как завораживало и согревало пламя в печи,
как горели в ней сосновые дрова.
Я помню, как уже под конец декабря шел по петляющей аллее,
ведущей к старому дому,
окаймленной с обеих сторон высокими соснами,
как-то странно склоняющихся над землей
и тянущих, то ли ко мне,
то ли через дорожку друг к другу
заиндевевшие ветви в какой-то немой мольбе,
и никогда – ни до, ни после того –
я не слышал, чтобы так скрипел и трещал лес:
казалось, деревья могут сломаться и упасть на меня своими лохматыми вершинами, –
и сквозь этот гул можно было расслышать стоны.
На подступах к месту моего пристанища, я увидел людей,
заполняющих фургон молоденькими, совсем еще юными соснами,
оставив десятка полтора из них, не поместившихся в транспорт,
лежать у обочины или просто воткнув их обратно в снег,
и так и уехавших.
В этот день я осознал, что лес – единый живой организм,
при этом единый не только с самим собой,
но и с ветром, дождем,
со мной и всеми его обитателями,
притихшими в момент скорби,
и во мне открылось что-то,
чего я раньше явно не ощущал.
Я вошел в дом, посмотрел на колотые поленья,
сел напротив печи и закрыл глаза.
Всю ночь в лесу стояла тишина,
она нависла над лесом и окутала его,
как окутывает утренний туман,
и даже луна – полная и бледно-золотая –
со свойственной ей молчаливой грустью смотрела вниз.
Не знаю, насколько вера в человека сильна,
не знаю, существует ли дьявол, подмывающий эти силы,
но в начале мая следующего года
из близлежащего поселка,
насчитывающем не более тридцати дворов,
пропала маленькая девочка.
Потом еще одна.
Первую обнаружили, спустя две недели, в лесу,
задушенной, без одежды,
с погрызенными конечностями.
Вторую девочку найти не удалось.
Жители поселка –
и без того дремучие и затравленные –
стали бояться и не доверять друг другу еще больше.
Полиция арестовала одну полусумасшедшую женщину
и двоих спивающихся мужиков, имевших судимости,
но ничего тем самым не добилась,
а один из родителей пропавшей,
неделю не выходил из дома,
беспрерывно пил,
а когда однажды ночью выбрался во двор,
облил бензином и поджог дом по соседству,
где одиноко жил замкнутый и неразговорчивый мужик-охотник,
который выскочил из избы с карабином в руках
и в негодовании выстрелил в поджигателя.
Пожар быстро перекинулся с одного двора на другой,
оттуда – на соседний дом – и так далее, до конца улицы.
Пожарная, скорая, а также два полицейских УАЗика приехали только утром.
Вся правая сторона единственной улицы поселка сгорела,
не пощадив ни одного двора.
Дым обволакивал руины
и уцелевшие строения,
было тяжело дышать,
поэтому жители удалились на безопасное расстояние,
откуда наблюдали за тем, как посадили в УАЗик охотника,
а следом за ним из обугленных дворов вывезли четыре тела,
и трудно было разобрать, оставался ли кто-нибудь из них жив.
В беспросветной бездне сырого погреба,
вырытом прямо в земле под старым бревенчатым домом,
под тяжеленным люком,
открывающим ведущую прямо во тьму лестницу,
была найдена вторая пропавшая девочка,
прикованная цепью за шею к деревянной балке;
рядом находилось жестяное ведро с водой,
пустая металлическая миска для кормления животных
и старая грязная плюшевая игрушка
в окоченевших объятиях девочки,
на которой не было одежды.
Она не дышала.
Ночью в лесу не разносились голоса птиц:
он словно замер и притих, не издавая ни звука,
лишь изредка оглашаясь скрипом вековых сосен,
устало клонившихся к земле под тяжестью долгих лет.
Не было ни дождя, ни ветра над неподвижным лесом
и, казалось, в нем, почерневшем, не осталось жизни.
И только бледно-желтая луна
со свойственной ей молчаливой грустью смотрела вниз.
ТУМАН НАД ПАРИЖЕМ
1229 год
I
Под низкими, едва освещенными, а оттого чрезвычайно давящими сводами душного подвала медленно тянулась согбенная, как бы от усталости, тень. Продвинувшись вдоль влажной каменной стены в сторону чахлого источника света, тень явила собой монаха святого отдела расследований еретической греховности Гийома Огюста де Лорне из ордена проповедников.
