Лаврентьев со своими офицерами штаба вырвался вперёд и тут же остановился, преграждая дорогу. Каурый жеребец полковника захрапел, недовольный резкой остановкой. Что-то Лаврентьева тревожило, но он не мог понять, что именно. Наведя бинокль на городок, он не заметил дыма из труб многочисленных домов, людей тоже не было видно, и даже собаки не лаяли. Лаврентьев слышал, что в городке проживает очень много китайцев, но их не было видно. Вдруг в окне чердака одного из домов сверкнула оптика.
– Бинокль, – тихо сказал Штальберг. – Жалко. Место здесь хорошее для засады, а нам в обход далеко.
– Но ведь наблюдают и даже не прячутся толком. – Знаете, Иван Карлович, я с Дитерихсом послал сотника Завалишина.
– По моему приказу он должен в течение двух суток собрать информацию о действиях китайцев в отношении наших офицеров и солдат.
– А потом он должен улизнуть и встретиться со мной здесь, в Хуньчуне. Тешу себя надеждой, что это он. Иначе нам придётся прочесать на всякий случай весь город, а у нас красные сидят на хвосте.
– Ну что ж, – подумал полковник, – дальше идти опасно. Не дай бог там засада, посекут полк кинжальным огнем, и это перед самой границей.
– Нет уж, господа хорошие, не выйдет по-вашему.
Недовольный предстоящей непредвиденной задержкой Лаврентьев повернул голову Штальбергу и, вдохнув, произнес:
– Иван Карлович, прикажите остановить колонну и передайте приказ всем готовиться к бою.
– Слушаюсь господин полковник, – резво и коротко сказал начальник штаба.
Привстав на стремени, чтобы его было видно и слышно лучше, громко крикнул:
– Приказ по колонне: всем стой! Приготовиться к бою!
И тут же понеслись к хвосту колонны слова приказа. Солдаты энергично уходили на 20 шагов в стороны от обоза. Пулемётчики готовились открыть огонь. Офицеры с напряжёнными лицами отдавали необходимые команды своим подразделениям. Всем стало как-то тревожно.
Полковник опять приставил к глазам свой бинокль. Блика от оптики на чердаке он в этот раз не увидел. Но зато из-за стен крайнего дома выехал сначала один всадник, потом другой. Даже на таком расстоянии в бинокль было видно, что на них нет погон, но винтовок и шашек также не было видно. Два незнакомца, обозначив себя, дальше ехать не стали, а один из них, достав бинокль, стал разглядывать колонну. Полковнику страшно не понравилось такое внимание наглецов.
– Архипыч, – потом через несколько секунд ещё громче, – Архипыч, где ты там?
– Туточка я, ваше высокоблагородие, – хитро произнес ординарец, выскочивший вперёд перед жеребцом полковника.
– Видал тех двоих на окраине, тех, что нас разглядывают? – спросил Андрей Сергеевич.
– Да уж как не видать, ишь, зенки вылупили через свою биноклю. Не дай бог, чего недоброе удумали.
– Разрешите, Андрей Сергеевич, тудось по-быстрому, проверю.
– А давай, Архипыч, побеседуй там, да не один, сынов возьми с собой что ли, – разрешил Лаврентьев.
Архипыч, кивнув головой, неожиданно свистнул и, дав шенкелей своему коню, лихо рванул вперёд с молодецким гиканьем. За ним, услышав его команду в виде свиста, два его сына: Сашка восемнадцати лет и Стёпка семнадцати – несколько поодаль от отца также с гиканьем понеслись к окраине Хуньчуня.
Ошалев от увиденного, капитан Штальберг с восхищением сказал:
– Ну, сущие индейцы, ей-богу.
Встревоженный Лаврентьев не поддержал беседу. Он опять продолжил наблюдать в бинокль незнакомцев.
