Но ноги у меня целы. Надо ловить момент, надо валить его или умрёшь. И Лёнька раскрылся. Посчитав, что я почти готов, он выставил вперёд свою ногу. Вот идиот, а теперь получай.
– На, – заорал я, радостно пробивая своим тяжёлым ботинком, пытаясь попасть по колену. Но по колену не попал. Удар пришёлся ниже, прямой удар по кости голени, это адская боль. Пускай на несколько минут, но я вырубил его на время. Это тоже подлый удар из арсенала деда.
– А,а,а.. – кричал я свой победный клич, еле живой, но я ещё жив и ещё стою на ногах.
Но Вадим, ах, Вадим уже не боец, руки почти не держит. Стрюкач загнал его к кирпичной стене и наслаждаясь не спеша наносил по нему удары. Мы были у него за спиной, он совершенно не обращал на нас внимание. Наверное, он подумал, что уж двое его прихлебателей завалят меня одного.
– Надо подкрасться, и сделать это тихо, – думал я, подходя к Фомке сзади.
–А-а!.. – со своим боевым кличем, я напал на него сзади. При этом правой рукой, крепко закрыл ему и нос, и рот, а левой пальцами стал давить Стрюкачу на глаза. Фомка не мог дышать, не мог видеть, на глаза давят мои пальцы. Он, обезумев, стал пытаться, то сбросить меня, то освободиться от моего захвата. Я орал как оглашенный. И тут произошло неожиданное. Стоящий и едва живой Вадим пришёл в себя, увидев своего врага, ещё стоящего на ногах ринулся, едва ковыляя, на Фомку, выставив вперёд свои руки. Испугавшись, что и мне достанется, я отпустил Стрюкача и отскочил в сторону. Стрюкач был плох и уже синел от не хватки воздуха. Вадим двумя руками толкнул Фомку и тот упал обессиленный.
– Что, сука, думал, убил, хрен тебе, – орал Вадим, при этом нанося удары лежащему врагу. Я перестал орать, вернувшись к своим поверженным противникам, которые уже стали приходить в себя и стал наносить по ним удары, не давая подняться врагам. Драку прекратили какие-то взрослые. Они просто откинули нас как пушинку.
Один из них с жёлтой фиксой, потом помог нам подняться, подтолкнул к дому и сказал: «А знатно вы приложили красначей, подарочек комиссаришкам сделали!» А потом вдруг, сделав хищное лицо, добавил: «А теперь быстренько сделайте так, чтобы я здесь вас не видел.»
Испытывать терпение непонятного взрослого с фиксой я не решился. Подхватив шатающегося Вадима, повёл его к нему домой. Где он живёт, я знал, иногда бывал у них в гостях с мамой. Руки у меня были отбитые. Сейчас, уже после окончания драки, они внезапно заболели. По этой причине держать Вадима мне было сложно. Мой друг, вряд ли смог бы идти без моей помощи. На его лицо было страшно смотреть: всё в кровоподтёках и уже опухло. Вадим смотрел куда-то вниз. Еле-еле мы зашли наконец в подъезд. Нужно подняться на третий этаж, именно там была их комната. Раньше, ещё до революции, семье Вадима принадлежала пятикомнатная квартира. Его отец был видным инженером и богатым. После революции всю квартиру превратили в коммунальную. Одна общая кухня на всех, и в каждой комнате стала проживать одна семья. Семью Вадима, как нас, переселять в подвал не стали. Видимо, учли, что его отец где-то работал инженером при новой власти. По-хорошему мне бы нужно оставить друга на ступеньках, а самому сбегать к нему домой и привести помощь, но я боялся оставить его одного. Была опасность, что в подъезд могут зайти остальные дружки Стрюкача. Могут ведь и отомстить, когда увидят состояние своего вожака и ещё двух своих дружков. Забьют ногами, как пить дать забьют. Ведь убьют, если будут бить всей толпой.
