КНИГА «ПРАВИЛО»
Приморье, ноябрь 1922 года.
Конец октября и начало ноября 1922 года стал концом исхода белой армии и гражданских из Приморья, которые не пожелали оставаться жить под властью большевиков. Все они понимали, что если останутся, то, скорее всего, подвергнутся репрессиям. Часть войск и беженцев, эвакуировались из Владивостока в октябре на кораблях под командованием адмирала Старка. Последние суда, битком набитые беженцами, отплыли перед самым приходом Красной армии. Беженцы, которые покидали родину на кораблях, не знали, в какие страны и порты они приплывут. Те люди, которые не смогли эвакуироваться на кораблях, стали отходить по суше в Китай через Посьет и Хуньчунь. Эту часть войск и уходящих с ними беженцев возглавил генерал Дитерихс. Остатки его отряда насчитывали 12 тысяч человек, состоящих в основном из офицеров и казаков. К последнему отряду белой армии присоединились гражданские, состоящие из семей военных, а также людей, которые по разным обстоятельствам решили покинуть свою родину. Хотя главной причиной был страх за свою жизнь. Всего вместе с гражданскими через Посьет и Хуньчунь уходили примерно 20 тысяч человек. Этих людей преследовали части Красной армии и партизаны, которые не просто хотели изгнать их из страны, а желали полностью уничтожить. Для прикрытия отходящего отряда белой армии генералу Дитерихсу пришлось создать арьергард. Кто будет командовать отрядом прикрытия, долго думать не пришлось: им мог быть только полковник Лаврентьев. Во всей армии генерала Дитерихса была всего лишь одна воинская часть, которая сохранила боеспособность, а главное - дисциплину. И это был смешанный полк под командованием полковника Лаврентьева. И поэтому, несмотря на сложные отношения генерала с командиром полка, Лаврентьев получил даже не приказ, а скорее огромную просьбу, прикрыть отход беженцев и армии. Дитерихс так и сказал командиру арьергарда при расставании:
– Андрей Сергеевич, только вы со своим полком сможете спасти нас всех.
Тогда эта просьба тяжело далась генералу, ведь между ними была старая неприязнь. И вот уже несколько дней полк Лаврентьева (а вернее его остатки) отбивался от наседающих частей Красной армии. Каждый рубеж Лаврентьев решил оборонять в течение светового дня, а с наступлением темноты совершать рывок до следующего рубежа вслед за отходящими главными силами. Добравшись до следующего рубежа за несколько часов, полк успевал подготовить оборонительные позиции, а затем отдыхал, ожидая противника. А когда арьергард вступал в бой с подоспевшими частями, то всё повторялось до следующего рубежа. Вот и сейчас, уже на последнем рубеже обороны перед границей, полк опять в очередной раз ожидал противника. И командир прикрытия, полковник Лаврентьев Андрей Сергеевич, также ожидал боя, сидя у костра на камне на вершине сопки ближе к центру оборонительного рубежа. Последний оборонительный рубеж перекрывал дорогу на Хуньчунь, единственную на всю округу.
На левом фланге полка, который находился на невысокой сопке, располагался первый батальон. На правом фланге, который был на более высокой сопке, располагался батальон, состоящий из юнкеров. В центре находился офицерский батальон. Все три батальона уже были готовы к бою. В каждом батальоне было от полутора до двух сотен бойцов, это был мало, но это были умелые и отчаянные люди. Некоторые из них пришли с полковником из Крыма, после поражения армии Врангеля.
Генерал Дитерихс отдал Лаврентьеву почти все ручные пулемёты, в основном системы Мадсен, и почти весь боезапас патронов. А вот пушек было всего две. Обычные трёхдюймовые орудия, но снарядов было мало, и поэтому Лаврентьев их берег на самый крайний случай. Он решил их использовать только сейчас, на последнем рубеже.
