Анчуткин смотрел восторженно, я – с досадой, и настроение не исправили даже вкуснейшая шарлотка и яблочный крем.
Покончив с ужином, мы заперлись в лаборатории, скоротали вечер в компании бутербродов, и обсуждений магических свойств петерсита.
- А можно с его помощью повелевать иллюзиями? – подкинула я вопросик, когда посчитала, что Бориска совсем очумел от намибийского артефакта. – Например, чтобы в свою иллюзию затащить другого человека?
- Ты же сама так прекрасно умеешь, - ответил Анчуткин рассеянно. – Для этого кроме волшебных сил ничего особенного не надо. А при помощи этого камешка… - он с благоговением раскладывал на столе синие камни. – При помощи них можно революцию совершить! Артефакты для того и нужны, чтобы ими могли воспользоваться простые люди. Понимаешь? У тебя нет волшебных сил, а ты можешь повелевать молниями!
- Чудесно, - проворчала я, разглядывая камни.
Они очень походили на грозовое небо, в котором вихрились темно-синие тучи и блистали желтые молнии. Неужели простой камешек может обладать силой большей, чем мое умение вызывать иллюзии? Ерунда какая.
- Боря, а ты можешь сделать так, - снова пустилась я в расспросы, - чтобы рядом появился какой-то человек. Вот его не было, и вот он появился.
- Призывание физического тела? – Анчуткин посмотрел на меня, и глаза его за стеклами очков азартно вспыхнули. - Слушай, это слишком крутое колдовство. И это не иллюзия. Если создашь подобный артефакт, получишь всемирную Мерлиновскую премию. Только пока никто не создал.
- Но пытались? – невинно поинтересовалась. – Прецеденты есть?
- Есть, - усмехнулся Бориска, опять начиная перекладывать свои камешки, - в 1772 году лейтенант кавалерии Фридрих Майер вызывал к себе незаконнорожденную королевскую дочку, датскую принцессу Луизу Хансен Данмарк. Принцесса была убеждена, что ей снится сон, пока не выяснилось, что она немного беременна. Оказалось, что у солдата был артефакт, позволявший притягивать к себе любого. Об этом даже детишки знают.
- Чего?! Ты издеваешься, что ли?
Но Анчуткин увлеченного продолжал:
- Потом он женился на принцессе, и артефакт то ли уничтожил, то ли спрятал, потому что после смерти Майера артефакт так и не обнаружили. Говорили, что Майер украл артефакт у ведьмы. Вернее, не украл. Она нашла древний клад в пустом стволе дуба, заключила договор с Майером – что он принесет ей артефакт, а она хорошо заплатит. Но ведьма попыталась Майера обмануть, он ее убил, и артефакт остался у него.
- Это же сказка… - произнесла я растерянно.
- Сказка? – в свою очередь, Анчуткин посмотрел на меня удивленно. – Это энциклопедия по артефакторике. Глава 13-ая, про датское огниво. Но никто точно не знает, что это был за артефакт. По рассказам принцессы Луизы, это было именно огниво. Но она не была волшебницей, могла ошибиться.
- Бред какой-то, - я попыталась переосмыслить сказку, которую мне в детстве рассказывала бабушка, но пазлы не складывались. Огниво… Майер вызывал принцессу… и она забеременела…
- Скоро полночь, - сказал Анчуткин, отвлекая меня от размышлений. – Ну что, пойдем?
- Пойдем, - обреченно согласилась я, понимая, что ни на шаг не продвинулась в своем любительском расследовании.
В который раз я удивилась, насколько хорошо Анчуткин знал расположение коридоров, лестниц и галерей в «Иве». Благодаря ему сейчас я могла безошибочно перейти из одной аудитории в другую, добраться до корпуса общежития или, например, до лаборатории кафедры артефакторики. Но выше лаборатории не поднималась, а Бориска уверенно вел меня винтовыми узкими лесенками под самую крышу, подсвечивая дорогу негасимой искрой – артефактом собственного изобретения.
В институте было тихо и мрачно. Казалось бы – современное здание, но когда мы крались пустыми коридорами, мне казалось, что это больше похоже на средневековых воров, задумавших ограбить заколдованный замок.
Только мы ведь никого грабить не собирались, и хотели всего лишь что-то там испытать с петерситом. Вернее, Бориска хотел.
