И вот девушки уже кружатся и подпрыгивают, касаясь колокольчиками друг друга, сплетая руки и двигаясь вместе. Когда, запыхавшись, они остановились, зазвенев сразу всеми колокольчиками в высоко поднятых руках, все зааплодировали. Пока дамы отдыхали, развлекать публику взялись певцы. Один рыцарь вывел свою жену перед музыкантами, и они станцевали трогательный танец, словно иллюстрируя этим сцену прощания влюбленных, о которой пел трубадур.
Герцог Бургундский передал поводья подошедшему слуге и, похлопав коня по шее, бегом поднялся по ступеням, ведущим во дворец. Его задержали в лагере, пришлось согласиться поужинать там со своими рыцарями, но весь этот день он только и думал о том, где находится донна Анна. Теперь единственной надеждой было встретить ее здесь, и если бы не необходимость увидеть ее, он бы не пошел сегодня во дворец на праздник - слишком невесело было у него на душе, ведь лучший друг был тяжело ранен.
Его провели в сад, и в неясном свете факелов, среди множества лиц он искал лицо своей донны. Машинально взяв яблоко из корзины с фруктами, он осторожно высматривал Анну, стараясь увидеть ее первым. Он никак не ожидал, что она окажется рядом с королевой, сидящая на подушках возле ее кресла. Герцог, встав под деревом, положил руку на ветвь и наклонил голову, наблюдая. В свете факелов она испугала его: он не узнавал в этой девушке донну Анну. Ее лицо было озарено трепещущим огнем, она улыбалась, ее ровные белые зубы блестели в пламени костра, круглые щеки с ямочками и румянцем настаивали на юности и беззаботности. На голове была прозрачная, еле заметная вуаль, блестел усыпанный топазами золотой обруч, по обе стороны лица спускались две косы. Под золотым сюрко виднелась белая котта. Она не казалась взрослой женщиной, она была совсем еще девчонкой, которая, присев возле королевы, явно наслаждалась подобной свободой, смеясь так звонко и открыто, аплодируя музыкантам и певцам, разыгрывавшим забавные сценки, что, казалось, все это ей в новинку. Он вспомнил, как однажды в Аквитании, когда он устроил праздник в ее честь, донна Анна едва заметно улыбалась в ответ на шутки лицедеев, но зато с волнением слушала песни. Все песни, кроме тех, что ей пел он…
Так кто же она, черт возьми? Где настоящая Анна: та, что была строга, или же та, что принимает участие в веселии? Она словно смеется над ним!
Герцог с досадой отбросил яблоко в сторону.
- Герцог! – послышался упрек из-за деревьев и появился Вильям, потирая макушку. - Вы меня чуть не убили этим камнем.
- Извините, друг мой, - сказал герцог Бургундский, - я не заметил вас.
- Вы что же? уходите? – Вильям задержал его и почти насильно потащил к компании, несмотря на слабое сопротивление герцога.
- Герцог! – воскликнула королева, заметив его. Он вынужден был приблизиться к ней и поприветствовать ее, а заодно и всех дам. Он заметил возле донны Анны и Катрин: она резала яблоко маленькому принцу, который полностью завладел ее вниманием, и протягивала ему кусочек за кусочком, улыбаясь, когда тот брал еду ртом прямо из ее рук, словно птенец.
- Вот кто нам сыграет! – весело воскликнула королева и велела музыканту принести лютню. Протягивая ее сопротивляющемуся герцогу, королева умоляюще говорила:- Ну, прошу вас, сир, мне никогда не доводилось слышать, как вы играете, неужели вы откажете даме? О вашем мастерстве так много говорят…
- Мои друзья сильно преувеличивают, я уже очень много лет не играю, - отнекивался герцог, испуганно отодвигая от себя лютню.
- Сыграйте, герцог, - вдруг донна Анна поднялась и вместе с королевой заставила его взять инструмент. – Разве может истинный рыцарь отказать просьбе дамы?