Его начальник штаба капитан Штальберг недавно даже пошутил, что несколько залпов орудий будет как последний довод королей. В отличие от других дней, сейчас вьюги не было совершено. Как сказал морской офицер лейтенант Оленин, который командовал батареей, "полный штиль". Небольшой морозец около двух-трёх градусов и едва заметный сухой мелкий снег. Стоявшие повсюду сосны, вместе с редкими елями источали прощальный аромат русского леса. Полковник только сейчас обратил на это внимание. Лаврентьев посмотрел на небо. Светило солнце, не было облаков, и шёл снег. Андрей Сергеевич, хмыкнув, подумал: " Надо же, редкий снег, но идёт, видимо, это русский снег и тоже прощается". От таких мыслей полковнику стало печально на душе. Лаврентьев бросил взгляд на своего ординарца Архипыча, а затем на офицеров его штаба, во главе с начальником, которые, разложив карту на большом валуне, разрабатывали запасной маршрут до Харбина.
Полковник Лаврентьев молча сидел возле костра, все необходимые приказы он уже отдал. Согласно его приказам, все командиры разместили свои подразделения и теперь лишь ждали подхода противника. И только начальник штаба, капитан Штальберг со своими штабными помощниками работал над картой. Андрей Сергеевич, одетый, как большинство его офицеров полка, в шинель, был строго затянут портупеей. На голове надета фуражка с царской кокардой. Сверху на фуражку был накинут башлык, защищающий от ветра и от холода. На полковничьих погонах с двумя просветами сверкали императорская корона. Сейчас мало кто носил на погонах такой знак. Ведь корона на погонах была только во времена монархии, а потом новые революционные власти эти правила отменили. А сейчас, когда монархии уже несколько лет не было, такой знак говорил о том, что хозяин шинели был отказником. Такие офицеры отказники считали, что очередное воинское звание, присвоенное во время гражданской войны, признавать не пристало. Такие офицеры-отказники считали, что очередных воинское звание, полученное во время Гражданской войны, признавать не пристало, поэтому они отказывались от очередных воинских званий, которые присваивали различные предводители и атаманы ( от атамана Семёнова до генерала Врангеля). По мнению этих офицеров, звание мог присваивать только легитимный глава государства. А поскольку последним легитимным главой был император Николай II, то офицеры так и не снимали свои короны с погон. Полковнику Лаврентьеву звание генерала присвоил Деникин, потом Врангель, а здесь, в Приморье, уже местное правительство, но он все равно продолжал носить полковничьи погоны. Таких офицеров было немного, но они были и неизменно пользовались уважением в армии.
Полковник продолжал сидеть у костра. О предстоящем бое он уже не думал, всё, что зависело от него, командир уже сделал, а сейчас как-то невольно он опять вернулся к размышлениям о Гражданской войне.
Он думал о том, почему они проиграли, а красные победили и почему всё-таки народ пошёл против Белой армии. А теперь в одном шаге от чужбины он всё чаще и чаще приходил к мысли о том, что обычные крестьяне, мещане и даже многие офицеры из простых не захотели поддержать белую армию. Ведь люди знали, кто совершил и, главное, организовал переворот в феврале 1917 года. Это были великие князья, практически всё руководство армии и флота. То есть те самые генералы: Алексеев, Корнилов, Деникин, адмирал Колчак и другие, которые организовали, а потом возглавили Белое движение. Но в глазах грамотных людей, которых в России было достаточно много, они были изменниками, нарушившими свою присягу. Поэтому, когда в начале 1918 года возникла белая армия, она была очень малочисленна, по всей России едва набиралось 20 тысяч человек. Лишь потом, ближе к 1919 году, когда начался террор большевистского правительства против нейтральных людей, состоящих из офицеров, интеллигенции, дворян, торгового сословия, казаков и зажиточных крестьян, белая армия начала пополняться. Все эти люди пошли в белую армию только из-за того, чтобы спасти свои жизни. Но позже, уже в конце 1919 года, когда руководители Белого движения стали отдавать всё и вся союзничкам, а большевистское правительство, наоборот, выступила за единое государство, то из белой армии стали уходить думающие люди. Началось сокращение численности людей в Белом движении и пошли поражения. Таких людей как Лаврентьев и близких к нему по убеждению, было в белой армии очень мало. И как они ни пытались изменить Белое движение, им это не удалось. И сейчас, сидя здесь у костра и ожидая последний бой, он догадывался, а теперь и понял окончательно, что он, со своими соратниками не смогли бы изменить Белое движение. Причина была одна, просто-напросто интересы, у различных групп высшего офицерства, были совершенно разные. Дай бог, он выживет и проберётся в Харбин, что делать дальше, как жить, как вытащить свою семью из Петрограда и живы ли его родные? Настроение у Лаврентьева было самое мрачное.