Про себя я малодушно решила, что если нас поймают и обвинят в нарушении режима, я всё свалю на Анчуткина – мол, ему загорелось, а я пыталась отговорить.
Перед узкой дверью, обитой металлическими гвоздиками, Анчуткин немного повозился – поколдовал возле замочной скважины, и дверь открылась сама, с душераздирающим скрипом.
- А потише нельзя было? – спросила я, нервно оглядываясь.
- Здесь ночью никто не бывает, - успокоил меня Бориска, но я не особенно успокоилась.
Мало ли, что он думает, что здесь никого не бывает. Мы же есть.
Поднявшись еще на три ступеньки, мы выбрались на крышу.
Собственно, никакой крыши у института не было. Была бетонная площадка, огражденная со всех сторон метровым барьером. Посредине белой краской был грубо намалеван круг – не совсем ровный, больше похожий на овал.
Я никогда не забиралась так высоко, и хотя знала, что при случае смогу обернуться жар-птицей и точно не разобьюсь, под ребрами всё равно тошнотворно закрутило, стоило посмотреть на огни города, горящие где-то очень далеко внизу.
- Погодка – что надо, - объявил Анчуткин, поглядев на небо.
Светила почти полная луна, и даже негасимая искра не понадобилась. Он кинул ее в металлическую кружку, а кружку передал мне. Я отошла в сторонку, пристроившись каком-то перевернутом ящике, а Бориска вышел в самый центр то ли круга, то ли овала, и что-то забормотал, подкидывая на ладони заветный петерсит.
Ничего не произошло, и я этому почти обрадовалась. Мне было ужасно неуютно, и всё время казалось, что кто-то за нами наблюдает – тайком, еле сдерживаясь, чтобы не хихикнуть в темноте.
Пусть лучше Анчуткин поиграет в камешки, немного огорчится, что ничего не получилось, и мы отправимся по своим кроватям. Я и так не слишком хорошо начала учебный год, чтобы еще оправдываться, почему лазаю по крышам на пару с одногруппником.
- Боря, - позвала я, решив, что момент для расспросов самый подходящий, - а что случилось с твоими родителями?
- Автомобильная катастрофа, - ответил он быстро и немного раздраженно. – Не мешай!
Я еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Зачем тогда звал, если я тебе мешаю?!
Стало темно и холодно, и я пожалела, что не взяла куртку. Луна спряталась в тучи, поднялся ветер, и негасимая искра в кружке затрепетала, как желтый березовый листочек. Ветер взлохматил Анчуткину волосы, и он стал похож на чертенка из мультика. Он держал на ладони камень и бормотал все быстрее и быстрее.
Раскат грома раздался прямо над нашими головами, и я от неожиданности чуть не свалилась с ящика. Следом грохнуло ещё раз, и ещё! И вдруг сразу три молнии прочертили небо!.. Кривые, блестящие, они ударили в бетон институтской крыши, метров за пять от Анчуткина.
- Борька!! – воскликнула я испуганно, а он обернулся через плечо, блестя линзами очков.
Ветер поднялся уже нешуточный, и из-за его рёва я не сразу расслышала, что кричит мне Анчуткин.
- Работает! – орал он, как безумный. – Работает! Смотри, как я могу!
А молнии били всё чаще, и тучи ползли почти вровень с крышей. Не стало видно звезд, и огни города мерцали, словно сквозь серую дымку.
- Смотри, как сейчас грохнет! – Анчуткин завертелся волчком, когда молнии ударили по краю круга – одна за другой, белыми и желтыми вспышками – ослепительными, пугающими!..
- Хватит! Хватит! – звала я Бориску, пытаясь перекричать ветер. – Сворачивай колдовство!
Но Анчуткин только упрямо мотнул головой и опять поднял руку к небу, начиная бормотать.
- Точно спятил! – разозлилась я и бросилась к нему, чтобы уволочь с крыши.
В это самое время что-то призрачное, с желтыми горящими глазами и оскаленной пастью, взметнулось в небо, набрасываясь на клубившиеся тучи - призрачный волк поднимался всё выше, уворачиваясь от молний и сгоняя в кучу облака.
Анчуткин сразу забыл радоваться удачному заклинанию и сунул петерсит в карман.