Герцог вцепился в лютню так, что струны дрогнули. Он уже ничего не понимал в донне Анне, но подчинился ее просьбе. Сев на предложенный табурет напротив королевы, он осмотрел лютню, отрегулировал струны и приготовился играть.
На протяжении нескольких лет он проделывал ту же операцию со своим собственным инструментом: доставал его из чехла, настраивал и готовился играть, но в тот момент, когда пальцы были готовы дотронуться до струн, в нем самом обрывалась струна и, дрожа от боли, он откладывал лютню в сторону. И вот кошмар этих лет окончен, и он может сыграть, но тысячи мелодий, что он знал, и сотни других, что сочинил сам, вдруг исчезли из его памяти. Пауза затянулась. Герцог взял себя в руки и просто провел пальцем, задевая каждую струну, словно проверяя, как она звучит. Потом он погладил изгиб лютни так, как если бы это было тело любимой женщины – нежно и страстно. И вновь дотронулся до струн. Он соблазнил ее, и лютня стала с ним одним целым, так что, играя на ней, он словно претворял в звуки все свои мысли и переживания. Лютня стала ключом, которым он открыл двери своей души, приглашая всякого, кто слышал его музыку, в путешествие по миру своих фантазий. И слушатели вместе с ним поднимались на высокие горы, где воздух свеж и спокоен и наравне с человеком парят орлы, и боролись со злом, побеждая и торжествуя, и проваливались в пропасти отчаяния и одиночества. Вместе с ним они встречали веселые вечера и наблюдали за величественным рассветом, словно это было возрождение всего мира, и вместе с ним грезили о безумном головокружении души, охваченной пламенем любви.
- Во дает! – прошептал Вильям на ухо Катрин. Та тоже с изумлением смотрела на герцога: такой восхитительной мелодии она еще в этом веке не слышала.
Когда лютня умолкла, вздох пронесся по рядам слушателей, и герцог неуверенно поднял голову. Все говорили ему, как прекрасно он сыграл, восхищались его мастерством и талантом, но они не знали, что высшей наградой ему стали блестевшие от слез глаза донны Анны. Заметив, что он увидел, как она плачет, Анна вытерла влажные щеки и виновато улыбнулась.
- Герцог, - осмелел граф Суассонский, когда умолкли похвалы, - раз уж вы удостоили нас своей игрой, то, может, вы нам споете?
- Спойте, герцог, спойте! – раздалось вокруг.
- Нет, - на этот раз решительно ответил герцог, - это невозможно. Я больше не пою.
- Ну, хотя бы не про любовь, а про сражения, - взмолилась королева.
- Я не могу петь, - горько ответил герцог, протягивая лютню музыканту. – Я потерял голос.
- Нет, не может быть! – воскликнула королева. – Герцог, вы обманываете нас? Как может Мастер потерять дар? Спойте!
Герцог посмотрел на донну Анну.
- Я пообещал однажды… - начал он, но донна прервала его.
- Герцог, тот человек, которому вы дали обещание никогда не петь, обрек вас на страдания, но поверьте, он сам горько пожалел об этом. И очень много раз, когда ему было грустно и одиноко, он вспоминал ваш голос, и тот давал ему силы жить. Я хочу услышать его и убедиться, что он так же прекрасен, как и раньше.
«Совсем завралась», - недовольно подумал Вильям Уилфрид, покосившись на донну Анну.
- Значит, хотите убедиться? – с горечью произнес герцог, но, посмотрев на донну, понял, что она не смеется над ним. – Хорошо, донна Анна, хорошо, Ваше Величество… я сыграю и спою… один только раз.
Он встал и, пройдясь мимо сидящих дам, преклонил колено перед Маргаритой де Бомон.
- Прошу вас, сударыня, поддержать неумелого певца и стать хотя бы на время предметом его восхищения. Это старинный обычай, - поворачиваясь и улыбаясь всем, сказал герцог Бургундский. – Дама должна разрешить певцу петь, только видя перед собой прекрасную женщину, мужчина может дать волю музыке и голосу.
Раскрасневшаяся Маргарита де Бомон кивнула, давая разрешение.