– Что-то плохо мне, Паша, мутит всё сильнее. Боюсь, блевану, да подъезд гадить не хочу, потом беды не оберёшься. Ведь дворник наш Фаридка, сразу же в домком пожалуется, – сказал, словно простонал, Вадим.
– Ничо, Вадя, ничо, мы уже на второй этаж забрались. А второй пройдём, там уже третий и всё, твоя квартира. Сейчас полегонечку-потихонечку и дома будем, – успокаивал я своего друга. Подхватив Вадима покрепче и сделав глубокий вдох, я продолжил его тащить дальше.
– Ой, мальчики, что это, ой, мамочки, – раздался наверху до боли знакомый голос Нюши.
Я поднял свои уставшие глаза наверх, это действительно была она.
– Помоги, – только и успел тихо пробормотать, а у Вадима стали подкашиваться ноги. Испуганная девочка, оторопев, запричитала: – ой, ой, как же так-то.
– Да помоги же ты, – уже погромче и требовательно обратился к ней.
Выйдя из оцепенения, Нюша обхватила с другой стороны брата и потащила вместе со мной Вадима домой. Вместе мы довольно быстро оказались перед дверями их квартиры. Нюша быстро достала ключи из кармана и привычным движением открыла дверь. Вадим был плох, каждый шаг давался ему с трудом, и, едва дойдя до двери своей квартиры, он сразу же сломался. Как будто его организм понимал, что он уже дома. Тут дверь открылась от толчка Нюши. У Вадима уже не было сил держать себя, и только благодаря мне и Нюши, он ещё не валялся на полу.
– К дивану его, – сказала тихо Нюша.
Пока мы укладывали Вадима на диван, его мать всё это время причитала как-то тихо, видимо, она боялась подслушивания соседей. Моя мать, ни слова не говоря, только оценивающе окинув меня своим взглядом, деловито взялась за дело. Сбегала на кухню за водой, нашла где-то тазик и поставила его перед Вадимом. Она стала одним концом полотенца обтирать лицо потерпевшего. Никто не задавал вопросы. Все и так знали, кто мог это сделать. Наконец Алевтина Ивановна, мать Вадима, перестала причитать. Сын жив – сейчас уже и это хорошо. Вдвоём наши матери быстро привели Вадима в порядок и уложили его спать. Меня они всё-таки тоже осмотрели, но определили, что у меня ничего опасного нет. Успокоившись, мы все вместе сели за поминальный стол. Пока мы с мамой хоронили деда, Алевтина Ивановна хлопотала на кухне, и из того, что удалось найти, приготовила незамысловатую еду. Мы с Нюшей молча ели, а наши матери тихо переговаривались. Отец моих друзей с работы ещё не пришёл, он всегда возвращался поздно. Вот и сейчас его ещё не было дома, а уже стемнело.
– Как жить, Анечка, как жить: кругом такое творится. Всё отобрали, ладно, хоть одну комнату оставили. Вас вон вообще в подвал переселили. Всех нас, бывших, назвали лишенцами. Прав некоторых лишили, то нельзя, это нельзя. Чуть что, и с работы увольняют. Ладно, мужа ещё держат и то только потому, что инженер нужен этой власти. А так бы от голода умерли, – тихо говорила Алевтина Ивановна.
– Знаешь, Анечка, мы решили летом покинуть Россию. Сейчас стали отпускать некоторых из бывших, а у мужа ещё остались связи. Обещали помочь. Только бы пронесло. Уж больно слухи нехорошие ходят. Вчера муж сказал: аресты пошли среди царских специалистов и инженеров. Якобы они промышленную партию организовали против Советской власти. Чушь, конечно, но ведь и расстрелять могут. Нет, бежать надо отсюда, не могу я больше, только и делаешь что дрожишь. Боишься, что придёт ГПУ арестовывать.
Моя мама что-то отвечала, что-то говорила, объясняла, а я наслаждался едой.
