Я обняла Коша Невмертича за шею, совсем позабыв о том, что идет лента, и что Щукина в своем конусовидном кокошнике ходит между рядами и проверяет – что же там сотворили студенты посредством волшебства.
Сейчас ректор меня поцелует – а всё остальное неважно…
Но иллюзия вопреки моим надеждам пошла совсем иначе.
- Вы что творите, Краснова? – спросил Кош Невмертич бешеным шепотом, как будто только что не шептал мне обнадеживающие нежности. – Отпустите немедленно!
- Но я вас не держу, - я тут же разжала руки, уронив их на постель.
Обидно, что иллюзия закончилась именно так. Можно было не быть настолько настоящим кощеем…
- Ты меня держишь! – Кош Невмертич свирепо смотрел мне в лицо, по-прежнему вдавливая меня в матрас своим телом. – Не сходи с ума! Что за игры?!
- Ой, да какие игры? – обиделась я. – Кто-то вас станет держать! Поцелуйте меня, а потом летите, куда хотите.
- Поцеловать? – ректор с присвистом втянул воздух, на мгновение зажмурился, а потом… ещё крепче обнял меня, потянувшись губами к губам. – Краснова, если ты немедленно…
- Хотя бы в моих мечтах вы можете это сделать? – упрекнула я его. – Меньше слов и больше дела. А то я сейчас подумаю, что вы меня боитесь. Ну же, - и я сама потянулась к нему, чтобы всё произошло побыстрее.
- Краснова! – рявкнул ректор и скатился с меня, как будто его смахнуло помелом.
В следующую секунду по комнате заметался большой пятнистый зверь – гепард!..
Я удивленно смотрела, как зверюга прыгнула на дверь, но отлетела, словно мячик. Потом гепард бросился к окну, но его опять отшвырнуло. Точно так же в прошлом году металась по спальне в доме на Гагаринской джанара, когда Кош Невмертич устроил ей ловушку, наложив заклятья на дверь и окна. И тогда джанара сбежала через…
Видимо, гепард тоже вспомнил об этом, потому что взмахнул хвостом, и светильник с прикроватной тумбочки полетел прямо в зеркало на стене. Стекло разлетелось по всей комнате, я закрыла лицо сгибом локтя, но успела заметить, как гепард прыгнул в круглую раму, в которой торчали острые осколки – как когти какого-нибудь чудовища! – и… исчез.
А я вдруг оказалась на дороге – за городом, где с одной стороны живописно располагались холмы, поросшие нежной весенней травкой, а с другой протекала река – быстрая, с пенными бурунчиками. Шоссе тянулось почти ровной лентой – серой после недавнего дождя, и поперек этой ленты, прямо на разделительной сплошной полосе, стоял новенький автомобиль. Смешной – крохотный, горбатенький, как будто из старых черно-белых фильмов. Водитель лег головой на руль, и я видела пряди рыжих волос на затылке – блестящие, гладкие, льющиеся тяжелым потоком. Мимо, едва не задев меня за нос, пролетела черная птица. Пролетела и пропала, а на дороге появился мужчина – в строгом темном деловом костюме, незнакомый и одновременно знакомый.
Я наморщила лоб, вспоминая, где видела эти темные кудри, прямые густые брови и немного тяжеловатый подбородок… А мужчина тем временем подбежал к машине и с силой рванул дверцу, но не со стороны водителя, а заднюю дверцу…
Анчуткин!.. – вспомнила я.
Точно! Похож на Анчуткина!..
Так мог бы выглядеть Бориска лет в тридцать.
- Краснова! – услышала я далекий визг Светланы Емельяновны, и зеленые холмы содрогнулись, словно вода, по которой пробежала рябь.
Меня швырнуло с неимоверной высоты, сердце на мгновение зашлось от страха и стремительного полета, а потом я оказалась на своем месте, за столом первого ряда, в аудитории. Козлов бегал от окна к окну, поднимая шторы, а Сметанин включил свет.
Щукина смотрела на меня, приоткрыв рот, и ее глаза за стеклами очков казались огромными.
- Краснова, - произнесла она дрожащим голосом. – Вы что творите?! Я говорила об исправление ошибок прошлого в своих в своих воспоминаниях, об умиротворении и примирении. А вы материализовали иллюзию!
