Петроград (январь 1923 года)
Ну вот и всё, больше нет у меня дедушки. Остались мы с мамой вдвоём. Ну где-то находится ещё мой отец, но я его не видел ни разу. Дедушка жил с нами в подвале и последние годы из- за болезни, а может от старости, редко выходил из дома, в основном лежал. Мама всегда находилась на работе, а я сидел дома и помогал деду, как мог. Он был хорошим человеком, когда ему было лучше, дедушка рассказывал мне про моего отца, про его жизнь, иногда про себя и других родственников по отцовской линии. Благодаря ему я выучил всех своих предков. Дедушка был очень требователен и всегда говорил, что каждый дворянин должен знать свою родословную до седьмого колена. И вот теперь мы с мамой едем на на кладбище на телеге, на которой стоит гроб, больше похожий на ящик, сколоченный из грубых досок. Телегой управляет возничий, какой-то тщедушный старик, который еле-еле согласился отвезти гроб на кладбище. Наверное, уже больше часа трясёмся на этой колымаге, а кладбища ещё не видно. Я смотрю по сторонам, мне всё интересно, ведь так далеко не приходилось бывать. Кругом полно снега на улице. Люди в основном идут пешком. Иногда проскакивают пролетки, реже трамваи, а один раз видел самый настоящий автомобиль. Прохожие, увидев гроб, сочувственно смотрят на нас, а некоторые украдкой крестятся. Я поёжился, всё-таки начинаю замерзать.
– Мама, мне холодно. А далеко ещё ехать? – спросил я свою матушку, чтобы хоть как-то отвлечь её от грустных мыслей. Смотрю, она опять стала тихонечко, украдкой от меня, вытирать свои слёзы.
– Что, что, сынок? Ах да, видишь, деревня показалась рядом с мостом, вот там и есть кладбище, – сказала она и поправила на мне тулуп, который дал нам возничий.
Эх, это хорошо, что уже рядом, а то ведь и мама, наверное, замерзает. А ведь она ещё и болеет.
Наконец проехали ворота, и показались кресты на могилах, а рядом с дорогой какой-то домишко. Из дверей этого дома вышел мужичонка, за ним второй уже с лопатами.
Поравнявшись с ними, возничий крикнул:
– Эй могильщики, куда ехать-то? Показывай давай дорогу.
– Э, нет. Сначала деньгу давай, 5 рублёв, как и все, и пойдём хоронить, – ответил старший из них.
– Да будут тебе, мил человек, деньги, – и возничий, обернувшись к моей матери произнёс:
– Барышня, вы приготовили деньги? Ну пять рублев-то?
Очнувшись, мама быстро достала деньги и протянула их возничему.
Увидев ассигнацию, старший из могильщиков, взяв деньги, довольно хмыкнул.
– Так, давай, деревня, видишь, вон слева уже одного хоронят, подъезжай туда, там рядом ещё одна могилка готовая есть.
Я смотрел на могилы вокруг нас и думал:
– Как же дедушке будет тягостно тут лежать, среди этого мрачного места.
А потом подумал:
– Вот я дурак, он же тоже уже мёртвый, как и все, кто тут лежит. Ведь не всё время он будет здесь: как мама говорила, душа деда улетит в рай, и ему там будет спокойно, ведь он хороший. А добрые души должны в рай попадать, а плохие в ад. После этого мне стало уже не так тягостно.
– Стой, шельма, – пробурчал возничий, останавливая лошадь.
Мать соскочила с телеги и хотела меня снять.
– Мама, но я же большой уже, сам слезу, – сказал я, отвергая попытку матери помочь своему сыну.