- Облачар! – почти взвизгнул он и бросился к двери быстрее меня.
Мы кубарем скатились по ступеням и захлопнули дверь с металлическими гвоздиками.
- Чуть не спалились! – Анчуткин забрал кружку с негасимой искрой и схватил меня за руку, увлекая институтскими коридорами.
- Это был Милян Маркович? – спросила я. – Он превращается в волка?
- И разгоняет грозовые тучи, - подтвердил Бориска. – Только ты об этом ничего не знаешь! И молчишь!
- А ты откуда знаешь?
- Птичка нашептала, - Анчуткин свернул еще два раза по коридору и остановился, глядя невидящими глазами. – Но сработало же!..
- Капец сработало, - подтвердила я. – Ты соображаешь, что было бы, долбани тебя молния?
- Но не долбанула, - ответил Анчуткин, широко улыбаясь.
Я посмотрела на него с сомнением. Точно ли это – ботаник Бориска в толстовке? Сейчас он выглядел иначе – движения стали резкими, быстрыми, и глаза горели ярко… будто светились изнутри…
- Здесь разойдемся, - почти приказал он мне. – Я в лабораторию – положу петерсит, а потом домой. А ты иди в общежитие, и никому ни слова!
- Даже Вольпиной? – съязвила я.
Но он не расслышал и бесшумно убежал в темноту – я не услышала шагов.
- Подожди! – зашипела я запоздало. – Искру-то забыл!
Ответом мне была мрачная тишина, и я покрепче прижала к груди металлическую кружку с негасимым артефактом.
- Безумный профессор, - проворчала я и пошла к корпусу общежития.
Совершенно провальная ночь. Ничего не узнала, чуть не попалась Облачару, ещё и дождалась, что Анчуткин начал мне приказывать. Анчуткин – приказывать!.. Я хмыкнула, удивившись, как меняет человека увлеченность любимым делом, и едва не упала, споткнувшись обо что-то мягкое – обо что-то, лежавшее поперек коридора.
Посветив искрой, я чуть не упала во второй раз – на полу, ничком, лежал профессор Облачар. Лежал – и не шевелился.
Сердце ухнуло и застучало в сумасшедшем ритме. Я вытерла рукавом вспотевший лоб и осторожно наклонилась над преподавателем. Что это с ним? Стало плохо? Но призрачный волк… Хотя, в прошлом году всё было так же – профессор рухнул прямо в лужу во дворе, а волк помчался разгонять тучи. Это как-то связано?..
Я знала о колдовском мире до обидного мало. И теперь понятия не имела, как поступить. Было ли это нормальным явлением для Миляна Марковича, или надо было звать на помощь?
На всякий случай я попыталась нащупать пульс у него на шее, вспомнив уроки ОБЖ в школе…
Свет фонарика ударил в лицо, и я чуть не уронила кружку, прикрывшись ладонью и одновременно пытаясь выбраться из полосы яркого света.
- Краснова?! – раскатистый бас прозвучал почище грома на крыше. – А ты почему здесь? И что с Облачаром?
Свет фонарика метнулся в сторону, и к бездыханному профессору склонился Быков, точно так же, как я, прощупывая пульс.
- Что произошло, Краснова? – он сунул фонарик мне в руку и попытался привести Облачара в чувство, похлопав по щекам.
От этого похлопывания голова у бедняги мотнулась из стороны в сторону.
- Вы поосторожней, - посоветовала я. – Шею ему не сломайте.
- Не сломаю, - озабоченно сказал он. – А ты что с ним сделала?! Заехала по мозжечку? Совсем спятила? Решила заехать в Особую тюрьму?
Не хватало только этого! Чтобы меня обвинили в нападении на препода!
- Это не я! – завопила я шепотом, не очень надеясь, что он мне поверит. - Он так и в прошлом году лежал, когда была гроза, и когда был призрачный волк!
- Какой волк? – не понял Быков.
- Сама не знаю, - покаялась я. – Тут все так странно, до сих пор не привыкну. Но я его нашла таким. Позовем кого-нибудь? Ректора?
- Можно и ректора, - Быков усадил Облачара, подперев его плечом. – Как будешь объяснять, зачем ночью бродила на двадцатом этаже? Я вот дежурю сегодня, а ты?