- Понятия не имею, как так получилось, - ответила я и замолчала, потому что увидела разбитое окно аудитории.
Точно так же, как в моем воображении, по полу валялись осколки, а штора на окне была сорвана.
Мамочки… И что же из моей иллюзии видела Щукина? А если видела всё?.. Ладно этот старинный автомобиль, а если видела, как я валялась в постели с ректором?!.
- Я думала, вы уже оставили свои шуточки, - продолжала Светлана Емельяновна, и было похоже, что она вот-вот расплачется, - но вы опять за свое!..
- Ничего я не делала! – возмутилась я, безудержно краснея.
- Ничего не делали?! – взвизгнула Щука на децибелах, так что уши заложило.
Я оглянулась и обнаружила, что все студенты смотрят на меня. И конечно же, никто их них мне не верил, я видела это по взглядам – недоуменным, немного испуганным, осуждающим. А я краснела всё сильнее, и ничего не могла с собой поделать.
- Вы что вообразили? – отчитывала меня Щукина. – Торнадо? Или последний день Помпеи?
- Почему вы решили, что это – моя вина? – грубо ответила я, решив защищаться до последнего.
- Потому что я ещё не выжила из ума и не ослепла! – Щукина затрясла головой и тоже начала краснеть - но не от стыда, а от праведного гнева. – Вы вообразили гепарда, и он от вас, моя дорогая – да-да! именно от вас! – скакнул в окно!
Студенты взволнованно зашептались, а я перевела дух – возможно, Щука не увидела, кто был этим гепардом.
- Может, это Анчуткин, Светлана Емельяновна? – предположил Царёв, и Щукина заметно смешалась.
Все мы посмотрели на Анчуткина. Он сидел сгорбившись, вцепившись в столешницу, и был бледный до зелени.
- Боря? – позвала я и толкнула его в плечо.
- Отстаньте от меня! – крикнул он и упал головой на стол, уткнувшись лицом в ладони.
Такого от примерного ботаника не ожидал никто, и Щукина совсем растерялась.
- Обо всем будет доложено ректору, - пригрозила она нам. – Он сразу поймет, кто это сделал, и тогда…
Дверь аудитории распахнулась, стукнувшись о стену, и появился тот, кому собиралась жаловаться Щука – ректор собственной персоной.
Кош Невмертич был бледный – почище Анчуткина. Он обвел взглядом студентов, увидел меня и дернул головой, будто шею у него свело судорогой.
- Краснова, - произнес он сквозь зубы. – На выход. С вещами.
Я медленно поднялась, забирая сумку и забыв на столе тетради, и мелкими шагами пошла к ректору. Признаться, я струхнула не на шутку, потому что на левой щеке Коша Невмертича красовались две свежие царапины, а к лацканам дорогого пиджака прилип стеклянный осколочек, зловеще блеснувший, когда на него попал солнечный луч.
- Прошу, - ректор жестом предложил мне пройти вперед, и я вышла из аудитории, лихорадочно придумывая оправдания.
Хотя… какие оправдания? А что случилось-то?!
В коридоре меня ждала Ягушевская, и вид у нее был чрезвычайно серьезный.
- Идите за мной, Краснова, - сказала она, и я поплелась за ней, косясь через плечо на ректора.
Мы все зашли в кабинет Ягушевской, и она вынула из футляра деревянные палочки-рогульки.
- Откройте сумку, Василиса, - сказала она мягко, - и выкладывайте всё из нее на стол.
- Зачем? – удивилась я, открывая сумку и доставая блюдце, яблоки, тетради и учебники.
Каждый предмет Ягушевская самым тщательным образом проверяла – водила над ним рогульками, но ничего не происходило. Я уже не раз видела, как преподаватели «Ивы» орудуют этим странным прибором, и никогда ничего не происходило. Да и что могли сделать две палочки?!.
Я вспомнила, что до сих пор у меня на голове кокошник, и почувствовала себя совсем по-дурацки. Сняв кокошник, я и его положила на стол, рядом с набором иголок, которые на лабораторной по артефакторике полагалось превратить в серебряные ложки.
