голос не дрожал, возразила донна.
- Возможно, если вы придете завтра… - начал было прислужник, но донна прервала его решительным жестом.
- Тогда я лучше останусь здесь и подожду, - она села в кресло и принялась рассматривать свои четки, игнорируя прислужника.
- Но, мадам, я же сказал, что архиепископ сегодня не принимает…
- Тогда я дождусь здесь утра и просижу здесь так долго, сколько потребуется, но господину архиепископу придется принять меня! – донна Анна посмотрела, как прислужник, молодой монах, мнется в нерешительности, а затем, приняв решение, выходит из приемной, направляясь к кабинету архиепископа.
- Значит, донна сидит здесь? – спросил архиепископ де Бове, откладывая в сторону документы – как только речь заходила об этой женщине, он не мог уже заниматься делами.
- И сказала, что не уйдет, пока вы не примите ее.
- Что ж, этого следовало ожидать, я не принимал ее около месяца, ее терпение должно было иссякнуть. Передай вот это, - архиепископ протянул монаху бумагу, - и как только она уйдет, пошли за доном Висконти. Пришло время решительных действий.
- Нет, это просто издевательство какое-то! – я широкими шагами мерила спальню, пока Николетта размешивала в чашке успокоительный напиток. Визит к архиепископу вывел меня из себя, и я испытывала сильное желание облить его дом бензином и поджечь, и если бы передо мной материализовалась полная канистра, я бы не задумываясь исполнила свое намерение. Мне хотелось стереть этого наглого священника в порошок вместе со всеми его прислужниками. – Вы только послушайте, какие бумаги он требует собрать для рассмотрения дела о бракоразводном процессе! Это же немыслимо! Одних поручительств пять штук, причем три от людей, которых со мной нет. Видите ли, кузен Обер, вырастивший меня, и мои дяди должны подтвердить, что я всегда была добропорядочной женщиной и верующей христианкой! А как же пожертвования, которые сделала донна Анна? Разве они не говорят за нее? А мой духовный наставник? А как я получу поручительство от Висконти? Он не станет его писать, потому что это не в его интересах! Де Бове загнал меня в тупик! Я никогда не получу свободу!
- Может, дать ему взятку? – предложила Катя. – Может, зная о щедрых пожертвованиях донны Анны, архиепископ надеется урвать свой кусок?
- Может быть, - внезапно успокаиваясь, сказала я. – А мы можем?
- Посмотрим, - Катя открыла книгу расходов. – Думаю, что надо будет рассчитать примерно сколько мы тратим в месяц и прикинуть, сколько еще нам придется здесь оставаться.
Мне представлялась сомнительной возможность подкупить де Бове, но у меня не было иного выхода. Мне нужен был развод с Висконти, нужен теперь, как никогда.
Дон Висконти вернулся от архиепископа в самом прекрасном расположении духа. Насвистывая веселую песенку, он прошел в свой шатер, открыл бутыль с вином и налил вино в кубок. Подняв его, он чокнулся с кем-то воображаемым, подмигнув тому, и залпом осушил. Повернувшись, он вздрогнул от неожиданности, увидев на пороге герцога Бургундского.
- Герцог! Чем обязан столь внезапному визиту? – весело спросил дон Висконти.
- Мне нужно поговорить с вами.
- О моей жене, полагаю? – спросил Висконти, насмешливо смерив взглядом герцога. Герцог был выше, стройнее, но лицо почти всегда было печальным и измученным. Вряд ли его можно было назвать привлекательным. Он преображался лишь когда пел, но Висконти больше не считал его за соперника. Теперь ему было даже чуть жаль герцога, потому что в ближайшем будущем ему суждено было вновь остаться в одиночестве.
- О донне Анне, - кивнул герцог.
- Знаете, герцог. Открою вам один секрет. Просто жаль смотреть, как вы убиваетесь понапрасну. Та донна, что сейчас живет во дворце короля, – не Анна д?Эсте. Это другая женщина.
