Рынок «Трезубец» — где волны торгуют с отчаянными. Платформой служила палуба легендарного военного корабля «Морской Цербер», навечно застывшего под зловещим наклоном. Ходить здесь — всё равно что идти по палубе тонущего корабля: каждый шаг заставлял хвататься за канаты-спасители, туго натянутые между ржавыми кнехтами .
Над головой колыхалось двенадцать сшитых парусов, пропитанных кровью стольких сражений, что днём сквозь них лился багровый свет, а ночью они излучали зловещее свечение. Три мачты-исполина, оплетённые цепями из серебряных клыков — трофеев битв с морскими оборотнями — скрипели под тяжестью этого кровавого неба.
Вход охраняла арка из китовых челюстей, ещё хранящих запах амбре. Лодки-прилавки, подвешенные на канатах, раскачивались с каждым порывом ветра, сбрасывая в воду не только неудачливых покупателей, но и товары — так что под рынком давно сформировалось дно из потерянных сокровищ.
Фонари-ловушки, стеклянные шары с пойманными молниями, трещали и вспыхивали синим, освещая пол — смоляную палубу, в которую навечно впитались: следы последних шагов приговорённых; высохшие лужи рома и крови; тени давно забытых сделок.
Один из фонарей взорвался прямо над головой, осыпав Нильса синими искрами. Он инстинктивно отклонился в сторону, наступив во что-то липкое. Нильс посмотрел вниз — его сапог стоял точно в отпечатке, оставленном кем-то в последний миг жизни. Рядом — чёрное пятно. Ром или кровь? А может, и то, и другое.
Такой город мог родиться только в кошмарах пьяного корабельного плотника. Это место, где заканчиваются судьбы и начинаются легенды. Здесь даже воздух был на вес золота, а каждый шаг мог стать последним — или первым к новой жизни.
Нильс расправил плечи и шагнул вперёд, навстречу теням, уже начавшим отделяться от стен и наблюдать за новичком. Его губы растянулись в улыбке, которая не дошла до глаз. В глазах же горело что-то новое — не страх, а странное, почти болезненное возбуждение.
Нильс ступил на скрипучий помост, сцепленный из досок семи кораблекрушений. Покосившаяся конструкция дрогнула под его шагами, но бывалые ноги разведчика легко нашли точку равновесия. Где-то за спиной раздался хриплый хохот лоцмана «Одноглазого Барта», но тот уже исчезал в ночном тумане, оставляя новичка наедине с самым опасным портом Изумрудного Потока.
Не успел Нильс сделать и десяти шагов по дрожащим мосткам, как дорогу ему преградила массивная тень.
— Наш порт не любит чужаков, — прорычал «Седой» Джекобс, бывший канонир с лицом, изборождённым пороховыми ожогами. Его единственный глаз (второе гнездо украшал рубиновый глазник) сверлил Нильса насквозь. У ног пирата восседал Коготь — чёрный кот размером с барсука, чьи жёлтые зрачки мерцали неестественным светом. Животное облизнулось, обнажив ряд мелких острых зубов.
— Ищу капитана, что не боится Варрика Даркстоуна, — Нильс оскалился, демонстрируя белый клык. — И корабль, что сможет догнать «Адский клинок».
Из темноты материализовался второй пират — «Шепчущий» Лукас, его шея была украшена ожерельем из высушенных ушных раковин.
— О-о, Даркстоун, говоришь? — Он хрипло засмеялся, хлопнув Нильса по плечу рукой, закованной в перчатку из кожи морского змея. — Тот самый, что продал «Плеть» адмиралу д’Эстри? Интересная история… Но слишком громкая для улиц.
Коготь внезапно заурчал, шерсть на его загривке встала дыбом.
— В «Последний Глоток», парень, — прошипел Джекобс, толкая Нильса к зловещему строению из корабельных обломков. — Там расскажешь всё подробнее…
Над входом скрипела вывеска с прикованным скелетом попугая, его пустые глазницы вспыхнули зловещим зелёным светом, когда Нильс переступил порог. Где-то в глубине таверны уже звякнули стаканы, предвещая долгую ночь рассказов, рома и кровавых обещаний.