Тем временем, его ординарец приближался к нахальным смотрельщикам, а двое его сыновей умело заходили на них с флангов. Все уже были с карабинами в руках и, сильно пригнувшись к холкам своих коней, выцеливали возможных противников. Наконец Архипыч с сыновьями добрался к наблюдателям и неожиданно для Лаврентьева, отдав честь, переговорил с ними и, быстро развернувшись, поскакал назад. Но и незнакомцы резво мчались вместе с ним. А сыновья уже скакали сзади, как бы прикрывая тыл группы.
– Завалишин! Да это же сотник Завалишин, ну ей-богу он. Да только чего это он без оружия и погон? – воскликнул адъютант полковника, совсем молоденький прапорщик.
– Да, верно, это он. Правда, с ним какой-то мужик бородатый и совсем незнакомый, - заметил Штальберг.
Хмыкнув, Лаврентьев недовольно пробурчал:
– Что-то у меня нехорошее предчувствие, господа. Но в любом случае сейчас всё узнаем.
Приближаясь, группа всадников ускорилась, и вперёд выскочил тот, в ком определили Завалишина. Увидев полковника, сотник подскочил к нему почти вплотную, едва не задев его каурого жеребца.
– Господин полковник, по вашему заданию имею сообщение, – доложил Завалишин, – не всё ладно там.
А потом шёпотом добавил:
– Не всё ладно там, может, всё же доложить наедине?
– Да чего уж там, полагаю, это всех касается, так что говорите, сотник, как есть и не скрывая ничего, – с грустью произнёс Лаврентьев.
– Китайские власти разделили отряд Датерихса: нижние чины отдельно, беженцы отдельно, и офицеры содержатся также отдельно, да ещё со всей строгостью. Слухи ходят нехорошие, что офицеров могут расстрелять. Атамана Калмыкова с некоторыми старшими офицерами китайцы уже расстреляли.
– Как? За что? Почему? – тут же раздались голоса офицеров.
– А нижних чинов китайцы тоже убивают? – спросил Штальберг.
– Нет, их потом переводят в Харбин, – влез в разговор спутник Завалишина.
– А ты кто таков? – оборвал его Лаврентьев, очень расстроенный плохими вестями.
– Я тот, кто поможет вам, господин полковник, и вашему офицерам.
Почувствовав, резкую перемену настроения командира, сотник решил вмешаться:
– Господин полковник, извините, что не успел представить моего спасителя. Он и его община помогали другим и могут помочь и нам. Он староста общины староверов, которые живут в лесу километрах в пятидесяти за Хуньчунем.
Пока Завалишин говорил, Андрей Сергеевич не перебивал его. У него вдруг появилась мысль. Если простых солдат не трогают, так, может, пусть нижние чины сдадутся китайцам, а там после проверки и получения документов переберутся в города Шанхай и Харбин.
Про себя же полковник решил твёрдо, он будет пробираться тайгой через малолюдные места в Харбин. Там (а он точно знал об этом) в Харбинской зоне отчуждения, русские живут спокойно. Всё, подумал, пойду в Харбин, а если кто из офицеров захочет с ним, то возьмёт всех.
– Господин полковник, Андрей Сергеевич, что же нам делать? – обратился к нему Штальберг.
Лаврентьев встрепенулся, очнувшись от своих мыслей, и, повернувшись к сотнику, спросил:
– Как зовут вашего спутника?
– Ефим Петрович, – назвал себя бородач, не став ждать, когда его представит Завалишин.
– Ефим Петрович, прошу прощения за невежливую встречу, но столь тяжёлые новости выбили меня слегка из колеи.
– Пустое, – степенно ответил староста, – Чего уж там, знамо дело, ужас что творится вокруг.
– Так получается, что простым солдатам ничего не грозит? – спросил Андрей Сергеевич.
– Истинно так, – ответил старовер.
– А правда, что офицерам угрожает расстрел?
– Про младших офицеров не слышал, чтобы расстреливали, а вот старших, да, случаи были.
– А что, так вот возьмёшь и поможешь нам, офицерам, которые согласятся доверить свою судьбу вашей общине? – спросил Лаврентьев.
– Знамо дело, чего ж не помочь, всё же православные. И даже купим у вас оружие и лошадей, так что если согласитесь, то у вас ещё деньги на первое время будут.