Поднявшись, герцог заиграл новую мелодию. Казалось, что так звучит лунный свет, и каждый из слушателей перенесся вслед за певцом в таинственный ночной сад, и сердце каждого замерло в ожидании встречи:
Сад на Масличной горе...
Облачно, звезды, луна.
Коленопреклонно молюсь,
Чтоб появилась Она.
Эту чашу любви,
Отче, прошу тебя я,
Мимо не пронеси,
Дай мне испить до дна.
Ветви призрачных пальм
Как перекрестки судьбы,
Что предстоит пройти нам
Для достиженья мечты.
Шорох неспешных шагов,
Вздох нерешительный, взгляд...
В плену моей милой оков
Я пью с ее губ сладкий яд.
Его голос заливался, словно внутри его горла сидел соловей, и герцог ощутил полную свободу. Он прогуливался в кругу зрителей, легко и беззаботно, чувствуя, как все они находятся под его властью. Все осталось так же, как и много лет назад, - нет, даже лучше, потому что Она теперь кричала браво вместе со всеми.
Это была чудесная ночь: рыцари, опьяненные победой, и дамы, восхищенные прелестью Востока, не хотели расходиться. Это был момент их торжества, ведь очень немногие верили в возможность столь быстрой победы над Дамьеттой. Радостные христиане играли в шахматы, шашки, кости, пели песни, танцевали, рассказывали истории, шутили…
Катрин Уилфрид заботливо накрыла маленького принца, который заснул рядом, положив свою белокурую голову ей на колени.
- Кажется, мой сын вас присвоил, мадам, - улыбнулась королева. – Он сегодня очень устал.
- Может, отнести его в кроватку, Ваше Величество? – спросила Катрин.
- Нет, не стоит, я потом его возьму у вас, пусть пока поспит здесь.
Донна Анна и герцог Бургундский прогуливались возле фонтана, стараясь не подходить друг к другу слишком близко.
- Герцог, - наконец сказала Анна после долгого молчания. – Я должна попросить у вас прощения.
- За что? – спросил герцог.
- За то, что однажды одна женщина запретила вам петь. За то, что она не понимала вас, за то, что…
- Но я ни в чем…
- Нет… пожалуйста, дайте мне сказать, - донна Анна перебирала подвески на поясе, украшенные камнями и золотой нитью, это украшение спускалось почти до ее ног. – Я давно, с того самого дня, когда увидела, как вы страдаете без музыки, кляла себя за тот поступок. Вы не представляете, герцог, как я ненавижу себя за то, что лишила вас возможности дарить людям прекрасное. Вы, вы… Я сегодня услышала музыку, которой нет равных в моем време… то есть которую я больше никогда и нигде не слышала. Но я теперь изменилась, мой друг, и я ненавижу ту, что заставила вас принести клятву. И я хочу, чтобы вы поклялись мне здесь, снова, что будете петь, будете петь всегда.
- Донна Анна… - герцог удивленно смотрел на нее, не зная, что говорить. Все, что ему хотелось в тот момент - лишь крепко обнять ее и прижать к себе. Ему казалось, что если он дотронется до ее волос, они, как струны лютни, заиграют в его руках. Она говорила странно, запинаясь, умолкая, в волнении подыскивая нужные слова, но говорила то, чего он никогда не надеялся услышать от нее.
- Вы уверены, что хотите этого, донна Анна? – осторожно спросил он.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
- Очень.
- Я клянусь, - опускаясь на колено перед ней, прошептал он, - я клянусь, что отныне, как и прежде, буду петь. Петь только для вас и о вас, моя Донна.
Донна Анна на мгновение засомневалась – не перестаралась ли она в своем стремлении вернуть герцогу свободу творчества? Ведь теперь он опять станет ухаживать за ней, как прежде.
- Но хочу, чтобы вы знали, герцог, я считаю вас своим другом, - она подчеркнула последнее слово, давая понять, что дальше не пойдет.
- Я знаю, донна Анна, я помню, - он не смог скрыть горечь, зазвеневшую в его словах.