Таверна «Последний Глоток Воздуха» изнутри выглядела также мрачно, как и снаружи. Стены, сколоченные из обшивки проклятых кораблей, были испещрены кровавыми рунами — то ли угрозами, то ли последними словами казнённых. Между ржавых абордажных крюков болтались порванные карты с отметками и пробитые стрелами кирасы.
Пол дышал сквозь щели — в чёрной воде под ногами мелькали тени рыб. Свет лился из стеклянных шаров, где бились в агонии синие медузы-фонари, пойманные в Бездне Нергалиуса. Барная стойка — сама смерть, возведённая в ранг искусства. Крышка гроба адмирала Эсмерильды сверкала серебряными табличками с именами 333 жертв. Над ней в зловещем ряду стояли двенадцать стеклянных банок с головами, каждая с биркой. На верхней полке располагался элитный алкоголь. Столы, сбитые из люков трюмов, были прикованы цепями — не столько от шторма, сколько от драк.
— Три «Глаза Тайфуна»! — рявкнул «Шепчущий» Лукас, ударив ладонью по крышке адмиральского гроба. Дерево застонало, а из щелей посыпался прах давно усопших моряков. Бармен — «Костяной» Гектор с руками, покрытыми татуировками, — достал три черепные чаши и начал наливать мутную жидкость, в которой плавали какие-то светящиеся органы.
— Ну так, как звать-то, медузник? — «Седой» Джекобс плюхнулся на стул, заставив цепи скрипеть. Его кот — Коготь — уселся рядом, сверля Нильса глазами, в которых мерцал не кошачий, а какой-то слишком разумный свет.
— На «Плети» звали Красным Клыком, — Нильс оскалился, и в свете медузьих фонарей его клыки блеснули, как ножи. — Канонир, что отправлял королевские фрегаты на корм крабам… пока Даркстоун не продал нас вместе с пушками.
Пираты переглянулись. Лукас хрипло рассмеялся, обнажив три золотых зуба — по числу зарезанных им капитанов.
— Слухи о той подлости до сих пор шепчут на всех пирсах, — прошипел Джекобс, хватаясь за кружку. — Ну-ка, пролей нам всю правду, как ром на похоронах врага.
Трое чокнулись черепами. Напиток горел, как морская вода в открытой ране.
— Он заманил нас в бухту Мертвецов, — начал Нильс, и его голос зазвучал, как скрип висельного каната. — Пять королевских бригов вынырнули из тумана, будто черти из преисподней! А этот пёс Даркстоун… — Он стукнул кулаком по столу, и где-то в углу зазвенели банки с головами. — …уже размахивал белым флагом!
Пираты замерли. Даже Коготь перестал вылизывать лапу.
— Отрезал путь к шлюпкам… а потом лично поджег пороховую! — Нильс закатал рукав, обнажив шрамы — жуткие, переплетённые, как щупальца спрута. — Только оборотневая кровь в жилах дала сил доплыть до рифов.
Лукас присвистнул, перекрестившись гарпунным зубом.
— И где же теперь эта морская крыса? — спросил Джекобс, сжимая кружку так, что кость затрещала.
Нильс медленно улыбнулся. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что горит только в глазах одержимых местью.
— Подожди! — вдруг перебил Лукас. — Ты говорил про «Адский клинок» …
— Да, — Нильс плюнул на пол. Слюна зашипела, прожгла дыру в дереве. — Теперь этот выродок служит короне. Личный палач адмирала д’Эстри.
В таверне повисла тишина. Даже медузы в фонарях замерли, будто в ожидании бури.
Где-то снаружи донесся крик чайки — или это был предсмертный вопль очередной жертвы порта.
— Значит он теперь капитан «Адского Клинка»? — Лукас скривил губы в оскале, обнажая жёлтые зубы. — Не узнать — сгнил изнутри, как дохлая медуза на солнце.
Он швырнул пустую кружку об стену, где та разбилась рядом с банкой, подписанной «Предатель».
— Эта морская погань за два года отправила на корм рыбам семь наших судов! — Его голос зазвучал как скрип несмазанных шарниров виселицы. — У каждого уважающего себя капитана в этом порту для него приготовлен особый нож — и не для ужина!
Джекобс мрачно захихикал, поглаживая кота, который внезапно заурчал, будто предвкушая кровопролитие.