– А в Харбин проведём, не сумневайтесь, мил человек. Ой, прости господи, господин полковник.
Андрей Сергеевич во время разговора внимательно наблюдал за старостой и за сотником. Он уже понял, что Завалишин из староверов. Иначе бы он не смог выйти на них, а староверов переселили в Северный Китай в начале века достаточно много. Сильно они не выделялись, но сумели обжиться среди местного населения. А местным населением были в тайге маньчжуры, ханьцы, которых русские называли просто китайцами. И Завалишин, и староста, судя по всему, не хитрили. А полковник за время своей службы в разведке научился чтению мимики лица. Так что Лаврентьев в душе уже согласился с планом староверов. Он никак не хотел отдавать себя китайцам, а уж тем более дать им возможность решить, достоин он жить или нет.
– Андрей Сергеевич, господин полковник, – послышался голос Штальберга.
– Да, да, Иван Карлович, слушаю вас, – очнулся Лаврентьев.
– Опасности, судя по всему, нет, и я взял на себя смелость собрать господ офицеров. Поскольку решается их судьба, то, может, вы что-то скажете о своём решении, - сказал капитан, увидев группу подошедших офицеров после сообщения Штальберга.
Андрей Сергеевич подумал:
– Ну вот и хорошо, пускай каждый решит свою судьбу. Да, каждый решит, это будет честно и в конце концов справедливо.
С этими мыслями он соскочил с коня, передав поводья ординарцу, и пошёл к ним. Несмотря на обстановку, офицеры при приближении их командира полка стали поправлять свой внешний вид, при этом смотря на него усталыми, измученными глазами, но в их глазах Лаврентьев видел всё-таки надежду.
При приближении Лаврентьева и Штальберга старший по званию штабс-ротмистр Харчевич, как и положено, дал команду:
– Господа офицеры!
Услышав, её все офицеры стали по стойки смирно.
– Вольно, господа, – разрешил полковник.
– Вольно, – повторил Харчевич.
Полковник, прежде чем сделать сообщение, прошёл вдоль круга стоящих починенных, стараясь каждому посмотреть в глаза, и, когда обошёл последнего, тяжело вздохнув, вышел в середину круга.
– Что-то стало жарко, – подумал Андрей Сергеевич.
И, прежде, чем начать говорить, он расстегнул верхнюю пуговицу, затем, набрав полной грудью воздух, полковник уже своим жёстким, как в бою, командирским голосом стал говорить:
– Господа офицеры! Каждый из нас до сегодняшнего дня честно исполнял свой долг. Вы честно пытались вернуть Отчизне покой и порядок и вновь возродить неделимую Россию. И не наша вина, господа офицеры, что это не получилось сделать. Просто, господа, народ устал, не захотел или не смог и поэтому не пошёл за нами. И не нам осуждать их за это. Перейдём границу – и всё, более я вам не командир. Каждый из вас волен решать свою судьбу сам. Как вы уже знаете, не всё гладко на той стороне. Некоторых наших товарищей офицеров китайские власти расстреляли. Нижним чинам, судя по всему, ничего не угрожает, и за их жизнь я в основном спокоен, а вот за вашу, да и за свою беспокойство есть. Так вот, я не желаю, чтобы какой-то косоглазый решал, жить мне или умереть. И поэтому я принял решение с помощью общины староверов пробраться в Харбин, где пока ещё существует зона отчуждения железной дороги КВЖД. Там сравнительно безопасно, можно жить. Может быть, удастся найти работу или уехать. Понимаю, не у всех есть деньги, но община староверов купит, конечно, не за полную стоимость всё наше оружие, и амуницию, и лошадей. Немного, но этого хватит, чтобы прожить первое время.
Деньги поделим поровну между всеми людьми, невзирая на чины, то есть рядовой и полковник получит одну и ту же сумму. И это моё твёрдое решение, хотя и понимаю, что это не по статусу, но, я считаю, это честно и по -товарищески. Ответственным за распределение денег я назначаю сотника Завалишина.