Серенькое перышко, прилипшее к янтарной бусине, закружилось, легко падая на пол. Я проследила за ним взглядом. Перышки ещё какие-то. Наверное, со Щуки. Она ведь всегда одевается в серое. И в оборотничестве, поди, какая-нибудь круглая серота. Вроде воробья.
Когда все предметы были обследованы, Барбара Збыславовна посмотрела на ректора и чуть пожала плечами, словно говоря: ничего не понимаю.
- Что-то есть при себе? – спросил ректор у меня. – Какие-то артефакты? Странные вещицы?
- Ничего, - коротко ответила я.
Барбара Збыславовна без особой надежды проверила меня, поводив палочками над моей головой, по спине и перед лицом.
- Ничего не понимаю, - сказала она, обращаясь к Кошу Невмертичу, как будто меня рядом не было. – Может быть, одно из свойств Жар-птицы?
- Впервые о таком слышу, - процедил он сквозь зубы, быстро взглянул на меня и сразу отвел глаза.
- Мы многого не знаем об этих особях, - возразила Ягушевская.
- Может, вы мне что-нибудь объясните? – осмелела я.
- Может, вы помолчите, пока старшие разговаривают? – спросил ректор.
Я вспыхнула от обиды. Каким снисходительным тоном это было сказано! Как будто я – форменная малолетка!
- В любом случае, я не вижу злого умысла Красновой, - сказала Барбара Збыславовна. – Вообще никакого умысла с ее стороны не вижу.
- Зато я вижу, - проворчал Кош Невмертич, а потом произнес громко и преувеличенно вежливо: - Расскажите-ка нам, Краснова, каким образом вы провернули этот фокус?
- Какой фокус? – я начала закипать. – Я просто выполняла задание! Светлана Емельяновна сказала представить ситуацию…
- Из прошлого, - подсказал ректор.
- Из прошлого, - согласилась я, - и попытаться ее исправить.
- И вы представили меня, - опять подсказал он.
- Вас, - ответила я, немного смутившись. Рассказывать обо всем при Ягушевской мне не хотелось, и я даже не знала – имею ли я право рассказать при ней всё. – Но я ничего не материализовывала… просто вообразила, как раньше…
- Василиса, - вмешалась Барбара Ягушевская и посмотрела уже знакомым взглядом – сочувствующим и жалостливым, как будто я была умственно отсталой, - дело не в материализации иллюзии. Материализацию вы успешно и давно практикуете, мы в этом все убедились. Но в это раз произошло нечто другое. Вы призвали Коша Невмертича, заставив прилететь к вам против его собственной воли. Это совсем другое колдовство – очень сильное…
- Я тут ни при чем! – гневно взвилась я, понимая, что на меня собираются снова повесить что-то, чего я не совершала. Как прошлогодние пожары, которые устраивала Марина Морелли.
- Уверена, что вы не виноваты, - успокоила меня Ягушевская. – Я настаиваю, что был применен сильнейший древний артефакт. Но сомневаюсь, что Краснова сумела бы пронести его в «Иву» и тем более им воспользоваться.
- Спасибо! – съязвила я.
Пожалуй, это было еще обиднее, чем получить прозвище «колобок». А Барбара Збыславовна и Кош Невмертич снова заговорили между собой, не замечая меня.
- Здесь согласен, - кивнул ректор.
- Скорее, я бы заподозрила в использовании артефакта Анчуткина, - сказала Ягушевская.
- С чего вы… - начала я и резко замолчала.
А почему бы и нет? Почему бы и не Анчуткин? Он так странно вел себя….
- Что-то вспомнили? – голос ректора зазвучал вкрадчиво.
Я медленно кивнула:
- После того, как вы, Кош Невмертич, превратились в гепарда и сбежали…
- Даже в гепарда? – переспросила Ягушевская, но обращалась почему-то к ректору.
Тот досадливо поморщился, и Барбара Збыславовна сразу приняла вид: "а я что? я ничего".
- Продолжайте, Краснова, - сказала она мне.