— Особенно шаманка Зури мечтает с ним… побеседовать. После того, как её последнего любовника нашли прибитым к мачте его же собственным кишкам.
— Ха! — Лукас ударил по столу, заставив подпрыгнуть кружки. — Она сначала снимет с него кожу полосками, потом заставит съесть, а потом… Ну, ты знаешь её методы. — Его пальцы непроизвольно потянулись к шраму на шее в форме змеи — немому напоминанию о встрече с шаманкой.
— На чей флот мне крюк заточить? — Нильс осушил черепную чашу, ощущая, как «Глаз Тайфуна» прожигает горло. Он знал о Республике лишь обрывки слухов, но артефакт вроде Серпа Лунной Жницы не мог валяться у мелких шавок.
— Не спеши, Клык, — Джекобс провёл ногтем по столу. Его кот Коготь зловеще мурлыкнул, уставившись на Нильса слишком умными глазами. — Поброди по порту. Покажи клыки. А там… глядишь, и капитаны сами тебя найдут.
Он поднялся, и цепи на его сапогах заскрипели, будто висельные веревки. Лукас лишь хрипло хихикнул, швырнув на стол серебряный зуб — плату за выпивку.
Они вышли, но Нильс уже заметил две тени, отделившиеся от стен. Один — долговязый тип с перепончатыми пальцами. Второй — коренастый карлик с татуировкой дымящегося клапана на лысом черепе.
«Шпионы? Вербовщики? Или просто мясники, оценивающие товар?»
Нильс усмехнулся, наливая себе еще «Глаза Тайфуна». Пусть бегут докладывать. Пусть шепчут.
Он дал себя заметить. Намеренно. Рассчитано. Главное — его имя уже летит по порту. Красный Клык. Бывший канонир «Морской Плети». Охотник на Даркстоуна. Теперь оставалось лишь ждать.
Нильс откинулся на спинку стула, наблюдая, как медузы в фонарях пульсируют в такт его мыслям. Охота началась. И, как всякий хороший охотник, он знал — иногда лучшая стратегия — это позволить добыче самой прийти к тебе.
Так начались дни Нильса в этом плавучем городе.
Его «домом» стала одна из перевёрнутых шлюпок в квартале «Щупальца Медузы», болтающаяся на цепях, словно висельник на ветру. Вместо кровати — пропитанный солью гамак, каждый скрип которого напоминал предсмертный хрип утопленника.
Соседями были: Слепой Барнаби, бывший канонир, чьи пустые глазницы всё равно следили за Нильсом через стены (он утверждал, что «видит» по скрипу половиц); Жаберная Лиза, мутантка с чешуйчатыми висками, торговавшая на чёрном рынке вещами, которые лучше не рассматривать при свете дня.
Каждое утро Нильс просыпался от воя ветра в канатах и шёпота соседей — если это можно было назвать шёпотом. «Щупальца Медузы» жили своей жизнью: днём — скрип цепей и перебранки контрабандистов; ночью — странные всплески под полом и то, что было похоже на… царапины по обшивке снизу.
Этот «дом» не защищал от шторма. Зато отлично напоминал: ты здесь временный гость. И очень съедобный.
Безделье в Республике каралось повешением.
Нильс нанялся грузчиком в «Бухте Отрёкшихся» — месте, где даже волны плевались чёрной смолой. Теперь его дни состояли из: переноса ящиков с товарами, которые пищали и царапались изнутри; починки палуб из досок, на которых кровь впиталась так глубоко, что дерево стало розоватым; борьбы с навязчивым ощущением, что доски шепчут.
— Эй, новичок… — донеслось из угла. Нильс обернулся — никого. Только старая доска с выцарапанным именем «Капитан Элрик».
— Если будешь отвечать — сойдешь с ума к ужину, — хрипло рассмеялся «Гнилозубый» Марло, его напарник с лицом, похожим на размокший сухарь.
— Они и правда говорят? — Нильс провел пальцем по шершавой поверхности. Дерево под пальцами тепло пульсировало.
— Меньше болтовни — больше смолы! — Марло швырнул ему раскалённую скобу. Они латали борт шхуны, изрешечённой странными треугольными пробоинами.