И, уже обращаясь к сотнику, Лаврентьев сказал:
– Сотник Завалишин!
– Я, – ответил Завалишин с мрачным лицом, понимая, с какой ответственностью и сложностью ему придётся столкнуться.
Услышав сотника, полковник продолжил:
– Возьмите из каждого батальона по три человека для помощи и организовывайте прямо сейчас свою работу по торговле и распределению. От Хуньчуня полк к китайцам поведут унтера и подхорунжие, с ними могут идти те из офицеров, кто решит, что им ничего не угрожает. От Хуньчуня я уйду вместе со староверами через тайгу в Харбин. Кто из офицеров захочет ко мне присоединиться, возьму с собой, но в Харбине нам придётся как-то обживаться, судя по всему, по отдельности.
Под конец сообщения вокруг полковника собрались уже сотни людей, и все пытались услышать его. И поэтому слова Лаврентьева слушали в полной тишине. На некоторых лицах читалось беспокойство, у кого-то на глазах были слёзы, но не было равнодушных лиц. Сейчас, когда полковник обратил внимание на лица своих людей, сердце его защемило и он решил, что нужно сказать что-то тёплое.
Он решил встать куда-нибудь повыше, чтобы как можно больше людей его услышали. Лаврентьев, увидев поблизости телегу с обоза, подошёл и с помощью солдат забрался на неё. А теперь, когда он увидел, сколько людей его слушает, какой-то комок встал в горле.
Полковник, поперхнувшись едва смог сказать нужные слова:
– Я лишь хочу добавить: солдаты, для меня было большой честью командовать вами и, к сожалению, воевать. Ну а теперь последний мой приказ. Для движения к китайской границе становись!
Услышав приказ, люди очнулись и побежали к своим местам в колонне.
Вскоре полковник уже стоял недалеко от границы на обочине дороги, сидя на своём кауром жеребце, и с грустью провожал свой полк, приложив руку к козырьку фуражки. Все без исключения солдаты, проходя мимо него, без приказа сами строились в шеренги и, чеканя шаг, шли дальше, последний раз отдавая дань уважения своему командиру.
Когда полк ушёл, он повернул коня к ждущим у леса Завалишину и проводнику – старосте общины староверов. Вместе с ним всего уходило семнадцать офицеров и верный Архипыч со своими сыновьями.
2 ГЛАВА.
– Бинокль, – тихо сказал Штальберг. – Жалко. Место здесь хорошее для засады, а нам в обход далеко.
– Но ведь наблюдают и даже не прячутся толком. – Знаете, Иван Карлович, я с Дитерихсом послал сотника Завалишина.
– По моему приказу он должен в течение двух суток собрать информацию о действиях китайцев в отношении наших офицеров и солдат.
– А потом он должен улизнуть и встретиться со мной здесь, в Хуньчуне. Тешу себя надеждой, что это он. Иначе нам придётся прочесать на всякий случай весь город, а у нас красные сидят на хвосте.
– Ну что ж, – подумал полковник, – дальше идти опасно. Не дай бог там засада, посекут полк кинжальным огнем, и это перед самой границей.
– Нет уж, господа хорошие, не выйдет по-вашему.
Недовольный предстоящей непредвиденной задержкой Лаврентьев повернул голову Штальбергу и, вдохнув, произнес:
– Иван Карлович, прикажите остановить колонну и передайте приказ всем готовиться к бою.
– Слушаюсь господин полковник, – резво и коротко сказал начальник штаба.
Привстав на стремени, чтобы его было видно и слышно лучше, громко крикнул:
– Приказ по колонне: всем стой! Приготовиться к бою!
И тут же понеслись к хвосту колонны слова приказа. Солдаты энергично уходили на 20 шагов в стороны от обоза. Пулемётчики готовились открыть огонь. Офицеры с напряжёнными лицами отдавали необходимые команды своим подразделениям. Всем стало как-то тревожно.