Даже голова кружилась от запаха жареной картошечки с лучком на растительном масле, солёные огурчики приятно хрустели. Пшеничные лепёшки с маком с настоящим чаем, мясной борщ. Очень быстро я насытился. Как сказала Алевтина Ивановна, на поминках нужно всё попробовать. Вот я и пробовал, уже и живот надулся. Дома с едой было у нас тяжело. Мама работала учителем в школе. Платили 30 рублей в месяц, это меньше, чем получал дворник. Но у нас болел дед, половина денег уходила, как говорила мама, на лечение деда. Не помогло, сегодня схоронили. Сам не заметил, как стал клевать носом, засыпая от сытости и тепла.
– Сынуля, Пашенька, пора домой, – услышал я слова матери и стал одеваться.
Харбин май 1923 года.
Начало мая в Харбине выдалось тёплым как никогда. Весна пришла как-то резво, как-то неожиданно быстро потеплело. Снег, который лежал, вдруг начал таять. Мощные ручьи понеслись в низины, а оттуда в реки. И вот уже река Сунгари, приняв в себя мощные потоки полноводных речушек, вздыбилась мощным ледоходом, унося в своих водах торосы льда в батюшку Амур. Сунгари не удержалась в своих берегах, впрочем, здесь в Харбине к этому привыкли. Каждую весну паводок затапливает набережную, а дальше в город вода не идёт. Подумать только, ещё чуть больше двадцати лет назад на месте города была маленькая железнодорожная станция. Но едва Харбин стал столицей железной дороги КВЖД (Китайской Восточной железной дороги), русские люди, пребывшие сюда, стали энергично осваивать город. После окончания Гражданской войны в России и поражения Белого движения сюда прибыло около ста тысяч людей. Некоторые из них использовали Харбин как транзит, а другие осели здесь. И Харбин как-то сразу превратился в большой, шумный, суетливый город. Где, не без проблем, уживались коренные жители Востока китайцы и русские, которые по своему менталитету были европейцами. Русские выживали как могли. Им пришлось нелегко здесь на чужбине. Кто-то организовывал своё дело, кто то, пытаясь выжить, брался за любую работу. Русские люди разных сословий, не взирая на свой прошлый статус, работали там, где получилось устроиться. И бывало так, что бывший дворянин работал рабочим, а офицер крутил баранку такси. Тот, кто ничего не умел делать руками, работал грузчиком или землекопом. Несмотря ни на что, город продолжал бурно развиваться и увеличиваться в размерах. Полковнику Лаврентьеву повезло. Помогли староверы, которые купили у них оружие, лошадей и амуницию. Сотник Завалишин, по приказу Андрея Сергеевича, распределил эти деньги строго поровну среди всех людей полка. Никого не обманули, никого не обидели. Невзирая на должность и звание, денежная сумма была одинакова для всех. У некоторых солдат и офицеров были с собой семьи и им нежданная помощь деньгами была особенно важна. Поначалу люди полка по привычке старались жить вместе, но постепенно они отдалялись. Некоторые подались в Шанхай, а оттуда в Европу или в Австралию, а кто-то и в Америку. Другие, а таких было больше половины, остались в Харбине. Некоторые поддались на агитацию и попробовали вернуться легально в Россию. По слухам, судьба этих людей в основном из низших чинов была незавидна. Кого-то расстреляли, кого-то отправили в тюрьму. Верный денщик Лаврентьева Архипыч вместе с сыновьями подался в Австралию. По старой памяти он прислал своему командиру письмо, где описал своё житьё там. В Австралии, как оказалось, образовалась Русская колония. Друг другу они помогают. Есть своя церковь и своя школа. Архипыч звал в письме к себе. Сам он женился на местной, живёт в деревне и как истинный казак работает на земле. Сотник Завалишин ушёл к атаману Семёнову. Капитан Штальберг вступил в союз офицеров Харбина. Всё никак не успокоится и надеется вернуться. Полковник, по старой своей привычке, не афишировал свои нынешние взгляды.