- Потом я увидела что-то странное, - припомнив иллюзию на дороге я нахмурилась, пытаясь воспроизвести в памяти все до последних деталей – это показалось мне важнее, чем ректор, скачущий в образе пятнистого кошака. – Там была дорога, и машина «под старинку», и ворон, который превратился в человека… Он был кудрявый, и очень похож на Анчуткина…
От меня не укрылось, как Ягушевская и Кош Невмертич переглянулись – незаметно, почти молниеносно. И эти игры в переглядки бесили всё сильнее.
- Думаете, это Борька чудит? – спросила я, но ответа не получила. Чародеи молчали, как статуи. - Да расскажите мне!
- Это не касается вас, Краснова, - сказал Кош Невмертич. – Пока вы свободны. Возвращайтесь на занятия.
Пока? А потом могу не быть свободной?
- У него артефакт – петерсит! – сделала я ещё одну попытку узнать правду. – Это же редкий камень…
- Петерсит - это не страшно, можете мне поверить, - остановила меня Барбара Збыславовна. – Можете идти, Василиса. И никому не слова. Ясно? Тем более – Боре Анчуткину.
- А если не стану молчать? – дерзко ответила я, готовая снова устроить пожар, чтобы только они приняли меня во внимание, чтобы не относились ко мне, как к желторотому птенчику.
- Тогда птенчику придется законопатить клювик, - ответил ректор и кивнул на дверь. – Как в прошлом году, помните? По-моему, вам не понравилось.
В прошлом году он на мне не только удары в мозжечок практиковал, а еще и заколдовывал, чтобы я молчала. Конечно, наказание я заслужила, потому что показала себя вовсе не сахарком, но легче от этого не становилось. Я одним движением сгребла со стола все свои вещи – в одну кучу полетели яблоки, тетради и столовые принадлежности, а последним я запихала кокошник, и даже не стала ничего отвечать на очередную колкость. Не хотят рассказать сами, всё сама узнаю. И ничья помощь не потребуется.
Разговорить Анчуткина насчет петерсита оказалось проще простого. Тем более, Бориска чувствовал себя виноватым, что разболтал Вольпиной про то, как я заставила Щукину и Колокольчикову вальсировать на занятиях по магическому внушению. Я сделала вид, что ужасно обижена, и прочитала Анчуткину небольшую лекцию о том, что дружба – превыше всего, и пусть лучше Вольпина узнавала обо мне от кого-то другого, но не от товарища, который решил сплетничать за моей спиной.
- Я не сплетничал! – почти со слезами убеждал Анчуткин. – Ты не права, ты ей очень нравишься…
- Вольпиной? – презрительно уточнила я.
- Ты зря к ней так относишься, - тут же бросился он на защиту красотули. – Она хорошая. Карина тебя хвалила, говорила, что очень жаль, что тебе не дают развернуться со своим даром в полную силу…
- Ой, - спаясничала я, удрученно покачав головой.
Но Анчуткин всё принял за чистую монету:
- Да, она жалеет об этом. А я сказал, что тебя ничему учить не надо – ты сама всё освоишь… ну и получилось как-то… - тут он всё-таки малость смутился. - Про прием Менезиш, и про то, как ты с Царёвым повоевала…
«Поймала, как рыбку на воблер, - хмыкнула я про себя. – Умный ты парень, Борька, но наивный до невозможности».
- Сегодня ночью я хочу испытать петерсит, - сказал Анчуткин заговорщицки, и я сразу навострила уши. – Хочешь пойти со мной?
- А куда пойти? – настороженно спросила я.
- На крышу, - за стёклами очков глаза у Бориски горели безумным огнём в предвкушении будущих магических открытий. – Попробую приманивать молнии!
- Слушай, - забеспокоилась я, - это, наверное, не очень безопасно…
- Конечно, это опасно! Ужасно опасно! Потрясающе опасно! И потрясающе интересно! Я записал заклинание Громобоя, надо его испробовать.
- Ух ты, круто. Тогда пойду. Раз интересно, - поддержала я его энтузиазм, но уныло вздохнула, вспомнив, как перепугалась в прошлом году, когда «приматы» устроили нам прогулочку под молниями.
По мне, я бы лучше провела ночь в мягкой постельке, сладко видя сны про ректорские поцелуи, но тайна петерсита манила, да и Анчуткина я собиралась порасспросить, когда он будет увлечен любимым делом – так больше разболтает.