Полковник опять приставил к глазам свой бинокль. Блика от оптики на чердаке он в этот раз не увидел. Но зато из-за стен крайнего дома выехал сначала один всадник, потом другой. Даже на таком расстоянии в бинокль было видно, что на них нет погон, но винтовок и шашек также не было видно. Два незнакомца, обозначив себя, дальше ехать не стали, а один из них, достав бинокль, стал разглядывать колонну. Полковнику страшно не понравилось такое внимание наглецов.
– Архипыч, – потом через несколько секунд ещё громче, – Архипыч, где ты там?
– Туточка я, ваше высокоблагородие, – хитро произнес ординарец, выскочивший вперёд перед жеребцом полковника.
– Видал тех двоих на окраине, тех, что нас разглядывают? – спросил Андрей Сергеевич.
– Да уж как не видать, ишь, зенки вылупили через свою биноклю. Не дай бог, чего недоброе удумали.
– Разрешите, Андрей Сергеевич, тудось по-быстрому, проверю.
– А давай, Архипыч, побеседуй там, да не один, сынов возьми с собой что ли, – разрешил Лаврентьев.
Архипыч, кивнув головой, неожиданно свистнул и, дав шенкелей своему коню, лихо рванул вперёд с молодецким гиканьем. За ним, услышав его команду в виде свиста, два его сына: Сашка восемнадцати лет и Стёпка семнадцати – несколько поодаль от отца также с гиканьем понеслись к окраине Хуньчуня.
Ошалев от увиденного, капитан Штальберг с восхищением сказал:
– Ну, сущие индейцы, ей-богу.
Встревоженный Лаврентьев не поддержал беседу. Он опять продолжил наблюдать в бинокль незнакомцев.
Тем временем, его ординарец приближался к нахальным смотрельщикам, а двое его сыновей умело заходили на них с флангов. Все уже были с карабинами в руках и, сильно пригнувшись к холкам своих коней, выцеливали возможных противников. Наконец Архипыч с сыновьями добрался к наблюдателям и неожиданно для Лаврентьева, отдав честь, переговорил с ними и, быстро развернувшись, поскакал назад. Но и незнакомцы резво мчались вместе с ним. А сыновья уже скакали сзади, как бы прикрывая тыл группы.
– Завалишин! Да это же сотник Завалишин, ну ей-богу он. Да только чего это он без оружия и погон? – воскликнул адъютант полковника, совсем молоденький прапорщик.
– Да, верно, это он. Правда, с ним какой-то мужик бородатый и совсем незнакомый, - заметил Штальберг.
Хмыкнув, Лаврентьев недовольно пробурчал:
– Что-то у меня нехорошее предчувствие, господа. Но в любом случае сейчас всё узнаем.
Приближаясь, группа всадников ускорилась, и вперёд выскочил тот, в ком определили Завалишина. Увидев полковника, сотник подскочил к нему почти вплотную, едва не задев его каурого жеребца.
– Господин полковник, по вашему заданию имею сообщение, – доложил Завалишин, – не всё ладно там.
А потом шёпотом добавил:
– Не всё ладно там, может, всё же доложить наедине?
– Да чего уж там, полагаю, это всех касается, так что говорите, сотник, как есть и не скрывая ничего, – с грустью произнёс Лаврентьев.
– Китайские власти разделили отряд Датерихса: нижние чины отдельно, беженцы отдельно, и офицеры содержатся также отдельно, да ещё со всей строгостью. Слухи ходят нехорошие, что офицеров могут расстрелять. Атамана Калмыкова с некоторыми старшими офицерами китайцы уже расстреляли.
– Как? За что? Почему? – тут же раздались голоса офицеров.
– А нижних чинов китайцы тоже убивают? – спросил Штальберг.
– Нет, их потом переводят в Харбин, – влез в разговор спутник Завалишина.
– А ты кто таков? – оборвал его Лаврентьев, очень расстроенный плохими вестями.
– Я тот, кто поможет вам, господин полковник, и вашему офицерам.
Почувствовав, резкую перемену настроения командира, сотник решил вмешаться:
– Господин полковник, извините, что не успел представить моего спасителя. Он и его община помогали другим и могут помочь и нам. Он староста общины староверов, которые живут в лесу километрах в пятидесяти за Хуньчунем.