Он пристально посмотрел на меня, и я почувствовала, что заливаюсь краской до ушей. Надо быстренько что-то соврать… прямо молниеносно соврать…
В это время Облачар глубоко вздохнул и поднял руку, слабо отмахиваясь от кого-то невидимого.
- Очухался! – расплылся в улыбке Быков. – Ну, значит, есть надежда, что обойдемся без Особой тюрьмы. Как вы, Милян Маркович? Сами встать сможете?
- Смогу, - кряхтя отозвался профессор. – Очки… где-то тут мои очки…
- Вот они, - я подобрала валявшиеся рядом с ним очки и подала ему.
- Краснова?! – подскочил Облачар, как ужаленный. – Вы откуда здесь?! – он надел очки и уставился на меня, не веря глазам. – Вы… вы… да как вы…
- Нет, она тут ни при чем, - оборвал его Быков. – Краснова пришла вместе со мной, мы вас вместе нашли.
- А… а… - профессор посмотрел на него с ужасом.
- Всё хорошо, - успокоил Быков, - давайте-ка я помогу вам подняться…
Пока Облачар пытался устоять на подгибающихся ногах, Быков шикнул на меня, указывая взглядом в сторону лестницы. Я поняла без слов, и бросилась бежать со всех ног.
- Теперь пойдем, осторожненько… - слышала я голос Быкова. – Что же вы так неловко-то? В вашем возрасте…
Только сбежав вниз на пять пролетов, я остановилась и отдышалась. Будем надеяться, что Облачар поверит Быкову. А что? Я пришла вместе с преподавателем. Может, у меня тоже индивидуальное обучение. Не только же Кариночке по вечерам заниматься!
Прикрывая кружку ладонью, я начала спускаться по ступеням, теперь уже зорко глядя под ноги – вдруг ещё кому-нибудь захочется поваляться поперек коридоров. Наивный Анчуткин был уверен, что никто здесь по ночам не ходит… Ага, тут, похоже, ночью всё только начинается.
Словно в ответ на мои мысли, в боковой нише раздались возня и шепот. Я замерла, прижавшись спиной к стене, и услышала, как Самсонов с четвертого курса (тот, который превращается в пингвина!) говорит срывающимся голосом:
- А можно я тебя поцелую?..
Только что я умирала от страха, что в меня попадет молния, что могут застукать во время ночной прогулки, что обвинят в членовредительстве преподавателю, а сейчас чуть не хрюкнула от смеха, догадавшись, что в нише прячется влюбленная парочка. И кто же согласился тискаться в темноте с Петюней-пингвином?
Ступая на цыпочках, я кралась по лестнице, стараясь слиться со стеной. Жаль, что я не особенно сильна в превращениях. Могла бы сейчас стать лягушкой, например. Жар-птица тут точно не пойдет – свету будет столько, что весь институт проснется.
Самсонов упрашивал, с пыхтением и придыханием, и подружка, наконец-то ответила – с нежными подмурлыкиваниями:
- Ой, ты смешной такой, Петя! Разве о таком спрашивают?..
Я остановилась, вытаращив глаза в темноту.
Вольпина!..
С Петюней была Вольпина!..
В нише затихли, и я поспешила убраться, потому что подслушивать такое было гадко. И… немного грустно. Вольпина по ночам бегает на свиданки, а я с Анчуткиным – молнии запускаю. Только мне не пятнадцать лет, чтобы в игрушки играть. Я уже взрослая. И совершеннолетняя. И вообще…
Ноги мои сами собой свернули совсем не в тот коридор, который вел к общежитию. Я прошла знакомым путем и остановилась, увидев дверь кабинета ректора.
Дверь была приоткрыта, и полоска оранжевого света косо падала на стену. Поблескивали красные камешки на дверной ручке в виде черепа. Я сделала шаг, другой, и как-то незаметно очутилась возле кабинета.
- …не очень приятно, - говорил Кош Невмертич размеренно, будто зачитывал лекцию. – Но такова жизнь. Можно бороться, можно выжидать. Каждый выбирает тактику сам. Помните только, что необходимо сохранять душевное равновесие.
Сердце мое заколотилось еще сильнее, чем когда вокруг сверкали молнии. Неужели у ректора индивидуальные занятия так поздно? Но не с Вольпиной же! А с кем?