– Да! – подумал Андрей Сергеевич. – Хоть стреляйся от безысходности.
Лишь только его женщина с сыном, которых он не смог вывезти из России, и ответственность за своих людей удерживает Лаврентьева от таких мыслей. Чтобы отвлечься от грустного, Андрей Сергеевич решил размять ноги. Он резко поднялся, отряхнул шинель на месте своего седалища и не спеша прошёл мимо Архипыча. Став рядом с веткой молодой сосны, он вздохнул с наслаждением полной грудью её дух с нежным ароматом иголок.
– А запах, запах-то какой, а ведь уже мороз и снег уже почти лёг!
– Такой запах и на том свете буду помнить.
– Эх судьба, судьба, только и осталось последней шаг сделать, – бормотал
Лаврентьев.
– Пистолет что ли проверить? Может, там и патронов нет, - подумал он и сам усмехнулся своей глубокой мысли.
И, отстегнув верх кобуры, он ловко, как всегда, достал по-ковбойски свой револьвер.
Погладив любовно рукой пистолет, Андрей Сергеевич произнес, видно, для себя: "Ну что, дружок, послужи уж в последний раз".
Разговаривая у сосны сам с собой, Лаврентьев совершенно не обращал внимания на реакцию стоящего неподалеку Архипыча, который с тревогой наблюдал за своим командиром. Ординарец, ошарашенный словами полковника, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его лицо было испугано и когда он посмотрел на Штальберга, то столкнулся с его взглядом. Находящийся почти рядом пожилой капитан и тоже отказник Штальберг подходил в это время к полковнику, чтобы доложить о запасном маршруте в Харбин, и услышал последние слова Лаврентьева. Эти слова его командира и выражение лица Архипыча, его несколько обескуражили. Капитан перекидывал взгляд то на полковника, то на ординарца.
В это время подул ветер, двинув ветви сосны. Одна из ветвей почти незаметно скользнула нежно по лбу Андрея Сергеевича, защекотав это место. Лаврентьеву нестерпимо захотелось почесать свой лоб, и он без задней мысли автоматически стал приближать пистолет стволом к голове. И когда ствол едва коснулся лба, боковым зрением полковник увидел, как его ординарец бросился в прыжке к нему, толкнув при этом руку с пистолетом вверх.
– Не трожь, не трожь! – кричал Архипыч и, схватив наконец его руку, стал выбивать её дальше наверх.
Ничего не понимающий и ошарашенный действиями своего ординарца, полковник упорно сопротивлялся.
– Нельзя, ваше высокоблагородие, нельзя! Ваша жизнь сейчас вам не принадлежит!
– Что я жёнке вашей скажу? - кричал Архипыч.
Сообразивший наконец-то, что происходит что-то неладное, и решивший для себя, что командир хочет покончить свою жизнь самоубийством, Штальберг бросился на помощь к ординарцу. Капитан стал вырывать револьвер у Лаврентьева.
– Господин полковник, опомнитесь, подумайте о солдатах, ведь они верят в вас, –говорил возбуждённым голосом Штальберг.
Поняв по словам начальника штаба капитана Шталберга, что полковник может застрелиться, остальные офицеры помогли отобрать пистолет. Полковник тяжело дышал в окружении Архипыча и офицеров. Он не совсем понимал, на каком основании его лишили оружия. Наконец отдышавшись, красный, как рак, от борьбы, Лаврентьев, возмущённо рявкнул громко, но не крича:
– В чём дело? Почему отобрали оружие?
Все молчали. Наконец полковник повернулся к капитану и, уже обращаясь к нему, спросил:
– Штальберг, извольте объясниться.
Прокашлявшись, начальник штаба не спешил отвечать. Он что-то заподозрил и, переглянувшись с Архипычем решил ответить, ведь пистолет Андрея Сергеевича был у него в руках.
Наконец, решившись, капитан, вытянувшись в струнку вымолвил:
– Господин полковник, мы подумали, что вы решили застрелиться, и поэтому бросились разоружать вас. В такой напряжённый момент полк не может остаться без командира.
Выслушав Штальберга, Лаврентьев от удивления широко раскрыл глаза и хихикнул, а затем уже громко стал смеяться.