После того, как закончились занятия, мы поужинали в институтской столовой, наблюдая, как Кариночка Вольпина царит в кругу подруг и поклонников.
Сейчас ректор меня поцелует – а всё остальное неважно…
Но иллюзия вопреки моим надеждам пошла совсем иначе.
- Вы что творите, Краснова? – спросил Кош Невмертич бешеным шепотом, как будто только что не шептал мне обнадеживающие нежности. – Отпустите немедленно!
- Но я вас не держу, - я тут же разжала руки, уронив их на постель.
Обидно, что иллюзия закончилась именно так. Можно было не быть настолько настоящим кощеем…
- Ты меня держишь! – Кош Невмертич свирепо смотрел мне в лицо, по-прежнему вдавливая меня в матрас своим телом. – Не сходи с ума! Что за игры?!
- Ой, да какие игры? – обиделась я. – Кто-то вас станет держать! Поцелуйте меня, а потом летите, куда хотите.
- Поцеловать? – ректор с присвистом втянул воздух, на мгновение зажмурился, а потом… ещё крепче обнял меня, потянувшись губами к губам. – Краснова, если ты немедленно…
- Хотя бы в моих мечтах вы можете это сделать? – упрекнула я его. – Меньше слов и больше дела. А то я сейчас подумаю, что вы меня боитесь. Ну же, - и я сама потянулась к нему, чтобы всё произошло побыстрее.
- Краснова! – рявкнул ректор и скатился с меня, как будто его смахнуло помелом.
В следующую секунду по комнате заметался большой пятнистый зверь – гепард!..
Я удивленно смотрела, как зверюга прыгнула на дверь, но отлетела, словно мячик. Потом гепард бросился к окну, но его опять отшвырнуло. Точно так же в прошлом году металась по спальне в доме на Гагаринской джанара, когда Кош Невмертич устроил ей ловушку, наложив заклятья на дверь и окна. И тогда джанара сбежала через…
Видимо, гепард тоже вспомнил об этом, потому что взмахнул хвостом, и светильник с прикроватной тумбочки полетел прямо в зеркало на стене. Стекло разлетелось по всей комнате, я закрыла лицо сгибом локтя, но успела заметить, как гепард прыгнул в круглую раму, в которой торчали острые осколки – как когти какого-нибудь чудовища! – и… исчез.
А я вдруг оказалась на дороге – за городом, где с одной стороны живописно располагались холмы, поросшие нежной весенней травкой, а с другой протекала река – быстрая, с пенными бурунчиками. Шоссе тянулось почти ровной лентой – серой после недавнего дождя, и поперек этой ленты, прямо на разделительной сплошной полосе, стоял новенький автомобиль. Смешной – крохотный, горбатенький, как будто из старых черно-белых фильмов. Водитель лег головой на руль, и я видела пряди рыжих волос на затылке – блестящие, гладкие, льющиеся тяжелым потоком. Мимо, едва не задев меня за нос, пролетела черная птица. Пролетела и пропала, а на дороге появился мужчина – в строгом темном деловом костюме, незнакомый и одновременно знакомый.
Я наморщила лоб, вспоминая, где видела эти темные кудри, прямые густые брови и немного тяжеловатый подбородок… А мужчина тем временем подбежал к машине и с силой рванул дверцу, но не со стороны водителя, а заднюю дверцу…
Анчуткин!.. – вспомнила я.
Точно! Похож на Анчуткина!..
Так мог бы выглядеть Бориска лет в тридцать.
- Краснова! – услышала я далекий визг Светланы Емельяновны, и зеленые холмы содрогнулись, словно вода, по которой пробежала рябь.
Меня швырнуло с неимоверной высоты, сердце на мгновение зашлось от страха и стремительного полета, а потом я оказалась на своем месте, за столом первого ряда, в аудитории. Козлов бегал от окна к окну, поднимая шторы, а Сметанин включил свет.
Щукина смотрела на меня, приоткрыв рот, и ее глаза за стеклами очков казались огромными.
- Краснова, - произнесла она дрожащим голосом. – Вы что творите?! Я говорила об исправление ошибок прошлого в своих в своих воспоминаниях, об умиротворении и примирении. А вы материализовали иллюзию!