Покончив с ужином, мы заперлись в лаборатории, скоротали вечер в компании бутербродов, и обсуждений магических свойств петерсита.
- А можно с его помощью повелевать иллюзиями? – подкинула я вопросик, когда посчитала, что Бориска совсем очумел от намибийского артефакта. – Например, чтобы в свою иллюзию затащить другого человека?
- Ты же сама так прекрасно умеешь, - ответил Анчуткин рассеянно. – Для этого кроме волшебных сил ничего особенного не надо. А при помощи этого камешка… - он с благоговением раскладывал на столе синие камни. – При помощи них можно революцию совершить! Артефакты для того и нужны, чтобы ими могли воспользоваться простые люди. Понимаешь? У тебя нет волшебных сил, а ты можешь повелевать молниями!
- Чудесно, - проворчала я, разглядывая камни.
Они очень походили на грозовое небо, в котором вихрились темно-синие тучи и блистали желтые молнии. Неужели простой камешек может обладать силой большей, чем мое умение вызывать иллюзии? Ерунда какая.
- Боря, а ты можешь сделать так, - снова пустилась я в расспросы, - чтобы рядом появился какой-то человек. Вот его не было, и вот он появился.
- Призывание физического тела? – Анчуткин посмотрел на меня, и глаза его за стеклами очков азартно вспыхнули. - Слушай, это слишком крутое колдовство. И это не иллюзия. Если создашь подобный артефакт, получишь всемирную Мерлиновскую премию. Только пока никто не создал.
- Но пытались? – невинно поинтересовалась. – Прецеденты есть?
- Есть, - усмехнулся Бориска, опять начиная перекладывать свои камешки, - в 1772 году лейтенант кавалерии Фридрих Майер вызывал к себе незаконнорожденную королевскую дочку, датскую принцессу Луизу Хансен Данмарк. Принцесса была убеждена, что ей снится сон, пока не выяснилось, что она немного беременна. Оказалось, что у солдата был артефакт, позволявший притягивать к себе любого. Об этом даже детишки знают.
- Чего?! Ты издеваешься, что ли?
Но Анчуткин увлеченного продолжал:
- Потом он женился на принцессе, и артефакт то ли уничтожил, то ли спрятал, потому что после смерти Майера артефакт так и не обнаружили. Говорили, что Майер украл артефакт у ведьмы. Вернее, не украл. Она нашла древний клад в пустом стволе дуба, заключила договор с Майером – что он принесет ей артефакт, а она хорошо заплатит. Но ведьма попыталась Майера обмануть, он ее убил, и артефакт остался у него.
- Это же сказка… - произнесла я растерянно.
- Сказка? – в свою очередь, Анчуткин посмотрел на меня удивленно. – Это энциклопедия по артефакторике. Глава 13-ая, про датское огниво. Но никто точно не знает, что это был за артефакт. По рассказам принцессы Луизы, это было именно огниво. Но она не была волшебницей, могла ошибиться.
- Бред какой-то, - я попыталась переосмыслить сказку, которую мне в детстве рассказывала бабушка, но пазлы не складывались. Огниво… Майер вызывал принцессу… и она забеременела…
- Скоро полночь, - сказал Анчуткин, отвлекая меня от размышлений. – Ну что, пойдем?
- Пойдем, - обреченно согласилась я, понимая, что ни на шаг не продвинулась в своем любительском расследовании.
В который раз я удивилась, насколько хорошо Анчуткин знал расположение коридоров, лестниц и галерей в «Иве». Благодаря ему сейчас я могла безошибочно перейти из одной аудитории в другую, добраться до корпуса общежития или, например, до лаборатории кафедры артефакторики. Но выше лаборатории не поднималась, а Бориска уверенно вел меня винтовыми узкими лесенками под самую крышу, подсвечивая дорогу негасимой искрой – артефактом собственного изобретения.
В институте было тихо и мрачно. Казалось бы – современное здание, но когда мы крались пустыми коридорами, мне казалось, что это больше похоже на средневековых воров, задумавших ограбить заколдованный замок.
Только мы ведь никого грабить не собирались, и хотели всего лишь что-то там испытать с петерситом. Вернее, Бориска хотел.