Пока Завалишин говорил, Андрей Сергеевич не перебивал его. У него вдруг появилась мысль. Если простых солдат не трогают, так, может, пусть нижние чины сдадутся китайцам, а там после проверки и получения документов переберутся в города Шанхай и Харбин.
Про себя же полковник решил твёрдо, он будет пробираться тайгой через малолюдные места в Харбин. Там (а он точно знал об этом) в Харбинской зоне отчуждения, русские живут спокойно. Всё, подумал, пойду в Харбин, а если кто из офицеров захочет с ним, то возьмёт всех.
– Господин полковник, Андрей Сергеевич, что же нам делать? – обратился к нему Штальберг.
Лаврентьев встрепенулся, очнувшись от своих мыслей, и, повернувшись к сотнику, спросил:
– Как зовут вашего спутника?
– Ефим Петрович, – назвал себя бородач, не став ждать, когда его представит Завалишин.
– Ефим Петрович, прошу прощения за невежливую встречу, но столь тяжёлые новости выбили меня слегка из колеи.
– Пустое, – степенно ответил староста, – Чего уж там, знамо дело, ужас что творится вокруг.
– Так получается, что простым солдатам ничего не грозит? – спросил Андрей Сергеевич.
– Истинно так, – ответил старовер.
– А правда, что офицерам угрожает расстрел?
– Про младших офицеров не слышал, чтобы расстреливали, а вот старших, да, случаи были.
– А что, так вот возьмёшь и поможешь нам, офицерам, которые согласятся доверить свою судьбу вашей общине? – спросил Лаврентьев.
– Знамо дело, чего ж не помочь, всё же православные. И даже купим у вас оружие и лошадей, так что если согласитесь, то у вас ещё деньги на первое время будут.
– А в Харбин проведём, не сумневайтесь, мил человек. Ой, прости господи, господин полковник.
Андрей Сергеевич во время разговора внимательно наблюдал за старостой и за сотником. Он уже понял, что Завалишин из староверов. Иначе бы он не смог выйти на них, а староверов переселили в Северный Китай в начале века достаточно много. Сильно они не выделялись, но сумели обжиться среди местного населения. А местным населением были в тайге маньчжуры, ханьцы, которых русские называли просто китайцами. И Завалишин, и староста, судя по всему, не хитрили. А полковник за время своей службы в разведке научился чтению мимики лица. Так что Лаврентьев в душе уже согласился с планом староверов. Он никак не хотел отдавать себя китайцам, а уж тем более дать им возможность решить, достоин он жить или нет.
– Андрей Сергеевич, господин полковник, – послышался голос Штальберга.
– Да, да, Иван Карлович, слушаю вас, – очнулся Лаврентьев.
– Опасности, судя по всему, нет, и я взял на себя смелость собрать господ офицеров. Поскольку решается их судьба, то, может, вы что-то скажете о своём решении, - сказал капитан, увидев группу подошедших офицеров после сообщения Штальберга.
Андрей Сергеевич подумал:
– Ну вот и хорошо, пускай каждый решит свою судьбу. Да, каждый решит, это будет честно и в конце концов справедливо.
С этими мыслями он соскочил с коня, передав поводья ординарцу, и пошёл к ним. Несмотря на обстановку, офицеры при приближении их командира полка стали поправлять свой внешний вид, при этом смотря на него усталыми, измученными глазами, но в их глазах Лаврентьев видел всё-таки надежду.
При приближении Лаврентьева и Штальберга старший по званию штабс-ротмистр Харчевич, как и положено, дал команду:
– Господа офицеры!
Услышав, её все офицеры стали по стойки смирно.
– Вольно, господа, – разрешил полковник.
– Вольно, – повторил Харчевич.
Полковник, прежде чем сделать сообщение, прошёл вдоль круга стоящих починенных, стараясь каждому посмотреть в глаза, и, когда обошёл последнего, тяжело вздохнув, вышел в середину круга.
– Что-то стало жарко, – подумал Андрей Сергеевич.