— Говорят, это работа «Адского Клинка»», — не глядя бросил Марло.
Нильс намеренно уронил молоток.
— А у Даркстоуна особые приметы имеются? — Марло прищурил глаза, и в его взгляде заплясали жёлтые искорки — смесь любопытства и проверки. Пальцы с обкусанными ногтями замерли на ящике, будто готовые в любой миг схватиться за нож.
Нильс почувствовал, как воздух между ними загустел, словно перед ударом гарпуна. Даже доски под ногами перестали шептать, будто прислушиваясь.
«Ловушка? — мелькнуло в голове. — Или просто старый пиратский обычай — каждое слово проверять на вшивость?»
Он медленно облизал клык, давая себе время. В гавани, где даже дети учились врать раньше, чем ходить, такая «простая» беседа могла оказаться смертельным экзаменом.
— А то! Шрам в виде петли, — Нильс провел пальцем по своей шее, — Хвастался, что его вешали, а верёвка порвалась. Но всегда прятал под шарфом.
— Живучая сволочь, — плюнул Марло.
— Зато протез не прячет, — Нильс звякнул монетой о гвоздь, имитируя серебряную кисть. — Потерял в бою с «Багровыми Тенями». Чудом выжил.
Нильс знал своего врага как старый шрам на запястье. Он впитывал слухи в портовых тавернах, вытягивал правду из пьяных матросов, покупал воспоминания у бывших соратников Даркстоуна.
«Знать врага — значит держать нож у его горла», — думал Нильс, прикидываясь простым грузчиком.
Каждая деталь, каждый факт — оружие в его игре. А лучший разведчик тот, кто помнит: доверие пиратов покупается не золотом, а правдоподобной ложью.
Новая должность открыла Нильсу уши порта.
Став вышибалой в «Последнем Глотке», он теперь: нюхал каждую кружку «Глаза Тайфуна» — разбавленный ром здесь карался отрубанием пальцев; швырял буянов за борт — прямо к рыбам-людоедам, специально подкормленным у свай; сливал ром особо болтливым — их языки развязывались быстрее морских узлов.
Именно так, притворяясь глупее, чем был, он подцепил золотую рыбку — слухи о Серпе Лунной Жницы.
Нильс выловил пьяные откровения из ромового угара:
— Когда багровая луна зацепится за мачту «Проклятой Девы» …
— Зури жаждет не просто крови — ей нужен капитан, что продал свою душу до последней капли…
— Когда море отступит перед Глазом Древнего… у Чёрного Алтаря, где тени кораблей танцуют на дне…
— Она использует Серп…
Нильс запомнил всё. Даже то, как матросы крестились ржавыми гвоздями, упоминая шаманку.
Теперь он знал — охота вышла на новый виток. А лучшая маскировка — это когда тебя считают туповатым вышибалой, способным лишь крушить черепа да нюхать ром.
Но испытания Нильса только начинались.
В порту, где каждый второй — шпион, а каждый первый — предатель, его внезапная удача не могла остаться незамеченной.
В тот роковой вечер «Последний Глоток» лопался по швам от нахлынувшей волны пиратской братии. Все четыре флота выбросили свое отребье под своды таверны.
«Багровые Тени» заполнили углы таверны, их алые банданы темнели от пота. От них несло гарью сожженных кораблей и порохом их знаменитых гарпун-пушек. Время от времени кто-то из них нервно почесывал шрамы от ритуальных клейм.
«Призрачный Прилив» расположились у самого входа. Их бледные лица, казалось, вот-вот растворятся в воздухе. Когда один из них смеялся, звук доносился будто из-под воды. На столе перед ними лежала карта с кляксами, напоминавшими призрачные острова.
«Стальные Медузы» громоздились у стойки, их китовые доспехи поскрипывали при каждом движении. Гном Грикк, сверкая медным глазом, что-то яростно чертил кинжалом на столе, оставляя борозды в дереве.
«Дети Хаоса» заняли самый тёмный угол. Шаманка Зури, украшенная костяными амулетами, медленно перебирала чёрные и белые камешки, время от времени бросая их в кружку с ромом. Жидкость в ней пузырилась кроваво-красным.