Ещё до войны четырнадцатого года он, когда служил с русской военной миссией во Франции и Испании, научился быть сдержанным. Тогда он, являясь офицером генерального штаба, занимался разведкой.
И эта скрытая работа разведчика, под дипломатическим прикрытием, научила его многому. Для себя Лаврентьев определился. Он окончательно понял, что большевики в России утвердились надолго, по крайней мере на ближайшие десятилетия точно. Те, кто ушли к атаману Семёнову или вступили в союз офицеров, решили продолжать борьбу.
Он их не осуждал, но и не поддерживал. У него самого была личная цель. В Петрограде у полковника осталась семья. Жена, правда не венчанная, и их общий сын. Сейчас сыну исполнилось недавно в апреле восемь лет. Лаврентьеву, во что бы то ни стало, нужно пробраться в Петроград, найти семью, а как уже дальше быть он решит на месте. Для этого нужны деньги и много денег, а самое главное связи. Деньги он, находясь в Харбине, смог скопить. Ещё в ноябре он организовал рыбацкую артель из офицеров. Всю зиму ловили рыбу сетями из подо льда, а затем они её коптили. Рано утром ловили, а после обеда коптили. Работали как проклятые. Повезло, что Лаврентьеву удалось найти сбыт среди русских купцов в Харбине. Рецепту копчения его научил Архипыч, ещё на румынском фронте. Вот здесь он и воспользовался этим рецептом. Рыба получалась после копчения вкусная до сумасшествия. Купцы, распробовав товар и распродав первую партию, просто ошалели от спроса. И дела у артели Лаврентьева пошли хорошо, и даже очень хорошо. Но весь секрет был в жирности рыбы. Весной она резко теряет в жирности и такой вкусной при копчении не будет. И тут, совершенно случайно, он познакомился с одним инженером при деньгах. Тот решился заняться буксировкой плотов из брёвен с низовья Сунгари в верховья реки и там распиливать древесину на лесопилках на шпон. Этот инженер предложил ему починить и приспособить четыре списанных автомобильных двигателя на буксир. Лаврентьев увлекался автомобилями ещё до войны и нередко приходилось самому ремонтировать двигатель в машине. Ведь в Париже и в Мадриде по делам службы он ездил на автомобиле, а при специфике его деятельности, водитель был просто противопоказан, по причине секретности. Поэтому вождение и соответственно ремонт ему пришлось освоить.
«Ну вот и всё, пожалуй, закончил, осталось произвести проверку», – подумал Андрей Сергеевич. Полковник стал протирать руки тряпкой, смоченной в керосине. Машинное масло отходило хорошо. Протирая руки, добиваясь полного исчезновения масла, Лаврентьев посматривал в окно своей мастерской. Он ждал приезда Завалишина. Сейчас сотник служил в организации атамана Семёнова, а их представители могли забрасываться на территорию СССР. Лаврентьев, с большим трудом, смог уговорить сотника собрать информацию о возможности пробраться по Транссибу в Европейскую часть Советской России. Только слова полковника о том, что ему нужно обязательно найти свою семью, стали решающим аргументов для Завалишина. Сотник очень боялся, что выпытывания сведений о результатах заброса агентов на территорию России, связано с работой на красных. Если бы случился провал, то сотнику был бы конец. В своё время полковник с трудом, но смог вытащить Завалишина из лап Врангелевской контрразведки. И при последней встрече Лаврентьев напомнил своему бывшему подчиненному об этом. Это помогло сотнику решиться помочь полковнику. Закончив приведение себя в порядок, полковник пошёл переодеваться. Сняв замызганные маслом куртку и рабочий комбинезон, он аккуратно их повесил на вешалку. Достал из шкафчика свой костюм вполне штатного человека, не бедного, но и небогатого, то есть обычного гражданского человека среднего уровня. Мельком взглянул на свои часы – луковицу.