- Понятия не имею, как так получилось, - ответила я и замолчала, потому что увидела разбитое окно аудитории.
Точно так же, как в моем воображении, по полу валялись осколки, а штора на окне была сорвана.
Мамочки… И что же из моей иллюзии видела Щукина? А если видела всё?.. Ладно этот старинный автомобиль, а если видела, как я валялась в постели с ректором?!.
- Я думала, вы уже оставили свои шуточки, - продолжала Светлана Емельяновна, и было похоже, что она вот-вот расплачется, - но вы опять за свое!..
- Ничего я не делала! – возмутилась я, безудержно краснея.
- Ничего не делали?! – взвизгнула Щука на децибелах, так что уши заложило.
Я оглянулась и обнаружила, что все студенты смотрят на меня. И конечно же, никто их них мне не верил, я видела это по взглядам – недоуменным, немного испуганным, осуждающим. А я краснела всё сильнее, и ничего не могла с собой поделать.
- Вы что вообразили? – отчитывала меня Щукина. – Торнадо? Или последний день Помпеи?
- Почему вы решили, что это – моя вина? – грубо ответила я, решив защищаться до последнего.
- Потому что я ещё не выжила из ума и не ослепла! – Щукина затрясла головой и тоже начала краснеть - но не от стыда, а от праведного гнева. – Вы вообразили гепарда, и он от вас, моя дорогая – да-да! именно от вас! – скакнул в окно!
Студенты взволнованно зашептались, а я перевела дух – возможно, Щука не увидела, кто был этим гепардом.
- Может, это Анчуткин, Светлана Емельяновна? – предположил Царёв, и Щукина заметно смешалась.
Все мы посмотрели на Анчуткина. Он сидел сгорбившись, вцепившись в столешницу, и был бледный до зелени.
- Боря? – позвала я и толкнула его в плечо.
- Отстаньте от меня! – крикнул он и упал головой на стол, уткнувшись лицом в ладони.
Такого от примерного ботаника не ожидал никто, и Щукина совсем растерялась.
- Обо всем будет доложено ректору, - пригрозила она нам. – Он сразу поймет, кто это сделал, и тогда…
Дверь аудитории распахнулась, стукнувшись о стену, и появился тот, кому собиралась жаловаться Щука – ректор собственной персоной.
Кош Невмертич был бледный – почище Анчуткина. Он обвел взглядом студентов, увидел меня и дернул головой, будто шею у него свело судорогой.
- Краснова, - произнес он сквозь зубы. – На выход. С вещами.
Я медленно поднялась, забирая сумку и забыв на столе тетради, и мелкими шагами пошла к ректору. Признаться, я струхнула не на шутку, потому что на левой щеке Коша Невмертича красовались две свежие царапины, а к лацканам дорогого пиджака прилип стеклянный осколочек, зловеще блеснувший, когда на него попал солнечный луч.
- Прошу, - ректор жестом предложил мне пройти вперед, и я вышла из аудитории, лихорадочно придумывая оправдания.
Хотя… какие оправдания? А что случилось-то?!
В коридоре меня ждала Ягушевская, и вид у нее был чрезвычайно серьезный.
- Идите за мной, Краснова, - сказала она, и я поплелась за ней, косясь через плечо на ректора.
Мы все зашли в кабинет Ягушевской, и она вынула из футляра деревянные палочки-рогульки.
- Откройте сумку, Василиса, - сказала она мягко, - и выкладывайте всё из нее на стол.
- Зачем? – удивилась я, открывая сумку и доставая блюдце, яблоки, тетради и учебники.
Каждый предмет Ягушевская самым тщательным образом проверяла – водила над ним рогульками, но ничего не происходило. Я уже не раз видела, как преподаватели «Ивы» орудуют этим странным прибором, и никогда ничего не происходило. Да и что могли сделать две палочки?!.
Я вспомнила, что до сих пор у меня на голове кокошник, и почувствовала себя совсем по-дурацки. Сняв кокошник, я и его положила на стол, рядом с набором иголок, которые на лабораторной по артефакторике полагалось превратить в серебряные ложки.
Серенькое перышко, прилипшее к янтарной бусине, закружилось, легко падая на пол. Я проследила за ним взглядом. Перышки ещё какие-то. Наверное, со Щуки. Она ведь всегда одевается в серое. И в оборотничестве, поди, какая-нибудь круглая серота. Вроде воробья.