Даже «Костяной» Гектор покинул свое логово за стойкой. Его знаменитые татуировки — сцены кораблекрушений — оживали при свете медузьих фонарей, когда он разливал «Глаз Тайфуна» в черепа, украшенные серебряными обручами.
Над головой колыхалось двенадцать сшитых парусов, пропитанных кровью стольких сражений, что днём сквозь них лился багровый свет, а ночью они излучали зловещее свечение. Три мачты-исполина, оплетённые цепями из серебряных клыков — трофеев битв с морскими оборотнями — скрипели под тяжестью этого кровавого неба.
Вход охраняла арка из китовых челюстей, ещё хранящих запах амбре. Лодки-прилавки, подвешенные на канатах, раскачивались с каждым порывом ветра, сбрасывая в воду не только неудачливых покупателей, но и товары — так что под рынком давно сформировалось дно из потерянных сокровищ.
Фонари-ловушки, стеклянные шары с пойманными молниями, трещали и вспыхивали синим, освещая пол — смоляную палубу, в которую навечно впитались: следы последних шагов приговорённых; высохшие лужи рома и крови; тени давно забытых сделок.
Один из фонарей взорвался прямо над головой, осыпав Нильса синими искрами. Он инстинктивно отклонился в сторону, наступив во что-то липкое. Нильс посмотрел вниз — его сапог стоял точно в отпечатке, оставленном кем-то в последний миг жизни. Рядом — чёрное пятно. Ром или кровь? А может, и то, и другое.
Такой город мог родиться только в кошмарах пьяного корабельного плотника. Это место, где заканчиваются судьбы и начинаются легенды. Здесь даже воздух был на вес золота, а каждый шаг мог стать последним — или первым к новой жизни.
Нильс расправил плечи и шагнул вперёд, навстречу теням, уже начавшим отделяться от стен и наблюдать за новичком. Его губы растянулись в улыбке, которая не дошла до глаз. В глазах же горело что-то новое — не страх, а странное, почти болезненное возбуждение.
Нильс ступил на скрипучий помост, сцепленный из досок семи кораблекрушений. Покосившаяся конструкция дрогнула под его шагами, но бывалые ноги разведчика легко нашли точку равновесия. Где-то за спиной раздался хриплый хохот лоцмана «Одноглазого Барта», но тот уже исчезал в ночном тумане, оставляя новичка наедине с самым опасным портом Изумрудного Потока.
Не успел Нильс сделать и десяти шагов по дрожащим мосткам, как дорогу ему преградила массивная тень.
— Наш порт не любит чужаков, — прорычал «Седой» Джекобс, бывший канонир с лицом, изборождённым пороховыми ожогами. Его единственный глаз (второе гнездо украшал рубиновый глазник) сверлил Нильса насквозь. У ног пирата восседал Коготь — чёрный кот размером с барсука, чьи жёлтые зрачки мерцали неестественным светом. Животное облизнулось, обнажив ряд мелких острых зубов.
— Ищу капитана, что не боится Варрика Даркстоуна, — Нильс оскалился, демонстрируя белый клык. — И корабль, что сможет догнать «Адский клинок».
Из темноты материализовался второй пират — «Шепчущий» Лукас, его шея была украшена ожерельем из высушенных ушных раковин.
— О-о, Даркстоун, говоришь? — Он хрипло засмеялся, хлопнув Нильса по плечу рукой, закованной в перчатку из кожи морского змея. — Тот самый, что продал «Плеть» адмиралу д’Эстри? Интересная история… Но слишком громкая для улиц.
Коготь внезапно заурчал, шерсть на его загривке встала дыбом.
— В «Последний Глоток», парень, — прошипел Джекобс, толкая Нильса к зловещему строению из корабельных обломков. — Там расскажешь всё подробнее…
Над входом скрипела вывеска с прикованным скелетом попугая, его пустые глазницы вспыхнули зловещим зелёным светом, когда Нильс переступил порог. Где-то в глубине таверны уже звякнули стаканы, предвещая долгую ночь рассказов, рома и кровавых обещаний.
Таверна «Последний Глоток Воздуха» изнутри выглядела также мрачно, как и снаружи. Стены, сколоченные из обшивки проклятых кораблей, были испещрены кровавыми рунами — то ли угрозами, то ли последними словами казнённых. Между ржавых абордажных крюков болтались порванные карты с отметками и пробитые стрелами кирасы.