Скинув с себя тулуп, я степенно, словно взрослый, слез с телеги и подошёл к матушке. Подошедшие могильщики шустро, даже не дав попрощаться, опустили гроб в могилу. Несмотря на мороз, закопали могилу довольно быстро. Все уже ушли, а мы с матушкой всё ещё стояли. Наконец мама взяла меня за плечи и потянула молча к выходу из кладбища. Мама шла быстро, передвигая ноги по утоптанному снегу, словно чего-то боялась. Я посмотрел на лицо матери, оно было какое-то злое. Слёз не было и в помине. Опустив руку с моего плеча, она порывисто схватила меня за руку и крепко сжала ладонь. Сжала сильно, очень сильно и так быстро, что я даже ойкнуть не успел.
– Больно, больно же, – запричитал я, при этом пытаясь второй рукой освободиться от крепких оков.
Мать ничего не слышит и только бормочет про себя:
– Как жить, господи, как, всё, одна теперь осталась. Эх, Сергей Иванович, как же так, вы же обещали продержаться до возвращения Андрюши. Вас теперь не стало, и Андрея до сих пор нет. Как же я одна сына-то вытащу, ведь болею, – бормотала она.
Поперхнувшись, мать закашлялась и закрыла лицо руками. Отпустив меня, она остановилась, пытаясь продышаться сквозь приступы кашля. Медленно сама приходила в себя. И только когда смогла вздохнуть полной грудью, она вспомнила обо мне.
– Пашенька, видишь как, одни мы с тобой остались. Ты уж прости меня, плохо мне сейчас, да ещё и страшно, боюсь тебя одного оставить. Тебе, Пашенька, скоро восемь будет, ты уж помоги мне как-нибудь. Знаю, маленький ещё, но если ты мне поможешь по хозяйству, то мы сможем дожить.
– А до чего, мам, дожить? – спросил я.
– Ну как же, сынуля, ведь мы не уезжаем из нашего дома только потому, что только в нашем доме нас с тобой найдёт твой папа.
– Папа, – произнес я, и в сердце как-то потеплело, испуг мой прошёл, – А когда он придет?
– Скоро, не знаю когда, но скоро. Может, летом или осенью, война уже закончилась.
– Только, Паша, ты большой и уже должен всё понимать: никогда и никому не говори про папу. Это наша с тобой тайна.
Говоря эти слова про отца, она присела и стала гладить меня по голове. Мама смотрела на меня серьёзно, просительно, словно мысленно заставляя понять, насколько это важно. И я понял, что это не просто слова, от этого зависит жизнь нашей семьи.
Эх, как её слова перевернули мою душу.
– Да мама, не волнуйся, я всё понял. Обещаю, что никогда и никому не скажу про нашу тайну.
– Ах Паша, Пашенька, ладно уж, пойдём домой.
И уже успокоившись, мама встала, и взяв меня нежно за руку, повела прочь от кладбища.
К нашему дому мы подошли не скоро, идти пришлось пешком. Возничий со своим мерином ждать нас не стал. Видимо, когда мама дала ему деньги за помощь, он решил, что дело сделано и можно уехать.
Чего ему нас ожидать-то. Наверное, подумал: сами доберутся, а то, что я совсем ещё не взрослый, этот дяденька не подумал.
Ох, еле дошёл. Да и мама нет-нет да и останавливалась отдохнуть. Хорошо ещё метели снежной не было, вот тогда было бы ой как тяжело. Но мы дошли, тяжело было, но мы дошли. Когда уже потерял счёт времени, я вдруг увидел знакомую арку нашего двора. Так далеко и долго я пешком ещё не ходил. У меня словно ноги отваливаться начали, видимо, силы оставили меня, как всегда, когда у уставших людей остаётся пройти последние несколько десятков метров.
– Ну что встал, сынуля? – спросила меня мать. – Пойдём, немного осталось.
– Да мам, пойдём.