Когда все предметы были обследованы, Барбара Збыславовна посмотрела на ректора и чуть пожала плечами, словно говоря: ничего не понимаю.
- Что-то есть при себе? – спросил ректор у меня. – Какие-то артефакты? Странные вещицы?
- Ничего, - коротко ответила я.
Барбара Збыславовна без особой надежды проверила меня, поводив палочками над моей головой, по спине и перед лицом.
- Ничего не понимаю, - сказала она, обращаясь к Кошу Невмертичу, как будто меня рядом не было. – Может быть, одно из свойств Жар-птицы?
- Впервые о таком слышу, - процедил он сквозь зубы, быстро взглянул на меня и сразу отвел глаза.
- Мы многого не знаем об этих особях, - возразила Ягушевская.
- Может, вы мне что-нибудь объясните? – осмелела я.
- Может, вы помолчите, пока старшие разговаривают? – спросил ректор.
Я вспыхнула от обиды. Каким снисходительным тоном это было сказано! Как будто я – форменная малолетка!
- В любом случае, я не вижу злого умысла Красновой, - сказала Барбара Збыславовна. – Вообще никакого умысла с ее стороны не вижу.
- Зато я вижу, - проворчал Кош Невмертич, а потом произнес громко и преувеличенно вежливо: - Расскажите-ка нам, Краснова, каким образом вы провернули этот фокус?
- Какой фокус? – я начала закипать. – Я просто выполняла задание! Светлана Емельяновна сказала представить ситуацию…
- Из прошлого, - подсказал ректор.
- Из прошлого, - согласилась я, - и попытаться ее исправить.
- И вы представили меня, - опять подсказал он.
- Вас, - ответила я, немного смутившись. Рассказывать обо всем при Ягушевской мне не хотелось, и я даже не знала – имею ли я право рассказать при ней всё. – Но я ничего не материализовывала… просто вообразила, как раньше…
- Василиса, - вмешалась Барбара Ягушевская и посмотрела уже знакомым взглядом – сочувствующим и жалостливым, как будто я была умственно отсталой, - дело не в материализации иллюзии. Материализацию вы успешно и давно практикуете, мы в этом все убедились. Но в это раз произошло нечто другое. Вы призвали Коша Невмертича, заставив прилететь к вам против его собственной воли. Это совсем другое колдовство – очень сильное…
- Я тут ни при чем! – гневно взвилась я, понимая, что на меня собираются снова повесить что-то, чего я не совершала. Как прошлогодние пожары, которые устраивала Марина Морелли.
- Уверена, что вы не виноваты, - успокоила меня Ягушевская. – Я настаиваю, что был применен сильнейший древний артефакт. Но сомневаюсь, что Краснова сумела бы пронести его в «Иву» и тем более им воспользоваться.
- Спасибо! – съязвила я.
Пожалуй, это было еще обиднее, чем получить прозвище «колобок». А Барбара Збыславовна и Кош Невмертич снова заговорили между собой, не замечая меня.
- Здесь согласен, - кивнул ректор.
- Скорее, я бы заподозрила в использовании артефакта Анчуткина, - сказала Ягушевская.
- С чего вы… - начала я и резко замолчала.
А почему бы и нет? Почему бы и не Анчуткин? Он так странно вел себя….
- Что-то вспомнили? – голос ректора зазвучал вкрадчиво.
Я медленно кивнула:
- После того, как вы, Кош Невмертич, превратились в гепарда и сбежали…
- Даже в гепарда? – переспросила Ягушевская, но обращалась почему-то к ректору.
Тот досадливо поморщился, и Барбара Збыславовна сразу приняла вид: "а я что? я ничего".
- Продолжайте, Краснова, - сказала она мне.
- Потом я увидела что-то странное, - припомнив иллюзию на дороге я нахмурилась, пытаясь воспроизвести в памяти все до последних деталей – это показалось мне важнее, чем ректор, скачущий в образе пятнистого кошака. – Там была дорога, и машина «под старинку», и ворон, который превратился в человека… Он был кудрявый, и очень похож на Анчуткина…
От меня не укрылось, как Ягушевская и Кош Невмертич переглянулись – незаметно, почти молниеносно. И эти игры в переглядки бесили всё сильнее.