Пол дышал сквозь щели — в чёрной воде под ногами мелькали тени рыб. Свет лился из стеклянных шаров, где бились в агонии синие медузы-фонари, пойманные в Бездне Нергалиуса. Барная стойка — сама смерть, возведённая в ранг искусства. Крышка гроба адмирала Эсмерильды сверкала серебряными табличками с именами 333 жертв. Над ней в зловещем ряду стояли двенадцать стеклянных банок с головами, каждая с биркой. На верхней полке располагался элитный алкоголь. Столы, сбитые из люков трюмов, были прикованы цепями — не столько от шторма, сколько от драк.
— Три «Глаза Тайфуна»! — рявкнул «Шепчущий» Лукас, ударив ладонью по крышке адмиральского гроба. Дерево застонало, а из щелей посыпался прах давно усопших моряков. Бармен — «Костяной» Гектор с руками, покрытыми татуировками, — достал три черепные чаши и начал наливать мутную жидкость, в которой плавали какие-то светящиеся органы.
— Ну так, как звать-то, медузник? — «Седой» Джекобс плюхнулся на стул, заставив цепи скрипеть. Его кот — Коготь — уселся рядом, сверля Нильса глазами, в которых мерцал не кошачий, а какой-то слишком разумный свет.
— На «Плети» звали Красным Клыком, — Нильс оскалился, и в свете медузьих фонарей его клыки блеснули, как ножи. — Канонир, что отправлял королевские фрегаты на корм крабам… пока Даркстоун не продал нас вместе с пушками.
Пираты переглянулись. Лукас хрипло рассмеялся, обнажив три золотых зуба — по числу зарезанных им капитанов.
— Слухи о той подлости до сих пор шепчут на всех пирсах, — прошипел Джекобс, хватаясь за кружку. — Ну-ка, пролей нам всю правду, как ром на похоронах врага.
Трое чокнулись черепами. Напиток горел, как морская вода в открытой ране.
— Он заманил нас в бухту Мертвецов, — начал Нильс, и его голос зазвучал, как скрип висельного каната. — Пять королевских бригов вынырнули из тумана, будто черти из преисподней! А этот пёс Даркстоун… — Он стукнул кулаком по столу, и где-то в углу зазвенели банки с головами. — …уже размахивал белым флагом!
Пираты замерли. Даже Коготь перестал вылизывать лапу.
— Отрезал путь к шлюпкам… а потом лично поджег пороховую! — Нильс закатал рукав, обнажив шрамы — жуткие, переплетённые, как щупальца спрута. — Только оборотневая кровь в жилах дала сил доплыть до рифов.
Лукас присвистнул, перекрестившись гарпунным зубом.
— И где же теперь эта морская крыса? — спросил Джекобс, сжимая кружку так, что кость затрещала.
Нильс медленно улыбнулся. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что горит только в глазах одержимых местью.
— Подожди! — вдруг перебил Лукас. — Ты говорил про «Адский клинок» …
— Да, — Нильс плюнул на пол. Слюна зашипела, прожгла дыру в дереве. — Теперь этот выродок служит короне. Личный палач адмирала д’Эстри.
В таверне повисла тишина. Даже медузы в фонарях замерли, будто в ожидании бури.
Где-то снаружи донесся крик чайки — или это был предсмертный вопль очередной жертвы порта.
— Значит он теперь капитан «Адского Клинка»? — Лукас скривил губы в оскале, обнажая жёлтые зубы. — Не узнать — сгнил изнутри, как дохлая медуза на солнце.
Он швырнул пустую кружку об стену, где та разбилась рядом с банкой, подписанной «Предатель».
— Эта морская погань за два года отправила на корм рыбам семь наших судов! — Его голос зазвучал как скрип несмазанных шарниров виселицы. — У каждого уважающего себя капитана в этом порту для него приготовлен особый нож — и не для ужина!
Джекобс мрачно захихикал, поглаживая кота, который внезапно заурчал, будто предвкушая кровопролитие.
— Особенно шаманка Зури мечтает с ним… побеседовать. После того, как её последнего любовника нашли прибитым к мачте его же собственным кишкам.