Про себя я малодушно решила, что если нас поймают и обвинят в нарушении режима, я всё свалю на Анчуткина – мол, ему загорелось, а я пыталась отговорить.
Перед узкой дверью, обитой металлическими гвоздиками, Анчуткин немного повозился – поколдовал возле замочной скважины, и дверь открылась сама, с душераздирающим скрипом.
- А потише нельзя было? – спросила я, нервно оглядываясь.
- Здесь ночью никто не бывает, - успокоил меня Бориска, но я не особенно успокоилась.
Мало ли, что он думает, что здесь никого не бывает. Мы же есть.
Поднявшись еще на три ступеньки, мы выбрались на крышу.
Собственно, никакой крыши у института не было. Была бетонная площадка, огражденная со всех сторон метровым барьером. Посредине белой краской был грубо намалеван круг – не совсем ровный, больше похожий на овал.
Я никогда не забиралась так высоко, и хотя знала, что при случае смогу обернуться жар-птицей и точно не разобьюсь, под ребрами всё равно тошнотворно закрутило, стоило посмотреть на огни города, горящие где-то очень далеко внизу.
- Погодка – что надо, - объявил Анчуткин, поглядев на небо.
Светила почти полная луна, и даже негасимая искра не понадобилась. Он кинул ее в металлическую кружку, а кружку передал мне. Я отошла в сторонку, пристроившись каком-то перевернутом ящике, а Бориска вышел в самый центр то ли круга, то ли овала, и что-то забормотал, подкидывая на ладони заветный петерсит.
Ничего не произошло, и я этому почти обрадовалась. Мне было ужасно неуютно, и всё время казалось, что кто-то за нами наблюдает – тайком, еле сдерживаясь, чтобы не хихикнуть в темноте.
Пусть лучше Анчуткин поиграет в камешки, немного огорчится, что ничего не получилось, и мы отправимся по своим кроватям. Я и так не слишком хорошо начала учебный год, чтобы еще оправдываться, почему лазаю по крышам на пару с одногруппником.
- Боря, - позвала я, решив, что момент для расспросов самый подходящий, - а что случилось с твоими родителями?
- Автомобильная катастрофа, - ответил он быстро и немного раздраженно. – Не мешай!
Я еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Зачем тогда звал, если я тебе мешаю?!
Стало темно и холодно, и я пожалела, что не взяла куртку. Луна спряталась в тучи, поднялся ветер, и негасимая искра в кружке затрепетала, как желтый березовый листочек. Ветер взлохматил Анчуткину волосы, и он стал похож на чертенка из мультика. Он держал на ладони камень и бормотал все быстрее и быстрее.
Раскат грома раздался прямо над нашими головами, и я от неожиданности чуть не свалилась с ящика. Следом грохнуло ещё раз, и ещё! И вдруг сразу три молнии прочертили небо!.. Кривые, блестящие, они ударили в бетон институтской крыши, метров за пять от Анчуткина.
- Борька!! – воскликнула я испуганно, а он обернулся через плечо, блестя линзами очков.
Ветер поднялся уже нешуточный, и из-за его рёва я не сразу расслышала, что кричит мне Анчуткин.
- Работает! – орал он, как безумный. – Работает! Смотри, как я могу!
А молнии били всё чаще, и тучи ползли почти вровень с крышей. Не стало видно звезд, и огни города мерцали, словно сквозь серую дымку.
- Смотри, как сейчас грохнет! – Анчуткин завертелся волчком, когда молнии ударили по краю круга – одна за другой, белыми и желтыми вспышками – ослепительными, пугающими!..
- Хватит! Хватит! – звала я Бориску, пытаясь перекричать ветер. – Сворачивай колдовство!
Но Анчуткин только упрямо мотнул головой и опять поднял руку к небу, начиная бормотать.
- Точно спятил! – разозлилась я и бросилась к нему, чтобы уволочь с крыши.
В это самое время что-то призрачное, с желтыми горящими глазами и оскаленной пастью, взметнулось в небо, набрасываясь на клубившиеся тучи - призрачный волк поднимался всё выше, уворачиваясь от молний и сгоняя в кучу облака.
Анчуткин сразу забыл радоваться удачному заклинанию и сунул петерсит в карман.