«Семь минут, уже прошло семь минут, как Завалишин должен заехать и передать ему подробные сведения», – подумал полковник. Одевал свою одежду Андрей Сергеевич с мрачным предчувствием.
– На, – заорал я, радостно пробивая своим тяжёлым ботинком, пытаясь попасть по колену. Но по колену не попал. Удар пришёлся ниже, прямой удар по кости голени, это адская боль. Пускай на несколько минут, но я вырубил его на время. Это тоже подлый удар из арсенала деда.
– А,а,а.. – кричал я свой победный клич, еле живой, но я ещё жив и ещё стою на ногах.
Но Вадим, ах, Вадим уже не боец, руки почти не держит. Стрюкач загнал его к кирпичной стене и наслаждаясь не спеша наносил по нему удары. Мы были у него за спиной, он совершенно не обращал на нас внимание. Наверное, он подумал, что уж двое его прихлебателей завалят меня одного.
– Надо подкрасться, и сделать это тихо, – думал я, подходя к Фомке сзади.
–А-а!.. – со своим боевым кличем, я напал на него сзади. При этом правой рукой, крепко закрыл ему и нос, и рот, а левой пальцами стал давить Стрюкачу на глаза. Фомка не мог дышать, не мог видеть, на глаза давят мои пальцы. Он, обезумев, стал пытаться, то сбросить меня, то освободиться от моего захвата. Я орал как оглашенный. И тут произошло неожиданное. Стоящий и едва живой Вадим пришёл в себя, увидев своего врага, ещё стоящего на ногах ринулся, едва ковыляя, на Фомку, выставив вперёд свои руки. Испугавшись, что и мне достанется, я отпустил Стрюкача и отскочил в сторону. Стрюкач был плох и уже синел от не хватки воздуха. Вадим двумя руками толкнул Фомку и тот упал обессиленный.
– Что, сука, думал, убил, хрен тебе, – орал Вадим, при этом нанося удары лежащему врагу. Я перестал орать, вернувшись к своим поверженным противникам, которые уже стали приходить в себя и стал наносить по ним удары, не давая подняться врагам. Драку прекратили какие-то взрослые. Они просто откинули нас как пушинку.
Один из них с жёлтой фиксой, потом помог нам подняться, подтолкнул к дому и сказал: «А знатно вы приложили красначей, подарочек комиссаришкам сделали!» А потом вдруг, сделав хищное лицо, добавил: «А теперь быстренько сделайте так, чтобы я здесь вас не видел.»
Испытывать терпение непонятного взрослого с фиксой я не решился. Подхватив шатающегося Вадима, повёл его к нему домой. Где он живёт, я знал, иногда бывал у них в гостях с мамой. Руки у меня были отбитые. Сейчас, уже после окончания драки, они внезапно заболели. По этой причине держать Вадима мне было сложно. Мой друг, вряд ли смог бы идти без моей помощи. На его лицо было страшно смотреть: всё в кровоподтёках и уже опухло. Вадим смотрел куда-то вниз. Еле-еле мы зашли наконец в подъезд. Нужно подняться на третий этаж, именно там была их комната. Раньше, ещё до революции, семье Вадима принадлежала пятикомнатная квартира. Его отец был видным инженером и богатым. После революции всю квартиру превратили в коммунальную. Одна общая кухня на всех, и в каждой комнате стала проживать одна семья. Семью Вадима, как нас, переселять в подвал не стали. Видимо, учли, что его отец где-то работал инженером при новой власти. По-хорошему мне бы нужно оставить друга на ступеньках, а самому сбегать к нему домой и привести помощь, но я боялся оставить его одного. Была опасность, что в подъезд могут зайти остальные дружки Стрюкача. Могут ведь и отомстить, когда увидят состояние своего вожака и ещё двух своих дружков. Забьют ногами, как пить дать забьют. Ведь убьют, если будут бить всей толпой.
– Что-то плохо мне, Паша, мутит всё сильнее. Боюсь, блевану, да подъезд гадить не хочу, потом беды не оберёшься. Ведь дворник наш Фаридка, сразу же в домком пожалуется, – сказал, словно простонал, Вадим.