Когда донна Анна и Катрин добрались до покоев, отведенных им королем, то в темноте, едва раздевшись, они устало упали на кровати, решив, что с вещами разберутся завтра.
- Ваше Величество, - с трудом веря, что он расслышал правильно, спросил архиепископ де Бове, - вы - что?..
- Я отдал донне Анне несколько комнат во дворце, - терпеливо повторил король.
Архиепископ призвал на помощь всю свою силу воли, чтобы от злости не накричать на короля. Он так надеялся, что проблема с донной решена, а теперь все оказалось даже хуже, чем было. Теперь она будет жить во дворце, в самом центре внимания и событий, и избавиться от нее будет намного сложнее. Стараясь сдержать дрожь в голосе от перехватывающей горло ярости, он тихо сказал:
- Вы совершаете большую ошибку, позволяя этой женщине оставаться здесь. Ее надо выслать отсюда.
- Вы знаете лучше меня, что донна Анна вправе сама решать, оставаться ей здесь или нет. К тому же я решил, что если она будет жить во дворце, то будет под присмотром, и тогда нам будет проще определить, какие слухи о ней верны, а какие нет. Королева позволила ей принимать гостей в малой зале, и нам будет известно, кто и когда приходит к донне Анне. Но если вы хотите знать мое личное мнение, то эта женщина даже не подозревает, какого монстра из нее сделали сплетни и слухи. Это сущее дитя, наивное и беспечное…
- Осторожно, Ваше Величество, осторожно! – предупредил его архиепископ. - Теперь эта женщина внушает мне гораздо большее опасение, чем прежде. Не стоит поддаваться ее дешевым уловкам, она хитра и коварна, как тысячи демонов.
Когда разгневанный архиепископ выскочил из кабинета короля, капеллан, сопровождавший его, не успел ничего спросить, как де Бове, схватив его за грудки, притянул к себе и прошипел:
- Я хочу, чтобы за ней следили днем и ночью, чтобы глаз не спускали! Она должна оступиться рано или поздно. И когда она допустит ошибку, мы должны быть рядом, чтобы нанести решительный удар!
Взятие Дамьетты после быстрой высадки и короткого столкновения с сарацинами, не повлекшего за собой значительных потерь, было расценено как грандиозный успех, о котором в Европе не смели и мечтать. Теперь даже осторожные тамплиеры и госпитальеры, считавшиеся профессионалами по ведению войн во имя освобождения Святой земли, стали тешить себя надеждой, что и дальше все пойдет так же быстро, что завоевание Египта, а потом и Палестины произойдет без особых трудностей и задержек. После того, как новость о падении главной крепости мусульман разнеслась по миру, в лагерь крестоносцев начали прибывать новые рекруты из Европы и христиане с Востока. Кроме того, многие из местных жителей, потрясенные победой, решили принять христианство, и французский король не мог скрыть своей радости от того, что его стремление обратить в христианскую веру Египет начинает претворяться в жизнь.
Тем временем в Каире сарацины уже считали себя побежденными, ожидая со дня на день, что султан Негем-эд-дин умрет, и христиане наводнят Египет. Однако султан, вопреки всем опасениям, не умер. Едва он оправился и узнал о падении Дамьетты, то, разъяренный бегством своего войска, велел повесить полсотни командиров из числа тех, что приняли решение об отступлении. Хотя он еще не выздоровел до конца и был слаб, султан велел перевезти себя в Мансур, что находился севернее Каира, чтобы преградить путь крестоносцам. Нужно было удержать их от нападения хотя бы месяц или два – пока армия султана не подготовится к войне. Но как обмануть христиан?
Военачальники и вельможи обсуждали этот вопрос не раз, но не могли придумать достойного способа сопротивления крестоносцам. Султан лежал под роскошным балдахином, держал за руку свою первую жену Шеджер-Эдду. Она присутствовала на всех совещаниях в последнее время, поскольку помогала султану править во время его болезни. Близкий друг султана и его главная надежда, эмир Факр-Эддин стоял возле ложа султана и докладывал ему обстановку: франки и их король заняли Дамьетту, их флот расположился у соседнего с городом острова, к ним постоянно подходит подкрепление, христиане полны энтузиазма и уверены в победе.