Наконец успокоившись, он обернулся к Архипычу и укоризненно покачал головой:
– Ну Архипыч, ну, удружил. Ладно они, но ты-то, Архипыч, со мной ещё с Мадрида, ведь столько годочков со мной, а все туда же, удумал чёрт-те что.
Архипыч, похоже поняв, в какую конфузию он попал, выдавил глупую и очень виноватую улыбку:
– Ой, ваше высокоблагородие, видать бесы, попутали. Да, и по правде сказать, вы так странно разговаривали с собой – я и подумал сдуру-то неладное.
– Ладно, Архипыч, прощаю тебя, но хочу на будущее сказать тебе: человек, созданный богом, не ищет права лишать себя жизни, несмотря на все тяжелейшие обстоятельства. У меня, знаете ли, от касания ветки так лоб зачесался, что я непроизвольно стволом пистолета почесал его. Естественно, при этом у меня даже на курке палец не лежал.
Его речь прервал Штальберг возвращая полковнику отнятый револьвер:
– Возьмите, слава богу, произошло недоразумение, прошу прощения, я не так понял вас, Андрей Сергеевич.
Лаврентьев, хмыкнув, схватил пистолет и тут же положил его в кобуру.
– Пустое, хотя, признаться, господа, я бы на вашем месте, наверное, поступил бы так же.
Тут раздался вдалеке выстрел, затем ещё несколько, и из-за поворота показался их разъезд, возвращающийся из разведки, примерно с версту от них. За ним мчалась лавой кавалерия, стреляя при этом по противнику.
Первым очнулся Лаврентьев:
– Господа офицеры, передать по цепи: подпускаем на дистанцию 100 метров и открываем огонь. Сигнал для открытия огня – пулемётная очередь.
– Архипыч, к пулемёту.
– Штальберг, попробуем устроить ловушку, – сказав это, полковник приложил к глазам бинокль.
Сначала он решил осмотреть своих солдат, с трудом пытавшихся оторваться от красных, а уж потом самих красных.
– Чёрт возьми, всего 22, слышишь, Штальберг, 17 не хватает, да ещё человек пять, судя по всему, ранены.
– Посмотрите, Иван Карлович, - сказал Лаврентьев, протягивая бинокль начштабу.
Глава 1
Приморье, ноябрь 1922 года.
Конец октября и начало ноября 1922 года стал концом исхода белой армии и гражданских из Приморья, которые не пожелали оставаться жить под властью большевиков. Все они понимали, что если останутся, то, скорее всего, подвергнутся репрессиям. Часть войск и беженцев, эвакуировались из Владивостока в октябре на кораблях под командованием адмирала Старка. Последние суда, битком набитые беженцами, отплыли перед самым приходом Красной армии. Беженцы, которые покидали родину на кораблях, не знали, в какие страны и порты они приплывут. Те люди, которые не смогли эвакуироваться на кораблях, стали отходить по суше в Китай через Посьет и Хуньчунь. Эту часть войск и уходящих с ними беженцев возглавил генерал Дитерихс. Остатки его отряда насчитывали 12 тысяч человек, состоящих в основном из офицеров и казаков. К последнему отряду белой армии присоединились гражданские, состоящие из семей военных, а также людей, которые по разным обстоятельствам решили покинуть свою родину. Хотя главной причиной был страх за свою жизнь. Всего вместе с гражданскими через Посьет и Хуньчунь уходили примерно 20 тысяч человек. Этих людей преследовали части Красной армии и партизаны, которые не просто хотели изгнать их из страны, а желали полностью уничтожить. Для прикрытия отходящего отряда белой армии генералу Дитерихсу пришлось создать арьергард. Кто будет командовать отрядом прикрытия, долго думать не пришлось: им мог быть только полковник Лаврентьев. Во всей армии генерала Дитерихса была всего лишь одна воинская часть, которая сохранила боеспособность, а главное - дисциплину. И это был смешанный полк под командованием полковника Лаврентьева. И поэтому, несмотря на сложные отношения генерала с командиром полка, Лаврентьев получил даже не приказ, а скорее огромную просьбу, прикрыть отход беженцев и армии. Дитерихс так и сказал командиру арьергарда при расставании:
– Андрей Сергеевич, только вы со своим полком сможете спасти нас всех.