– Ничо, Вадя, ничо, мы уже на второй этаж забрались. А второй пройдём, там уже третий и всё, твоя квартира. Сейчас полегонечку-потихонечку и дома будем, – успокаивал я своего друга. Подхватив Вадима покрепче и сделав глубокий вдох, я продолжил его тащить дальше.
– Ой, мальчики, что это, ой, мамочки, – раздался наверху до боли знакомый голос Нюши.
Я поднял свои уставшие глаза наверх, это действительно была она.
– Помоги, – только и успел тихо пробормотать, а у Вадима стали подкашиваться ноги. Испуганная девочка, оторопев, запричитала: – ой, ой, как же так-то.
– Да помоги же ты, – уже погромче и требовательно обратился к ней.
Выйдя из оцепенения, Нюша обхватила с другой стороны брата и потащила вместе со мной Вадима домой. Вместе мы довольно быстро оказались перед дверями их квартиры. Нюша быстро достала ключи из кармана и привычным движением открыла дверь. Вадим был плох, каждый шаг давался ему с трудом, и, едва дойдя до двери своей квартиры, он сразу же сломался. Как будто его организм понимал, что он уже дома. Тут дверь открылась от толчка Нюши. У Вадима уже не было сил держать себя, и только благодаря мне и Нюши, он ещё не валялся на полу.
– К дивану его, – сказала тихо Нюша.
Пока мы укладывали Вадима на диван, его мать всё это время причитала как-то тихо, видимо, она боялась подслушивания соседей. Моя мать, ни слова не говоря, только оценивающе окинув меня своим взглядом, деловито взялась за дело. Сбегала на кухню за водой, нашла где-то тазик и поставила его перед Вадимом. Она стала одним концом полотенца обтирать лицо потерпевшего. Никто не задавал вопросы. Все и так знали, кто мог это сделать. Наконец Алевтина Ивановна, мать Вадима, перестала причитать. Сын жив – сейчас уже и это хорошо. Вдвоём наши матери быстро привели Вадима в порядок и уложили его спать. Меня они всё-таки тоже осмотрели, но определили, что у меня ничего опасного нет. Успокоившись, мы все вместе сели за поминальный стол. Пока мы с мамой хоронили деда, Алевтина Ивановна хлопотала на кухне, и из того, что удалось найти, приготовила незамысловатую еду. Мы с Нюшей молча ели, а наши матери тихо переговаривались. Отец моих друзей с работы ещё не пришёл, он всегда возвращался поздно. Вот и сейчас его ещё не было дома, а уже стемнело.
– Как жить, Анечка, как жить: кругом такое творится. Всё отобрали, ладно, хоть одну комнату оставили. Вас вон вообще в подвал переселили. Всех нас, бывших, назвали лишенцами. Прав некоторых лишили, то нельзя, это нельзя. Чуть что, и с работы увольняют. Ладно, мужа ещё держат и то только потому, что инженер нужен этой власти. А так бы от голода умерли, – тихо говорила Алевтина Ивановна.
– Знаешь, Анечка, мы решили летом покинуть Россию. Сейчас стали отпускать некоторых из бывших, а у мужа ещё остались связи. Обещали помочь. Только бы пронесло. Уж больно слухи нехорошие ходят. Вчера муж сказал: аресты пошли среди царских специалистов и инженеров. Якобы они промышленную партию организовали против Советской власти. Чушь, конечно, но ведь и расстрелять могут. Нет, бежать надо отсюда, не могу я больше, только и делаешь что дрожишь. Боишься, что придёт ГПУ арестовывать.
Моя мама что-то отвечала, что-то говорила, объясняла, а я наслаждался едой.