- Облачар! – почти взвизгнул он и бросился к двери быстрее меня.
Мы кубарем скатились по ступеням и захлопнули дверь с металлическими гвоздиками.
- Чуть не спалились! – Анчуткин забрал кружку с негасимой искрой и схватил меня за руку, увлекая институтскими коридорами.
- Это был Милян Маркович? – спросила я. – Он превращается в волка?
- И разгоняет грозовые тучи, - подтвердил Бориска. – Только ты об этом ничего не знаешь! И молчишь!
- А ты откуда знаешь?
- Птичка нашептала, - Анчуткин свернул еще два раза по коридору и остановился, глядя невидящими глазами. – Но сработало же!..
- Капец сработало, - подтвердила я. – Ты соображаешь, что было бы, долбани тебя молния?
- Но не долбанула, - ответил Анчуткин, широко улыбаясь.
Я посмотрела на него с сомнением. Точно ли это – ботаник Бориска в толстовке? Сейчас он выглядел иначе – движения стали резкими, быстрыми, и глаза горели ярко… будто светились изнутри…
- Здесь разойдемся, - почти приказал он мне. – Я в лабораторию – положу петерсит, а потом домой. А ты иди в общежитие, и никому ни слова!
- Даже Вольпиной? – съязвила я.
Но он не расслышал и бесшумно убежал в темноту – я не услышала шагов.
- Подожди! – зашипела я запоздало. – Искру-то забыл!
Ответом мне была мрачная тишина, и я покрепче прижала к груди металлическую кружку с негасимым артефактом.
- Безумный профессор, - проворчала я и пошла к корпусу общежития.
Совершенно провальная ночь. Ничего не узнала, чуть не попалась Облачару, ещё и дождалась, что Анчуткин начал мне приказывать. Анчуткин – приказывать!.. Я хмыкнула, удивившись, как меняет человека увлеченность любимым делом, и едва не упала, споткнувшись обо что-то мягкое – обо что-то, лежавшее поперек коридора.
Посветив искрой, я чуть не упала во второй раз – на полу, ничком, лежал профессор Облачар. Лежал – и не шевелился.
Сердце ухнуло и застучало в сумасшедшем ритме. Я вытерла рукавом вспотевший лоб и осторожно наклонилась над преподавателем. Что это с ним? Стало плохо? Но призрачный волк… Хотя, в прошлом году всё было так же – профессор рухнул прямо в лужу во дворе, а волк помчался разгонять тучи. Это как-то связано?..
Я знала о колдовском мире до обидного мало. И теперь понятия не имела, как поступить. Было ли это нормальным явлением для Миляна Марковича, или надо было звать на помощь?
На всякий случай я попыталась нащупать пульс у него на шее, вспомнив уроки ОБЖ в школе…
Свет фонарика ударил в лицо, и я чуть не уронила кружку, прикрывшись ладонью и одновременно пытаясь выбраться из полосы яркого света.
- Краснова?! – раскатистый бас прозвучал почище грома на крыше. – А ты почему здесь? И что с Облачаром?
Свет фонарика метнулся в сторону, и к бездыханному профессору склонился Быков, точно так же, как я, прощупывая пульс.
- Что произошло, Краснова? – он сунул фонарик мне в руку и попытался привести Облачара в чувство, похлопав по щекам.
От этого похлопывания голова у бедняги мотнулась из стороны в сторону.
- Вы поосторожней, - посоветовала я. – Шею ему не сломайте.
- Не сломаю, - озабоченно сказал он. – А ты что с ним сделала?! Заехала по мозжечку? Совсем спятила? Решила заехать в Особую тюрьму?
Не хватало только этого! Чтобы меня обвинили в нападении на препода!
- Это не я! – завопила я шепотом, не очень надеясь, что он мне поверит. - Он так и в прошлом году лежал, когда была гроза, и когда был призрачный волк!
- Какой волк? – не понял Быков.
- Сама не знаю, - покаялась я. – Тут все так странно, до сих пор не привыкну. Но я его нашла таким. Позовем кого-нибудь? Ректора?
- Можно и ректора, - Быков усадил Облачара, подперев его плечом. – Как будешь объяснять, зачем ночью бродила на двадцатом этаже? Я вот дежурю сегодня, а ты?