Когда вышли из арки, неожиданно, мы увидели наших друзей. Нюшу, девочку десяти лет, и её брата Вадима, который был старше меня на один год, ему должно исполниться летом 9 лет. Они, смешно подпрыгивая, бегали вокруг дерева. Дерево было большое и сильно ветвистое. Это была очень старая рябина, кто-то сказал, что ей, наверное, лет сто, не меньше. Вокруг этого дерева летом играли детишки двора. Но сейчас зима, и дети уходят играть в соседний двор. Там есть за домом горочка в овраг, и они там катаются с горки. Но Нюша и Вадим, да и я тоже, туда не ходим, там играют наши враги. Мы дети дворян и нас там дразнят, а иногда ещё и бьют. Таких в нашем доме, кроме нас, уже никого не осталось. Кто был из бывших, за последние годы уехали. А теперь нас осталось из детей только наша троица. Когда кого-то из нас кто-нибудь обижает, то мы сразу же идём на помощь друг другу. Мы с Вадимом мальчики и всегда яростно защищаем Нюшу. Она девочка большая и тоже отбивается, когда доходит до драки. К сожалению, на нас нападают толпой по пять, шесть человек. Наши враги старше нас с Вадимом, поэтому они побеждают в драках с нами, но иногда, когда число невелико, то, бывает, и мы одерживаем победу.
– Добрый вечер, – окликнула нас Нюша.
– Здравствуйте, – степенно сказал Вадим.
– Ой детки, добрый вечер, – ответила матушка.
– Привет, – едва слышно промычал я, ещё не придя в себя от усталости.
Но при этом я улыбнулся и искоса взглянув на мать, увидел такую же добродушную улыбку у неё на лице. У наших юных друзей родители дружили с моей мамой и дедушкой. Впрочем, они были единственными, с кем мама и дедушка не только поддерживали отношения, но и дружили. Они так же, как и мы, были лишенцами. Кто такие лишенцы, я, наверное, по малолетству несильно понимал. Наверное, мы были не такие, как они. Эти люди из рабочих злились на нас за то, что мы были из дворян. Особенно это было видно, когда они называли нас лишенцами. Поздоровавшись, матушка собралась было пойти дальше, но её окликнула Нюша:
– Анна Михайловна, постойте. Наша мама сказала, как только вы вернетесь, то сразу просит вас зайти к нам домой, – говоря это, Нюша, которая уже шла навстречу к нам, как-то застеснялась.
– Давайте я вместе с вами пойду, а Паша пока с Вадимом поиграют тут.
Уставшая мать, видимо, поняла по какой причине нужно было посетить наших соседей, поэтому лишь кивнула головой и пошла за Нюшей к крайнему подъезду нашего дома.
Они, в отличие от нас, жили не в подвале, а в одной из комнат своей бывшей квартиры. Вадим молча подошёл, сочувственно глядя на меня.
– Давно стоите тут? – спросил я его, чтобы хоть что-то сказать. Хотя говорить совершенно не хотелось. Усталость и нервное напряжение сильно давили на меня. Несмотря на возраст, я понимал, что он старается помочь, но, видимо, не знает как. Так он и мялся, переступая с ноги на ногу. Наконец Вадим собрался с духом и высказал, – Знаешь, я жуть как мёртвых боюсь, даже издалека смотреть на них опасаюсь.
– Да, я тоже, чужих мёртвых боюсь, а вот дедушку, когда он умер, наверное, не боялся. Нет, просто очень жалко его было. Он у меня хороший был.