Даже голова кружилась от запаха жареной картошечки с лучком на растительном масле, солёные огурчики приятно хрустели. Пшеничные лепёшки с маком с настоящим чаем, мясной борщ. Очень быстро я насытился. Как сказала Алевтина Ивановна, на поминках нужно всё попробовать. Вот я и пробовал, уже и живот надулся. Дома с едой было у нас тяжело. Мама работала учителем в школе. Платили 30 рублей в месяц, это меньше, чем получал дворник. Но у нас болел дед, половина денег уходила, как говорила мама, на лечение деда. Не помогло, сегодня схоронили. Сам не заметил, как стал клевать носом, засыпая от сытости и тепла.
– Сынуля, Пашенька, пора домой, – услышал я слова матери и стал одеваться.
Глава третья
Харбин май 1923 года.
Начало мая в Харбине выдалось тёплым как никогда. Весна пришла как-то резво, как-то неожиданно быстро потеплело. Снег, который лежал, вдруг начал таять. Мощные ручьи понеслись в низины, а оттуда в реки. И вот уже река Сунгари, приняв в себя мощные потоки полноводных речушек, вздыбилась мощным ледоходом, унося в своих водах торосы льда в батюшку Амур. Сунгари не удержалась в своих берегах, впрочем, здесь в Харбине к этому привыкли. Каждую весну паводок затапливает набережную, а дальше в город вода не идёт. Подумать только, ещё чуть больше двадцати лет назад на месте города была маленькая железнодорожная станция. Но едва Харбин стал столицей железной дороги КВЖД (Китайской Восточной железной дороги), русские люди, пребывшие сюда, стали энергично осваивать город. После окончания Гражданской войны в России и поражения Белого движения сюда прибыло около ста тысяч людей. Некоторые из них использовали Харбин как транзит, а другие осели здесь. И Харбин как-то сразу превратился в большой, шумный, суетливый город. Где, не без проблем, уживались коренные жители Востока китайцы и русские, которые по своему менталитету были европейцами. Русские выживали как могли. Им пришлось нелегко здесь на чужбине. Кто-то организовывал своё дело, кто то, пытаясь выжить, брался за любую работу. Русские люди разных сословий, не взирая на свой прошлый статус, работали там, где получилось устроиться. И бывало так, что бывший дворянин работал рабочим, а офицер крутил баранку такси. Тот, кто ничего не умел делать руками, работал грузчиком или землекопом. Несмотря ни на что, город продолжал бурно развиваться и увеличиваться в размерах. Полковнику Лаврентьеву повезло. Помогли староверы, которые купили у них оружие, лошадей и амуницию. Сотник Завалишин, по приказу Андрея Сергеевича, распределил эти деньги строго поровну среди всех людей полка. Никого не обманули, никого не обидели. Невзирая на должность и звание, денежная сумма была одинакова для всех. У некоторых солдат и офицеров были с собой семьи и им нежданная помощь деньгами была особенно важна. Поначалу люди полка по привычке старались жить вместе, но постепенно они отдалялись. Некоторые подались в Шанхай, а оттуда в Европу или в Австралию, а кто-то и в Америку. Другие, а таких было больше половины, остались в Харбине. Некоторые поддались на агитацию и попробовали вернуться легально в Россию. По слухам, судьба этих людей в основном из низших чинов была незавидна. Кого-то расстреляли, кого-то отправили в тюрьму. Верный денщик Лаврентьева Архипыч вместе с сыновьями подался в Австралию. По старой памяти он прислал своему командиру письмо, где описал своё житьё там. В Австралии, как оказалось, образовалась Русская колония. Друг другу они помогают. Есть своя церковь и своя школа. Архипыч звал в письме к себе. Сам он женился на местной, живёт в деревне и как истинный казак работает на земле. Сотник Завалишин ушёл к атаману Семёнову. Капитан Штальберг вступил в союз офицеров Харбина. Всё никак не успокоится и надеется вернуться. Полковник, по старой своей привычке, не афишировал свои нынешние взгляды.
Ещё до войны четырнадцатого года он, когда служил с русской военной миссией во Франции и Испании, научился быть сдержанным. Тогда он, являясь офицером генерального штаба, занимался разведкой.