Герцог Бургундский передал поводья подошедшему слуге и, похлопав коня по шее, бегом поднялся по ступеням, ведущим во дворец. Его задержали в лагере, пришлось согласиться поужинать там со своими рыцарями, но весь этот день он только и думал о том, где находится донна Анна. Теперь единственной надеждой было встретить ее здесь, и если бы не необходимость увидеть ее, он бы не пошел сегодня во дворец на праздник - слишком невесело было у него на душе, ведь лучший друг был тяжело ранен.
Его провели в сад, и в неясном свете факелов, среди множества лиц он искал лицо своей донны. Машинально взяв яблоко из корзины с фруктами, он осторожно высматривал Анну, стараясь увидеть ее первым. Он никак не ожидал, что она окажется рядом с королевой, сидящая на подушках возле ее кресла. Герцог, встав под деревом, положил руку на ветвь и наклонил голову, наблюдая. В свете факелов она испугала его: он не узнавал в этой девушке донну Анну. Ее лицо было озарено трепещущим огнем, она улыбалась, ее ровные белые зубы блестели в пламени костра, круглые щеки с ямочками и румянцем настаивали на юности и беззаботности. На голове была прозрачная, еле заметная вуаль, блестел усыпанный топазами золотой обруч, по обе стороны лица спускались две косы. Под золотым сюрко виднелась белая котта. Она не казалась взрослой женщиной, она была совсем еще девчонкой, которая, присев возле королевы, явно наслаждалась подобной свободой, смеясь так звонко и открыто, аплодируя музыкантам и певцам, разыгрывавшим забавные сценки, что, казалось, все это ей в новинку. Он вспомнил, как однажды в Аквитании, когда он устроил праздник в ее честь, донна Анна едва заметно улыбалась в ответ на шутки лицедеев, но зато с волнением слушала песни. Все песни, кроме тех, что ей пел он…
Так кто же она, черт возьми? Где настоящая Анна: та, что была строга, или же та, что принимает участие в веселии? Она словно смеется над ним!
Герцог с досадой отбросил яблоко в сторону.
- Герцог! – послышался упрек из-за деревьев и появился Вильям, потирая макушку. - Вы меня чуть не убили этим камнем.
- Извините, друг мой, - сказал герцог Бургундский, - я не заметил вас.
- Вы что же? уходите? – Вильям задержал его и почти насильно потащил к компании, несмотря на слабое сопротивление герцога.
- Герцог! – воскликнула королева, заметив его. Он вынужден был приблизиться к ней и поприветствовать ее, а заодно и всех дам. Он заметил возле донны Анны и Катрин: она резала яблоко маленькому принцу, который полностью завладел ее вниманием, и протягивала ему кусочек за кусочком, улыбаясь, когда тот брал еду ртом прямо из ее рук, словно птенец.
- Вот кто нам сыграет! – весело воскликнула королева и велела музыканту принести лютню. Протягивая ее сопротивляющемуся герцогу, королева умоляюще говорила:- Ну, прошу вас, сир, мне никогда не доводилось слышать, как вы играете, неужели вы откажете даме? О вашем мастерстве так много говорят…
- Мои друзья сильно преувеличивают, я уже очень много лет не играю, - отнекивался герцог, испуганно отодвигая от себя лютню.
- Сыграйте, герцог, - вдруг донна Анна поднялась и вместе с королевой заставила его взять инструмент. – Разве может истинный рыцарь отказать просьбе дамы?
Герцог вцепился в лютню так, что струны дрогнули. Он уже ничего не понимал в донне Анне, но подчинился ее просьбе. Сев на предложенный табурет напротив королевы, он осмотрел лютню, отрегулировал струны и приготовился играть.