Тогда эта просьба тяжело далась генералу, ведь между ними была старая неприязнь. И вот уже несколько дней полк Лаврентьева (а вернее его остатки) отбивался от наседающих частей Красной армии. Каждый рубеж Лаврентьев решил оборонять в течение светового дня, а с наступлением темноты совершать рывок до следующего рубежа вслед за отходящими главными силами. Добравшись до следующего рубежа за несколько часов, полк успевал подготовить оборонительные позиции, а затем отдыхал, ожидая противника. А когда арьергард вступал в бой с подоспевшими частями, то всё повторялось до следующего рубежа. Вот и сейчас, уже на последнем рубеже обороны перед границей, полк опять в очередной раз ожидал противника. И командир прикрытия, полковник Лаврентьев Андрей Сергеевич, также ожидал боя, сидя у костра на камне на вершине сопки ближе к центру оборонительного рубежа. Последний оборонительный рубеж перекрывал дорогу на Хуньчунь, единственную на всю округу.
На левом фланге полка, который находился на невысокой сопке, располагался первый батальон. На правом фланге, который был на более высокой сопке, располагался батальон, состоящий из юнкеров. В центре находился офицерский батальон. Все три батальона уже были готовы к бою. В каждом батальоне было от полутора до двух сотен бойцов, это был мало, но это были умелые и отчаянные люди. Некоторые из них пришли с полковником из Крыма, после поражения армии Врангеля.
Генерал Дитерихс отдал Лаврентьеву почти все ручные пулемёты, в основном системы Мадсен, и почти весь боезапас патронов. А вот пушек было всего две. Обычные трёхдюймовые орудия, но снарядов было мало, и поэтому Лаврентьев их берег на самый крайний случай. Он решил их использовать только сейчас, на последнем рубеже.
Его начальник штаба капитан Штальберг недавно даже пошутил, что несколько залпов орудий будет как последний довод королей. В отличие от других дней, сейчас вьюги не было совершено. Как сказал морской офицер лейтенант Оленин, который командовал батареей, "полный штиль". Небольшой морозец около двух-трёх градусов и едва заметный сухой мелкий снег. Стоявшие повсюду сосны, вместе с редкими елями источали прощальный аромат русского леса. Полковник только сейчас обратил на это внимание. Лаврентьев посмотрел на небо. Светило солнце, не было облаков, и шёл снег. Андрей Сергеевич, хмыкнув, подумал: " Надо же, редкий снег, но идёт, видимо, это русский снег и тоже прощается". От таких мыслей полковнику стало печально на душе. Лаврентьев бросил взгляд на своего ординарца Архипыча, а затем на офицеров его штаба, во главе с начальником, которые, разложив карту на большом валуне, разрабатывали запасной маршрут до Харбина.
Полковник Лаврентьев молча сидел возле костра, все необходимые приказы он уже отдал. Согласно его приказам, все командиры разместили свои подразделения и теперь лишь ждали подхода противника. И только начальник штаба, капитан Штальберг со своими штабными помощниками работал над картой. Андрей Сергеевич, одетый, как большинство его офицеров полка, в шинель, был строго затянут портупеей. На голове надета фуражка с царской кокардой. Сверху на фуражку был накинут башлык, защищающий от ветра и от холода. На полковничьих погонах с двумя просветами сверкали императорская корона. Сейчас мало кто носил на погонах такой знак. Ведь корона на погонах была только во времена монархии, а потом новые революционные власти эти правила отменили. А сейчас, когда монархии уже несколько лет не было, такой знак говорил о том, что хозяин шинели был отказником. Такие офицеры отказники считали, что очередное воинское звание, присвоенное во время гражданской войны, признавать не пристало. Такие офицеры-отказники считали, что очередных воинское звание, полученное во время Гражданской войны, признавать не пристало, поэтому они отказывались от очередных воинских званий, которые присваивали различные предводители и атаманы ( от атамана Семёнова до генерала Врангеля). По мнению этих офицеров, звание мог присваивать только легитимный глава государства. А поскольку последним легитимным главой был император Николай II, то офицеры так и не снимали свои короны с погон. Полковнику Лаврентьеву звание генерала присвоил Деникин, потом Врангель, а здесь, в Приморье, уже местное правительство, но он все равно продолжал носить полковничьи погоны. Таких офицеров было немного, но они были и неизменно пользовались уважением в армии.