Вдруг, откуда-то из-под арки, через которые обычно ходили кататься на овражную горку, послышался гогот. Обернувшись на шум, мы с Вадимом увидели группу местных хулиганов. Сердце похолодело. Это был... это был Фомка по прозвищу Стрюкач. Ему было, наверное, лет десять. Он нас, лишенцев из бывших, люто ненавидел и при каждом удобном случае доставал морально и не только. Отец его был какой-то начальник, вечно ходил в кожаной куртке и тоже, проходя мимо, любил стукнуть своим сапогом по ногам. Вот, видимо, привычка отца передалась к сыну. Стрюкач, тоже похваляясь своими новенькими сапогами, любил пинаться ими. Фомку обычно всегда сопровождали несколько прихлебателей. Но сегодня их было с ним всего двое. Это были Иванчик и Лёнька. Они были такого же возраста, как и Стрюкач, но одевались победнее. Прихлебатели нас также злобно ненавидели. В общем они были, как говорил дед, наши постоянные противники. Ещё совсем недавно наши стычки были в основном в виде борьбы, а в последнее время наши стычки превратились в яростные драки, в виде ударов кулаками и ногами. Незадолго до смерти деда я пожаловался ему на нападения на меня и на моих друзей. И вот его ответ сильно меня ошеломил. Он тогда сказал:
– Ты должен понимать, что если драка началась, то ты должен рассчитывать только на себя. Ты должен драться так, будто тебя собираются убить, и от твоей решимости зависит, останешься ли ты жив.
Этот разговор, а затем смерть деда сделали меня старше. И теперь на драку я смотрел, как на ситуацию, где можно выжить, только не жалея врагов.
– Ну что, говнюки, опять по нашему двору ходите, – прищурившись, произнёс подошедший Стрюкач.
Другие заходили с двух сторон, обкладывая в полукольцо. Я молчал лишь быстро бросал взгляды и выбирал, кого первым ударить. Сегодня, вспомнив слова деда, решил никого не жалеть и бить первым.
– А что такого, двор общий и гулять могут все жильцы дома, – благородно ответил Вадим. Вспомнив, наверное, что он на год старше меня, вышел вперёд, загородив от Стрюкача.
– Хм, что это ты блеешь тут, овца лишенская, что, в прошлый раз мало показалось? – зло сказал Фомка, закипая от ярости.
Драться Фомка любил, а главное, умел. Вадим это тоже знал, но решил встать против Стрюкача. Наверное, он понимал, что шансов устоять нет, но дворянская честь не позволяла ему отступить. Так уж его учили. А меня дед кое-чему научил, словами, конечно, но подлым приёмам. Он говорил: раз драка – подлая вещь, то и удары должны быть подлые. Всё, Иванчик уже подошёл близко, можно бить. Ухмыляется зверёныш, но не боец, дрался только лишь как прихлебатель Стрюкача.
Пора, подумал я и, сделав бросок к Иванчику, ударил правой, то ли боковым, то ли прямым, сам не понял. Целился под подбородок, надеясь попасть в горло, чтобы вызвать удушье. Дед говорил, что таким ударом, если очень сильно ударить, можно убить, но так как у меня сейчас силы детские, то убить не смогу. А мне было сегодня всё равно. Я сегодня схоронил деда и был зол и решителен, хотя и потряхивало от нервного страха. Попал почти в кадык. Удар получился как толчок, но что делать, пока ещё я не тренировался ни разу. Но зато подлый удар сработал. Иванчик схватился за горло и, вытаращив глаза, захрипел, пытаясь втянуть в себя воздух. Лицо у него было испуганное, он ничего не понимал и не соображал. Всё, Иванчик сейчас не боец, теперь к Лёньке. Но не успел, слишком долго смотрел на Иванчика и пропустил удар. Сволочь Лёнька попал под ухо. Больно-то как, едва не упал, меня повело вправо. Я едва не споткнулся об Иванчика, который корчился, лёжа на снегу. Ещё не отошёл от первого удара, как получил второй, затем третий, и под дых. Вот ведь как, кто это Лёньку так научил.
Дыхание перехватило, я весь скорчился от боли. Выставив вперёд согнутые в локтях руки, подставил их под удары. Пока оборонялся, успел заметить, как Стрюкач метелит Вадима. Но он пока держался. Его, видимо, спасало то, что он кружил вокруг Фомки. Лёнька неистовал, но молотил уже только боковыми и с размаху, видимо, стал уставать. Но мне не легче, руки у меня отбиты, и вряд ли сейчас у меня получится ими хорошо ударить.