На протяжении нескольких лет он проделывал ту же операцию со своим собственным инструментом: доставал его из чехла, настраивал и готовился играть, но в тот момент, когда пальцы были готовы дотронуться до струн, в нем самом обрывалась струна и, дрожа от боли, он откладывал лютню в сторону. И вот кошмар этих лет окончен, и он может сыграть, но тысячи мелодий, что он знал, и сотни других, что сочинил сам, вдруг исчезли из его памяти. Пауза затянулась. Герцог взял себя в руки и просто провел пальцем, задевая каждую струну, словно проверяя, как она звучит. Потом он погладил изгиб лютни так, как если бы это было тело любимой женщины – нежно и страстно. И вновь дотронулся до струн. Он соблазнил ее, и лютня стала с ним одним целым, так что, играя на ней, он словно претворял в звуки все свои мысли и переживания. Лютня стала ключом, которым он открыл двери своей души, приглашая всякого, кто слышал его музыку, в путешествие по миру своих фантазий. И слушатели вместе с ним поднимались на высокие горы, где воздух свеж и спокоен и наравне с человеком парят орлы, и боролись со злом, побеждая и торжествуя, и проваливались в пропасти отчаяния и одиночества. Вместе с ним они встречали веселые вечера и наблюдали за величественным рассветом, словно это было возрождение всего мира, и вместе с ним грезили о безумном головокружении души, охваченной пламенем любви.
- Во дает! – прошептал Вильям на ухо Катрин. Та тоже с изумлением смотрела на герцога: такой восхитительной мелодии она еще в этом веке не слышала.
Когда лютня умолкла, вздох пронесся по рядам слушателей, и герцог неуверенно поднял голову. Все говорили ему, как прекрасно он сыграл, восхищались его мастерством и талантом, но они не знали, что высшей наградой ему стали блестевшие от слез глаза донны Анны. Заметив, что он увидел, как она плачет, Анна вытерла влажные щеки и виновато улыбнулась.
- Герцог, - осмелел граф Суассонский, когда умолкли похвалы, - раз уж вы удостоили нас своей игрой, то, может, вы нам споете?
- Спойте, герцог, спойте! – раздалось вокруг.
- Нет, - на этот раз решительно ответил герцог, - это невозможно. Я больше не пою.
- Ну, хотя бы не про любовь, а про сражения, - взмолилась королева.
- Я не могу петь, - горько ответил герцог, протягивая лютню музыканту. – Я потерял голос.
- Нет, не может быть! – воскликнула королева. – Герцог, вы обманываете нас? Как может Мастер потерять дар? Спойте!
Герцог посмотрел на донну Анну.
- Я пообещал однажды… - начал он, но донна прервала его.
- Герцог, тот человек, которому вы дали обещание никогда не петь, обрек вас на страдания, но поверьте, он сам горько пожалел об этом. И очень много раз, когда ему было грустно и одиноко, он вспоминал ваш голос, и тот давал ему силы жить. Я хочу услышать его и убедиться, что он так же прекрасен, как и раньше.
«Совсем завралась», - недовольно подумал Вильям Уилфрид, покосившись на донну Анну.
- Значит, хотите убедиться? – с горечью произнес герцог, но, посмотрев на донну, понял, что она не смеется над ним. – Хорошо, донна Анна, хорошо, Ваше Величество… я сыграю и спою… один только раз.
Он встал и, пройдясь мимо сидящих дам, преклонил колено перед Маргаритой де Бомон.
- Прошу вас, сударыня, поддержать неумелого певца и стать хотя бы на время предметом его восхищения. Это старинный обычай, - поворачиваясь и улыбаясь всем, сказал герцог Бургундский. – Дама должна разрешить певцу петь, только видя перед собой прекрасную женщину, мужчина может дать волю музыке и голосу.
Раскрасневшаяся Маргарита де Бомон кивнула, давая разрешение.
Поднявшись, герцог заиграл новую мелодию. Казалось, что так звучит лунный свет, и каждый из слушателей перенесся вслед за певцом в таинственный ночной сад, и сердце каждого замерло в ожидании встречи:
Сад на Масличной горе...