Полковник продолжал сидеть у костра. О предстоящем бое он уже не думал, всё, что зависело от него, командир уже сделал, а сейчас как-то невольно он опять вернулся к размышлениям о Гражданской войне.
Он думал о том, почему они проиграли, а красные победили и почему всё-таки народ пошёл против Белой армии. А теперь в одном шаге от чужбины он всё чаще и чаще приходил к мысли о том, что обычные крестьяне, мещане и даже многие офицеры из простых не захотели поддержать белую армию. Ведь люди знали, кто совершил и, главное, организовал переворот в феврале 1917 года. Это были великие князья, практически всё руководство армии и флота. То есть те самые генералы: Алексеев, Корнилов, Деникин, адмирал Колчак и другие, которые организовали, а потом возглавили Белое движение. Но в глазах грамотных людей, которых в России было достаточно много, они были изменниками, нарушившими свою присягу. Поэтому, когда в начале 1918 года возникла белая армия, она была очень малочисленна, по всей России едва набиралось 20 тысяч человек. Лишь потом, ближе к 1919 году, когда начался террор большевистского правительства против нейтральных людей, состоящих из офицеров, интеллигенции, дворян, торгового сословия, казаков и зажиточных крестьян, белая армия начала пополняться. Все эти люди пошли в белую армию только из-за того, чтобы спасти свои жизни. Но позже, уже в конце 1919 года, когда руководители Белого движения стали отдавать всё и вся союзничкам, а большевистское правительство, наоборот, выступила за единое государство, то из белой армии стали уходить думающие люди. Началось сокращение численности людей в Белом движении и пошли поражения. Таких людей как Лаврентьев и близких к нему по убеждению, было в белой армии очень мало. И как они ни пытались изменить Белое движение, им это не удалось. И сейчас, сидя здесь у костра и ожидая последний бой, он догадывался, а теперь и понял окончательно, что он, со своими соратниками не смогли бы изменить Белое движение. Причина была одна, просто-напросто интересы, у различных групп высшего офицерства, были совершенно разные. Дай бог, он выживет и проберётся в Харбин, что делать дальше, как жить, как вытащить свою семью из Петрограда и живы ли его родные? Настроение у Лаврентьева было самое мрачное.
– Да! – подумал Андрей Сергеевич. – Хоть стреляйся от безысходности.
Лишь только его женщина с сыном, которых он не смог вывезти из России, и ответственность за своих людей удерживает Лаврентьева от таких мыслей. Чтобы отвлечься от грустного, Андрей Сергеевич решил размять ноги. Он резко поднялся, отряхнул шинель на месте своего седалища и не спеша прошёл мимо Архипыча. Став рядом с веткой молодой сосны, он вздохнул с наслаждением полной грудью её дух с нежным ароматом иголок.
– А запах, запах-то какой, а ведь уже мороз и снег уже почти лёг!
– Такой запах и на том свете буду помнить.
– Эх судьба, судьба, только и осталось последней шаг сделать, – бормотал
Лаврентьев.
– Пистолет что ли проверить? Может, там и патронов нет, - подумал он и сам усмехнулся своей глубокой мысли.
И, отстегнув верх кобуры, он ловко, как всегда, достал по-ковбойски свой револьвер.
Погладив любовно рукой пистолет, Андрей Сергеевич произнес, видно, для себя: "Ну что, дружок, послужи уж в последний раз".
Разговаривая у сосны сам с собой, Лаврентьев совершенно не обращал внимания на реакцию стоящего неподалеку Архипыча, который с тревогой наблюдал за своим командиром. Ординарец, ошарашенный словами полковника, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его лицо было испугано и когда он посмотрел на Штальберга, то столкнулся с его взглядом. Находящийся почти рядом пожилой капитан и тоже отказник Штальберг подходил в это время к полковнику, чтобы доложить о запасном маршруте в Харбин, и услышал последние слова Лаврентьева. Эти слова его командира и выражение лица Архипыча, его несколько обескуражили. Капитан перекидывал взгляд то на полковника, то на ординарца.
В это время подул ветер, двинув ветви сосны. Одна из ветвей почти незаметно скользнула нежно по лбу Андрея Сергеевича, защекотав это место. Лаврентьеву нестерпимо захотелось почесать свой лоб, и он без задней мысли автоматически стал приближать пистолет стволом к голове. И когда ствол едва коснулся лба, боковым зрением полковник увидел, как его ординарец бросился в прыжке к нему, толкнув при этом руку с пистолетом вверх.