Он пристально посмотрел на меня, и я почувствовала, что заливаюсь краской до ушей. Надо быстренько что-то соврать… прямо молниеносно соврать…
В это время Облачар глубоко вздохнул и поднял руку, слабо отмахиваясь от кого-то невидимого.
- Очухался! – расплылся в улыбке Быков. – Ну, значит, есть надежда, что обойдемся без Особой тюрьмы. Как вы, Милян Маркович? Сами встать сможете?
- Смогу, - кряхтя отозвался профессор. – Очки… где-то тут мои очки…
- Вот они, - я подобрала валявшиеся рядом с ним очки и подала ему.
- Краснова?! – подскочил Облачар, как ужаленный. – Вы откуда здесь?! – он надел очки и уставился на меня, не веря глазам. – Вы… вы… да как вы…
- Нет, она тут ни при чем, - оборвал его Быков. – Краснова пришла вместе со мной, мы вас вместе нашли.
- А… а… - профессор посмотрел на него с ужасом.
- Всё хорошо, - успокоил Быков, - давайте-ка я помогу вам подняться…
Пока Облачар пытался устоять на подгибающихся ногах, Быков шикнул на меня, указывая взглядом в сторону лестницы. Я поняла без слов, и бросилась бежать со всех ног.
- Теперь пойдем, осторожненько… - слышала я голос Быкова. – Что же вы так неловко-то? В вашем возрасте…
Только сбежав вниз на пять пролетов, я остановилась и отдышалась. Будем надеяться, что Облачар поверит Быкову. А что? Я пришла вместе с преподавателем. Может, у меня тоже индивидуальное обучение. Не только же Кариночке по вечерам заниматься!
Прикрывая кружку ладонью, я начала спускаться по ступеням, теперь уже зорко глядя под ноги – вдруг ещё кому-нибудь захочется поваляться поперек коридоров. Наивный Анчуткин был уверен, что никто здесь по ночам не ходит… Ага, тут, похоже, ночью всё только начинается.
Словно в ответ на мои мысли, в боковой нише раздались возня и шепот. Я замерла, прижавшись спиной к стене, и услышала, как Самсонов с четвертого курса (тот, который превращается в пингвина!) говорит срывающимся голосом:
- А можно я тебя поцелую?..
Только что я умирала от страха, что в меня попадет молния, что могут застукать во время ночной прогулки, что обвинят в членовредительстве преподавателю, а сейчас чуть не хрюкнула от смеха, догадавшись, что в нише прячется влюбленная парочка. И кто же согласился тискаться в темноте с Петюней-пингвином?
Ступая на цыпочках, я кралась по лестнице, стараясь слиться со стеной. Жаль, что я не особенно сильна в превращениях. Могла бы сейчас стать лягушкой, например. Жар-птица тут точно не пойдет – свету будет столько, что весь институт проснется.
Самсонов упрашивал, с пыхтением и придыханием, и подружка, наконец-то ответила – с нежными подмурлыкиваниями:
- Ой, ты смешной такой, Петя! Разве о таком спрашивают?..
Я остановилась, вытаращив глаза в темноту.
Вольпина!..
С Петюней была Вольпина!..
В нише затихли, и я поспешила убраться, потому что подслушивать такое было гадко. И… немного грустно. Вольпина по ночам бегает на свиданки, а я с Анчуткиным – молнии запускаю. Только мне не пятнадцать лет, чтобы в игрушки играть. Я уже взрослая. И совершеннолетняя. И вообще…
Ноги мои сами собой свернули совсем не в тот коридор, который вел к общежитию. Я прошла знакомым путем и остановилась, увидев дверь кабинета ректора.
Дверь была приоткрыта, и полоска оранжевого света косо падала на стену. Поблескивали красные камешки на дверной ручке в виде черепа. Я сделала шаг, другой, и как-то незаметно очутилась возле кабинета.
- …не очень приятно, - говорил Кош Невмертич размеренно, будто зачитывал лекцию. – Но такова жизнь. Можно бороться, можно выжидать. Каждый выбирает тактику сам. Помните только, что необходимо сохранять душевное равновесие.
Сердце мое заколотилось еще сильнее, чем когда вокруг сверкали молнии. Неужели у ректора индивидуальные занятия так поздно? Но не с Вольпиной же! А с кем?