Облачно, звезды, луна.
Коленопреклонно молюсь,
Чтоб появилась Она.
Эту чашу любви,
Отче, прошу тебя я,
Мимо не пронеси,
Дай мне испить до дна.
Ветви призрачных пальм
Как перекрестки судьбы,
Что предстоит пройти нам
Для достиженья мечты.
Шорох неспешных шагов,
Вздох нерешительный, взгляд...
В плену моей милой оков
Я пью с ее губ сладкий яд.
Его голос заливался, словно внутри его горла сидел соловей, и герцог ощутил полную свободу. Он прогуливался в кругу зрителей, легко и беззаботно, чувствуя, как все они находятся под его властью. Все осталось так же, как и много лет назад, - нет, даже лучше, потому что Она теперь кричала браво вместе со всеми.
Это была чудесная ночь: рыцари, опьяненные победой, и дамы, восхищенные прелестью Востока, не хотели расходиться. Это был момент их торжества, ведь очень немногие верили в возможность столь быстрой победы над Дамьеттой. Радостные христиане играли в шахматы, шашки, кости, пели песни, танцевали, рассказывали истории, шутили…
Катрин Уилфрид заботливо накрыла маленького принца, который заснул рядом, положив свою белокурую голову ей на колени.
- Кажется, мой сын вас присвоил, мадам, - улыбнулась королева. – Он сегодня очень устал.
- Может, отнести его в кроватку, Ваше Величество? – спросила Катрин.
- Нет, не стоит, я потом его возьму у вас, пусть пока поспит здесь.
Донна Анна и герцог Бургундский прогуливались возле фонтана, стараясь не подходить друг к другу слишком близко.
- Герцог, - наконец сказала Анна после долгого молчания. – Я должна попросить у вас прощения.
- За что? – спросил герцог.
- За то, что однажды одна женщина запретила вам петь. За то, что она не понимала вас, за то, что…
- Но я ни в чем…
- Нет… пожалуйста, дайте мне сказать, - донна Анна перебирала подвески на поясе, украшенные камнями и золотой нитью, это украшение спускалось почти до ее ног. – Я давно, с того самого дня, когда увидела, как вы страдаете без музыки, кляла себя за тот поступок. Вы не представляете, герцог, как я ненавижу себя за то, что лишила вас возможности дарить людям прекрасное. Вы, вы… Я сегодня услышала музыку, которой нет равных в моем време… то есть которую я больше никогда и нигде не слышала. Но я теперь изменилась, мой друг, и я ненавижу ту, что заставила вас принести клятву. И я хочу, чтобы вы поклялись мне здесь, снова, что будете петь, будете петь всегда.
- Донна Анна… - герцог удивленно смотрел на нее, не зная, что говорить. Все, что ему хотелось в тот момент - лишь крепко обнять ее и прижать к себе. Ему казалось, что если он дотронется до ее волос, они, как струны лютни, заиграют в его руках. Она говорила странно, запинаясь, умолкая, в волнении подыскивая нужные слова, но говорила то, чего он никогда не надеялся услышать от нее.
- Вы уверены, что хотите этого, донна Анна? – осторожно спросил он.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
- Очень.
- Я клянусь, - опускаясь на колено перед ней, прошептал он, - я клянусь, что отныне, как и прежде, буду петь. Петь только для вас и о вас, моя Донна.
Донна Анна на мгновение засомневалась – не перестаралась ли она в своем стремлении вернуть герцогу свободу творчества? Ведь теперь он опять станет ухаживать за ней, как прежде.
- Но хочу, чтобы вы знали, герцог, я считаю вас своим другом, - она подчеркнула последнее слово, давая понять, что дальше не пойдет.
- Я знаю, донна Анна, я помню, - он не смог скрыть горечь, зазвеневшую в его словах.
Когда донна Анна и Катрин добрались до покоев, отведенных им королем, то в темноте, едва раздевшись, они устало упали на кровати, решив, что с вещами разберутся завтра.