— Ха! — Лукас ударил по столу, заставив подпрыгнуть кружки. — Она сначала снимет с него кожу полосками, потом заставит съесть, а потом… Ну, ты знаешь её методы. — Его пальцы непроизвольно потянулись к шраму на шее в форме змеи — немому напоминанию о встрече с шаманкой.
— На чей флот мне крюк заточить? — Нильс осушил черепную чашу, ощущая, как «Глаз Тайфуна» прожигает горло. Он знал о Республике лишь обрывки слухов, но артефакт вроде Серпа Лунной Жницы не мог валяться у мелких шавок.
— Не спеши, Клык, — Джекобс провёл ногтем по столу. Его кот Коготь зловеще мурлыкнул, уставившись на Нильса слишком умными глазами. — Поброди по порту. Покажи клыки. А там… глядишь, и капитаны сами тебя найдут.
Он поднялся, и цепи на его сапогах заскрипели, будто висельные веревки. Лукас лишь хрипло хихикнул, швырнув на стол серебряный зуб — плату за выпивку.
Они вышли, но Нильс уже заметил две тени, отделившиеся от стен. Один — долговязый тип с перепончатыми пальцами. Второй — коренастый карлик с татуировкой дымящегося клапана на лысом черепе.
«Шпионы? Вербовщики? Или просто мясники, оценивающие товар?»
Нильс усмехнулся, наливая себе еще «Глаза Тайфуна». Пусть бегут докладывать. Пусть шепчут.
Он дал себя заметить. Намеренно. Рассчитано. Главное — его имя уже летит по порту. Красный Клык. Бывший канонир «Морской Плети». Охотник на Даркстоуна. Теперь оставалось лишь ждать.
Нильс откинулся на спинку стула, наблюдая, как медузы в фонарях пульсируют в такт его мыслям. Охота началась. И, как всякий хороший охотник, он знал — иногда лучшая стратегия — это позволить добыче самой прийти к тебе.
Глава 5. Три испытания Красного Клыка
Так начались дни Нильса в этом плавучем городе.
Его «домом» стала одна из перевёрнутых шлюпок в квартале «Щупальца Медузы», болтающаяся на цепях, словно висельник на ветру. Вместо кровати — пропитанный солью гамак, каждый скрип которого напоминал предсмертный хрип утопленника.
Соседями были: Слепой Барнаби, бывший канонир, чьи пустые глазницы всё равно следили за Нильсом через стены (он утверждал, что «видит» по скрипу половиц); Жаберная Лиза, мутантка с чешуйчатыми висками, торговавшая на чёрном рынке вещами, которые лучше не рассматривать при свете дня.
Каждое утро Нильс просыпался от воя ветра в канатах и шёпота соседей — если это можно было назвать шёпотом. «Щупальца Медузы» жили своей жизнью: днём — скрип цепей и перебранки контрабандистов; ночью — странные всплески под полом и то, что было похоже на… царапины по обшивке снизу.
Этот «дом» не защищал от шторма. Зато отлично напоминал: ты здесь временный гость. И очень съедобный.
Безделье в Республике каралось повешением.
Нильс нанялся грузчиком в «Бухте Отрёкшихся» — месте, где даже волны плевались чёрной смолой. Теперь его дни состояли из: переноса ящиков с товарами, которые пищали и царапались изнутри; починки палуб из досок, на которых кровь впиталась так глубоко, что дерево стало розоватым; борьбы с навязчивым ощущением, что доски шепчут.
— Эй, новичок… — донеслось из угла. Нильс обернулся — никого. Только старая доска с выцарапанным именем «Капитан Элрик».
— Если будешь отвечать — сойдешь с ума к ужину, — хрипло рассмеялся «Гнилозубый» Марло, его напарник с лицом, похожим на размокший сухарь.
— Они и правда говорят? — Нильс провел пальцем по шершавой поверхности. Дерево под пальцами тепло пульсировало.
— Меньше болтовни — больше смолы! — Марло швырнул ему раскалённую скобу. Они латали борт шхуны, изрешечённой странными треугольными пробоинами.
— Говорят, это работа «Адского Клинка»», — не глядя бросил Марло.
Нильс намеренно уронил молоток.