И эта скрытая работа разведчика, под дипломатическим прикрытием, научила его многому. Для себя Лаврентьев определился. Он окончательно понял, что большевики в России утвердились надолго, по крайней мере на ближайшие десятилетия точно. Те, кто ушли к атаману Семёнову или вступили в союз офицеров, решили продолжать борьбу.
Он их не осуждал, но и не поддерживал. У него самого была личная цель. В Петрограде у полковника осталась семья. Жена, правда не венчанная, и их общий сын. Сейчас сыну исполнилось недавно в апреле восемь лет. Лаврентьеву, во что бы то ни стало, нужно пробраться в Петроград, найти семью, а как уже дальше быть он решит на месте. Для этого нужны деньги и много денег, а самое главное связи. Деньги он, находясь в Харбине, смог скопить. Ещё в ноябре он организовал рыбацкую артель из офицеров. Всю зиму ловили рыбу сетями из подо льда, а затем они её коптили. Рано утром ловили, а после обеда коптили. Работали как проклятые. Повезло, что Лаврентьеву удалось найти сбыт среди русских купцов в Харбине. Рецепту копчения его научил Архипыч, ещё на румынском фронте. Вот здесь он и воспользовался этим рецептом. Рыба получалась после копчения вкусная до сумасшествия. Купцы, распробовав товар и распродав первую партию, просто ошалели от спроса. И дела у артели Лаврентьева пошли хорошо, и даже очень хорошо. Но весь секрет был в жирности рыбы. Весной она резко теряет в жирности и такой вкусной при копчении не будет. И тут, совершенно случайно, он познакомился с одним инженером при деньгах. Тот решился заняться буксировкой плотов из брёвен с низовья Сунгари в верховья реки и там распиливать древесину на лесопилках на шпон. Этот инженер предложил ему починить и приспособить четыре списанных автомобильных двигателя на буксир. Лаврентьев увлекался автомобилями ещё до войны и нередко приходилось самому ремонтировать двигатель в машине. Ведь в Париже и в Мадриде по делам службы он ездил на автомобиле, а при специфике его деятельности, водитель был просто противопоказан, по причине секретности. Поэтому вождение и соответственно ремонт ему пришлось освоить.
«Ну вот и всё, пожалуй, закончил, осталось произвести проверку», – подумал Андрей Сергеевич. Полковник стал протирать руки тряпкой, смоченной в керосине. Машинное масло отходило хорошо. Протирая руки, добиваясь полного исчезновения масла, Лаврентьев посматривал в окно своей мастерской. Он ждал приезда Завалишина. Сейчас сотник служил в организации атамана Семёнова, а их представители могли забрасываться на территорию СССР. Лаврентьев, с большим трудом, смог уговорить сотника собрать информацию о возможности пробраться по Транссибу в Европейскую часть Советской России. Только слова полковника о том, что ему нужно обязательно найти свою семью, стали решающим аргументов для Завалишина. Сотник очень боялся, что выпытывания сведений о результатах заброса агентов на территорию России, связано с работой на красных. Если бы случился провал, то сотнику был бы конец. В своё время полковник с трудом, но смог вытащить Завалишина из лап Врангелевской контрразведки. И при последней встрече Лаврентьев напомнил своему бывшему подчиненному об этом. Это помогло сотнику решиться помочь полковнику. Закончив приведение себя в порядок, полковник пошёл переодеваться. Сняв замызганные маслом куртку и рабочий комбинезон, он аккуратно их повесил на вешалку. Достал из шкафчика свой костюм вполне штатного человека, не бедного, но и небогатого, то есть обычного гражданского человека среднего уровня. Мельком взглянул на свои часы – луковицу.
«Семь минут, уже прошло семь минут, как Завалишин должен заехать и передать ему подробные сведения», – подумал полковник. Одевал свою одежду Андрей Сергеевич с мрачным предчувствием.