- Думаете, это Борька чудит? – спросила я, но ответа не получила. Чародеи молчали, как статуи. - Да расскажите мне!
- Это не касается вас, Краснова, - сказал Кош Невмертич. – Пока вы свободны. Возвращайтесь на занятия.
Пока? А потом могу не быть свободной?
- У него артефакт – петерсит! – сделала я ещё одну попытку узнать правду. – Это же редкий камень…
- Петерсит - это не страшно, можете мне поверить, - остановила меня Барбара Збыславовна. – Можете идти, Василиса. И никому не слова. Ясно? Тем более – Боре Анчуткину.
- А если не стану молчать? – дерзко ответила я, готовая снова устроить пожар, чтобы только они приняли меня во внимание, чтобы не относились ко мне, как к желторотому птенчику.
- Тогда птенчику придется законопатить клювик, - ответил ректор и кивнул на дверь. – Как в прошлом году, помните? По-моему, вам не понравилось.
В прошлом году он на мне не только удары в мозжечок практиковал, а еще и заколдовывал, чтобы я молчала. Конечно, наказание я заслужила, потому что показала себя вовсе не сахарком, но легче от этого не становилось. Я одним движением сгребла со стола все свои вещи – в одну кучу полетели яблоки, тетради и столовые принадлежности, а последним я запихала кокошник, и даже не стала ничего отвечать на очередную колкость. Не хотят рассказать сами, всё сама узнаю. И ничья помощь не потребуется.
Глава 8
Разговорить Анчуткина насчет петерсита оказалось проще простого. Тем более, Бориска чувствовал себя виноватым, что разболтал Вольпиной про то, как я заставила Щукину и Колокольчикову вальсировать на занятиях по магическому внушению. Я сделала вид, что ужасно обижена, и прочитала Анчуткину небольшую лекцию о том, что дружба – превыше всего, и пусть лучше Вольпина узнавала обо мне от кого-то другого, но не от товарища, который решил сплетничать за моей спиной.
- Я не сплетничал! – почти со слезами убеждал Анчуткин. – Ты не права, ты ей очень нравишься…
- Вольпиной? – презрительно уточнила я.
- Ты зря к ней так относишься, - тут же бросился он на защиту красотули. – Она хорошая. Карина тебя хвалила, говорила, что очень жаль, что тебе не дают развернуться со своим даром в полную силу…
- Ой, - спаясничала я, удрученно покачав головой.
Но Анчуткин всё принял за чистую монету:
- Да, она жалеет об этом. А я сказал, что тебя ничему учить не надо – ты сама всё освоишь… ну и получилось как-то… - тут он всё-таки малость смутился. - Про прием Менезиш, и про то, как ты с Царёвым повоевала…
«Поймала, как рыбку на воблер, - хмыкнула я про себя. – Умный ты парень, Борька, но наивный до невозможности».
- Сегодня ночью я хочу испытать петерсит, - сказал Анчуткин заговорщицки, и я сразу навострила уши. – Хочешь пойти со мной?
- А куда пойти? – настороженно спросила я.
- На крышу, - за стёклами очков глаза у Бориски горели безумным огнём в предвкушении будущих магических открытий. – Попробую приманивать молнии!
- Слушай, - забеспокоилась я, - это, наверное, не очень безопасно…
- Конечно, это опасно! Ужасно опасно! Потрясающе опасно! И потрясающе интересно! Я записал заклинание Громобоя, надо его испробовать.
- Ух ты, круто. Тогда пойду. Раз интересно, - поддержала я его энтузиазм, но уныло вздохнула, вспомнив, как перепугалась в прошлом году, когда «приматы» устроили нам прогулочку под молниями.
По мне, я бы лучше провела ночь в мягкой постельке, сладко видя сны про ректорские поцелуи, но тайна петерсита манила, да и Анчуткина я собиралась порасспросить, когда он будет увлечен любимым делом – так больше разболтает.
После того, как закончились занятия, мы поужинали в институтской столовой, наблюдая, как Кариночка Вольпина царит в кругу подруг и поклонников.