— А у Даркстоуна особые приметы имеются? — Марло прищурил глаза, и в его взгляде заплясали жёлтые искорки — смесь любопытства и проверки. Пальцы с обкусанными ногтями замерли на ящике, будто готовые в любой миг схватиться за нож.
Нильс почувствовал, как воздух между ними загустел, словно перед ударом гарпуна. Даже доски под ногами перестали шептать, будто прислушиваясь.
«Ловушка? — мелькнуло в голове. — Или просто старый пиратский обычай — каждое слово проверять на вшивость?»
Он медленно облизал клык, давая себе время. В гавани, где даже дети учились врать раньше, чем ходить, такая «простая» беседа могла оказаться смертельным экзаменом.
— А то! Шрам в виде петли, — Нильс провел пальцем по своей шее, — Хвастался, что его вешали, а верёвка порвалась. Но всегда прятал под шарфом.
— Живучая сволочь, — плюнул Марло.
— Зато протез не прячет, — Нильс звякнул монетой о гвоздь, имитируя серебряную кисть. — Потерял в бою с «Багровыми Тенями». Чудом выжил.
Нильс знал своего врага как старый шрам на запястье. Он впитывал слухи в портовых тавернах, вытягивал правду из пьяных матросов, покупал воспоминания у бывших соратников Даркстоуна.
«Знать врага — значит держать нож у его горла», — думал Нильс, прикидываясь простым грузчиком.
Каждая деталь, каждый факт — оружие в его игре. А лучший разведчик тот, кто помнит: доверие пиратов покупается не золотом, а правдоподобной ложью.
Новая должность открыла Нильсу уши порта.
Став вышибалой в «Последнем Глотке», он теперь: нюхал каждую кружку «Глаза Тайфуна» — разбавленный ром здесь карался отрубанием пальцев; швырял буянов за борт — прямо к рыбам-людоедам, специально подкормленным у свай; сливал ром особо болтливым — их языки развязывались быстрее морских узлов.
Именно так, притворяясь глупее, чем был, он подцепил золотую рыбку — слухи о Серпе Лунной Жницы.
Нильс выловил пьяные откровения из ромового угара:
— Когда багровая луна зацепится за мачту «Проклятой Девы» …
— Зури жаждет не просто крови — ей нужен капитан, что продал свою душу до последней капли…
— Когда море отступит перед Глазом Древнего… у Чёрного Алтаря, где тени кораблей танцуют на дне…
— Она использует Серп…
Нильс запомнил всё. Даже то, как матросы крестились ржавыми гвоздями, упоминая шаманку.
Теперь он знал — охота вышла на новый виток. А лучшая маскировка — это когда тебя считают туповатым вышибалой, способным лишь крушить черепа да нюхать ром.
Но испытания Нильса только начинались.
В порту, где каждый второй — шпион, а каждый первый — предатель, его внезапная удача не могла остаться незамеченной.
В тот роковой вечер «Последний Глоток» лопался по швам от нахлынувшей волны пиратской братии. Все четыре флота выбросили свое отребье под своды таверны.
«Багровые Тени» заполнили углы таверны, их алые банданы темнели от пота. От них несло гарью сожженных кораблей и порохом их знаменитых гарпун-пушек. Время от времени кто-то из них нервно почесывал шрамы от ритуальных клейм.
«Призрачный Прилив» расположились у самого входа. Их бледные лица, казалось, вот-вот растворятся в воздухе. Когда один из них смеялся, звук доносился будто из-под воды. На столе перед ними лежала карта с кляксами, напоминавшими призрачные острова.
«Стальные Медузы» громоздились у стойки, их китовые доспехи поскрипывали при каждом движении. Гном Грикк, сверкая медным глазом, что-то яростно чертил кинжалом на столе, оставляя борозды в дереве.
«Дети Хаоса» заняли самый тёмный угол. Шаманка Зури, украшенная костяными амулетами, медленно перебирала чёрные и белые камешки, время от времени бросая их в кружку с ромом. Жидкость в ней пузырилась кроваво-красным.
Даже «Костяной» Гектор покинул свое логово за стойкой. Его знаменитые татуировки — сцены кораблекрушений — оживали при свете медузьих фонарей, когда он разливал «Глаз Тайфуна» в черепа, украшенные серебряными обручами.