– Не трожь, не трожь! – кричал Архипыч и, схватив наконец его руку, стал выбивать её дальше наверх.
Ничего не понимающий и ошарашенный действиями своего ординарца, полковник упорно сопротивлялся.
– Нельзя, ваше высокоблагородие, нельзя! Ваша жизнь сейчас вам не принадлежит!
– Что я жёнке вашей скажу? - кричал Архипыч.
Сообразивший наконец-то, что происходит что-то неладное, и решивший для себя, что командир хочет покончить свою жизнь самоубийством, Штальберг бросился на помощь к ординарцу. Капитан стал вырывать револьвер у Лаврентьева.
– Господин полковник, опомнитесь, подумайте о солдатах, ведь они верят в вас, –говорил возбуждённым голосом Штальберг.
Поняв по словам начальника штаба капитана Шталберга, что полковник может застрелиться, остальные офицеры помогли отобрать пистолет. Полковник тяжело дышал в окружении Архипыча и офицеров. Он не совсем понимал, на каком основании его лишили оружия. Наконец отдышавшись, красный, как рак, от борьбы, Лаврентьев, возмущённо рявкнул громко, но не крича:
– В чём дело? Почему отобрали оружие?
Все молчали. Наконец полковник повернулся к капитану и, уже обращаясь к нему, спросил:
– Штальберг, извольте объясниться.
Прокашлявшись, начальник штаба не спешил отвечать. Он что-то заподозрил и, переглянувшись с Архипычем решил ответить, ведь пистолет Андрея Сергеевича был у него в руках.
Наконец, решившись, капитан, вытянувшись в струнку вымолвил:
– Господин полковник, мы подумали, что вы решили застрелиться, и поэтому бросились разоружать вас. В такой напряжённый момент полк не может остаться без командира.
Выслушав Штальберга, Лаврентьев от удивления широко раскрыл глаза и хихикнул, а затем уже громко стал смеяться.
Наконец успокоившись, он обернулся к Архипычу и укоризненно покачал головой:
– Ну Архипыч, ну, удружил. Ладно они, но ты-то, Архипыч, со мной ещё с Мадрида, ведь столько годочков со мной, а все туда же, удумал чёрт-те что.
Архипыч, похоже поняв, в какую конфузию он попал, выдавил глупую и очень виноватую улыбку:
– Ой, ваше высокоблагородие, видать бесы, попутали. Да, и по правде сказать, вы так странно разговаривали с собой – я и подумал сдуру-то неладное.
– Ладно, Архипыч, прощаю тебя, но хочу на будущее сказать тебе: человек, созданный богом, не ищет права лишать себя жизни, несмотря на все тяжелейшие обстоятельства. У меня, знаете ли, от касания ветки так лоб зачесался, что я непроизвольно стволом пистолета почесал его. Естественно, при этом у меня даже на курке палец не лежал.
Его речь прервал Штальберг возвращая полковнику отнятый револьвер:
– Возьмите, слава богу, произошло недоразумение, прошу прощения, я не так понял вас, Андрей Сергеевич.
Лаврентьев, хмыкнув, схватил пистолет и тут же положил его в кобуру.
– Пустое, хотя, признаться, господа, я бы на вашем месте, наверное, поступил бы так же.
Тут раздался вдалеке выстрел, затем ещё несколько, и из-за поворота показался их разъезд, возвращающийся из разведки, примерно с версту от них. За ним мчалась лавой кавалерия, стреляя при этом по противнику.
Первым очнулся Лаврентьев:
– Господа офицеры, передать по цепи: подпускаем на дистанцию 100 метров и открываем огонь. Сигнал для открытия огня – пулемётная очередь.
– Архипыч, к пулемёту.
– Штальберг, попробуем устроить ловушку, – сказав это, полковник приложил к глазам бинокль.
Сначала он решил осмотреть своих солдат, с трудом пытавшихся оторваться от красных, а уж потом самих красных.
– Чёрт возьми, всего 22, слышишь, Штальберг, 17 не хватает, да ещё человек пять, судя по всему, ранены.
– Посмотрите, Иван Карлович, - сказал Лаврентьев, протягивая бинокль начштабу.