- Ваше Величество, - с трудом веря, что он расслышал правильно, спросил архиепископ де Бове, - вы - что?..
- Я отдал донне Анне несколько комнат во дворце, - терпеливо повторил король.
Архиепископ призвал на помощь всю свою силу воли, чтобы от злости не накричать на короля. Он так надеялся, что проблема с донной решена, а теперь все оказалось даже хуже, чем было. Теперь она будет жить во дворце, в самом центре внимания и событий, и избавиться от нее будет намного сложнее. Стараясь сдержать дрожь в голосе от перехватывающей горло ярости, он тихо сказал:
- Вы совершаете большую ошибку, позволяя этой женщине оставаться здесь. Ее надо выслать отсюда.
- Вы знаете лучше меня, что донна Анна вправе сама решать, оставаться ей здесь или нет. К тому же я решил, что если она будет жить во дворце, то будет под присмотром, и тогда нам будет проще определить, какие слухи о ней верны, а какие нет. Королева позволила ей принимать гостей в малой зале, и нам будет известно, кто и когда приходит к донне Анне. Но если вы хотите знать мое личное мнение, то эта женщина даже не подозревает, какого монстра из нее сделали сплетни и слухи. Это сущее дитя, наивное и беспечное…
- Осторожно, Ваше Величество, осторожно! – предупредил его архиепископ. - Теперь эта женщина внушает мне гораздо большее опасение, чем прежде. Не стоит поддаваться ее дешевым уловкам, она хитра и коварна, как тысячи демонов.
Когда разгневанный архиепископ выскочил из кабинета короля, капеллан, сопровождавший его, не успел ничего спросить, как де Бове, схватив его за грудки, притянул к себе и прошипел:
- Я хочу, чтобы за ней следили днем и ночью, чтобы глаз не спускали! Она должна оступиться рано или поздно. И когда она допустит ошибку, мы должны быть рядом, чтобы нанести решительный удар!
Взятие Дамьетты после быстрой высадки и короткого столкновения с сарацинами, не повлекшего за собой значительных потерь, было расценено как грандиозный успех, о котором в Европе не смели и мечтать. Теперь даже осторожные тамплиеры и госпитальеры, считавшиеся профессионалами по ведению войн во имя освобождения Святой земли, стали тешить себя надеждой, что и дальше все пойдет так же быстро, что завоевание Египта, а потом и Палестины произойдет без особых трудностей и задержек. После того, как новость о падении главной крепости мусульман разнеслась по миру, в лагерь крестоносцев начали прибывать новые рекруты из Европы и христиане с Востока. Кроме того, многие из местных жителей, потрясенные победой, решили принять христианство, и французский король не мог скрыть своей радости от того, что его стремление обратить в христианскую веру Египет начинает претворяться в жизнь.
Тем временем в Каире сарацины уже считали себя побежденными, ожидая со дня на день, что султан Негем-эд-дин умрет, и христиане наводнят Египет. Однако султан, вопреки всем опасениям, не умер. Едва он оправился и узнал о падении Дамьетты, то, разъяренный бегством своего войска, велел повесить полсотни командиров из числа тех, что приняли решение об отступлении. Хотя он еще не выздоровел до конца и был слаб, султан велел перевезти себя в Мансур, что находился севернее Каира, чтобы преградить путь крестоносцам. Нужно было удержать их от нападения хотя бы месяц или два – пока армия султана не подготовится к войне. Но как обмануть христиан?
Военачальники и вельможи обсуждали этот вопрос не раз, но не могли придумать достойного способа сопротивления крестоносцам. Султан лежал под роскошным балдахином, держал за руку свою первую жену Шеджер-Эдду. Она присутствовала на всех совещаниях в последнее время, поскольку помогала султану править во время его болезни. Близкий друг султана и его главная надежда, эмир Факр-Эддин стоял возле ложа султана и докладывал ему обстановку: франки и их король заняли Дамьетту, их флот расположился у соседнего с городом острова, к ним постоянно подходит подкрепление, христиане полны энтузиазма и уверены в победе.