И, прежде, чем начать говорить, он расстегнул верхнюю пуговицу, затем, набрав полной грудью воздух, полковник уже своим жёстким, как в бою, командирским голосом стал говорить:
– Господа офицеры! Каждый из нас до сегодняшнего дня честно исполнял свой долг. Вы честно пытались вернуть Отчизне покой и порядок и вновь возродить неделимую Россию. И не наша вина, господа офицеры, что это не получилось сделать. Просто, господа, народ устал, не захотел или не смог и поэтому не пошёл за нами. И не нам осуждать их за это. Перейдём границу – и всё, более я вам не командир. Каждый из вас волен решать свою судьбу сам. Как вы уже знаете, не всё гладко на той стороне. Некоторых наших товарищей офицеров китайские власти расстреляли. Нижним чинам, судя по всему, ничего не угрожает, и за их жизнь я в основном спокоен, а вот за вашу, да и за свою беспокойство есть. Так вот, я не желаю, чтобы какой-то косоглазый решал, жить мне или умереть. И поэтому я принял решение с помощью общины староверов пробраться в Харбин, где пока ещё существует зона отчуждения железной дороги КВЖД. Там сравнительно безопасно, можно жить. Может быть, удастся найти работу или уехать. Понимаю, не у всех есть деньги, но община староверов купит, конечно, не за полную стоимость всё наше оружие, и амуницию, и лошадей. Немного, но этого хватит, чтобы прожить первое время.
Деньги поделим поровну между всеми людьми, невзирая на чины, то есть рядовой и полковник получит одну и ту же сумму. И это моё твёрдое решение, хотя и понимаю, что это не по статусу, но, я считаю, это честно и по -товарищески. Ответственным за распределение денег я назначаю сотника Завалишина.
И, уже обращаясь к сотнику, Лаврентьев сказал:
– Сотник Завалишин!
– Я, – ответил Завалишин с мрачным лицом, понимая, с какой ответственностью и сложностью ему придётся столкнуться.
Услышав сотника, полковник продолжил:
– Возьмите из каждого батальона по три человека для помощи и организовывайте прямо сейчас свою работу по торговле и распределению. От Хуньчуня полк к китайцам поведут унтера и подхорунжие, с ними могут идти те из офицеров, кто решит, что им ничего не угрожает. От Хуньчуня я уйду вместе со староверами через тайгу в Харбин. Кто из офицеров захочет ко мне присоединиться, возьму с собой, но в Харбине нам придётся как-то обживаться, судя по всему, по отдельности.
Под конец сообщения вокруг полковника собрались уже сотни людей, и все пытались услышать его. И поэтому слова Лаврентьева слушали в полной тишине. На некоторых лицах читалось беспокойство, у кого-то на глазах были слёзы, но не было равнодушных лиц. Сейчас, когда полковник обратил внимание на лица своих людей, сердце его защемило и он решил, что нужно сказать что-то тёплое.
Он решил встать куда-нибудь повыше, чтобы как можно больше людей его услышали. Лаврентьев, увидев поблизости телегу с обоза, подошёл и с помощью солдат забрался на неё. А теперь, когда он увидел, сколько людей его слушает, какой-то комок встал в горле.
Полковник, поперхнувшись едва смог сказать нужные слова:
– Я лишь хочу добавить: солдаты, для меня было большой честью командовать вами и, к сожалению, воевать. Ну а теперь последний мой приказ. Для движения к китайской границе становись!
Услышав приказ, люди очнулись и побежали к своим местам в колонне.
Вскоре полковник уже стоял недалеко от границы на обочине дороги, сидя на своём кауром жеребце, и с грустью провожал свой полк, приложив руку к козырьку фуражки. Все без исключения солдаты, проходя мимо него, без приказа сами строились в шеренги и, чеканя шаг, шли дальше, последний раз отдавая дань уважения своему командиру.
Когда полк ушёл, он повернул коня к ждущим у леса Завалишину и проводнику – старосте общины староверов. Вместе с ним всего уходило семнадцать офицеров и верный Архипыч со своими сыновьями.
2 ГЛАВА.