Следует отметить, что монах не спешил являть угловатые, словно резко и грубовато высеченные черты лица, а оттого обратил их к расползающемуся по сырой кладке пятну света, одарившего его неприятным запахом топленого сала.
Но он все же предпочел остановиться и вдыхать этот запах, оттягивая момент, когда его взору откроется картина, которую он не желал видеть, а тем более – принимать участие в порученном ему расследовании.
Представитель ордена смотрел на тени, дергающиеся за аурой света, тускло озарявшей влажные стены, и думал о том, как получилось, что он – человек, всем сердцем посвятивший свою жизнь святой вере, побуждаемый искренностью стремлений и чистотой помыслов, вынужден исполнять то, что этой вере и помыслам идет вразрез?
Он знал, что будет дальше и каким будет решение. Он ощущал надежду на него той, кто замерла, изо всех сил сдерживая дрожь дыхания, за его спиной, готовая беспрекословно подчиняться любым просьбам, любым указаниям. Он знал, что это не нужно ни вере, ни святости, ни ордену – никому вообще, и происходит лишь по прихоти и негласному распоряжению сеньора Франсуа де Канье.
Он все это знал, а также отчетливо понимал, что данное надлежит исполнить, а оттого вдыхал едкий дым, слышал дрожащее дыхание за спиной и сомнамбулически таращился на пляшущие на стене тени.
Гийом Огюст медленно повернулся. Лицо его было мрачным, фигура внушительной, но обессиленной. Он посмотрел на подвешенную за запястья выгнутых за спиной рук юную, едва ли встретившую четырнадцатую весну обнаженную девочку, от преданного положения взгляд которой был устремлен на грязные ступни, что еле касались мокрой земли, впитывавшей в себя влагу, стекавшую по внутренней стороне ее бедра.
Гийом с ненавистью бросил взгляд на осуществляющего пытки Якоба, стоявшего за ее спиной возле колеса дыбы, прекрасно зная, что ждет несчастную после того как представитель ордена закончит допрос и покинет подвал, оставляя этого неграмотного простолюдина наедине с обвиняемой, тем более учитывая, по какому делу проходит расследование.
Затем посмотрел на троих монахов, расположившихся за столом, изобилующем свечами, молча и с достоинством поприветствовал их легким кивком и остановился перед обвиняемой, которая, казалось, кланялась ему в ноги.
– Верно ли то, что ты, – обратился верховный монах к девочке, которая не могла ответить ему взглядом, – в течение шести месяцев находилась на службе у господина де Канье?
– Да, святой отец, – чуть слышно отозвался дрожащий, совсем юный голос.
– Действительно ли он принял тебя, дабы спасти твою семью от нищеты и помочь тебе получить хорошее место и жалованье?
– Да, святой отец, – с готовностью полностью сломленной воли пролепетала осуждаемая себе под ноги.
– Верно ли и то, что у тебя завелся черный кот, когда ты проживала в качестве прислуги в доме господина де Канье?
Гийом говорил монотонно, растянуто, как будто читал Псалтырь, а сам думал: "Боже, зачем все это?"
Ему хотелось поскорей закончить.
– Да.
– Является ли достоверным показание, что под видом кота скрывался некий демон, который приходил к тебе по ночам, соблазнял и вводил в блуд?
Девочка молчала.
Инквизитор подал знак, и Якоб, взявшись за деревянные рукояти, прокрутил их до полного оборота, отчего девочка вскрикнула что было сил и повисла в воздухе, сотрясаясь от ужаса и боли.
Якоб, прищурившись, смотрел на беспомощное, согнутое тело сзади.
Гийом Огюст небрежно двинул кистью – и девочка вновь ощутила мокрую почву под ногами, но так, что ей приходилось оставаться на цыпочках.
– Итак, правдиво ли утверждение, что под видом черного кота скрывался демон, который под покровом ночи развращал твою невинность, склоняя к любострастию? – повторил представитель ордена проповедников.
Он сделал несколько шагов вокруг подвешенной и добавил:
– Или ты хочешь сказать, что всеми почитаемый сеньор Франсуа де Канье, а также другие свидетели, включая тех, с кем ты служила в его доме, могут одновременно заблуждаться и показывают неверно? – расследующий выдержал короткую паузу, пристально глядя на склоненную перед ним нечистую взмокшую голову, похожую на засаленные свечи.
– Может быть, по-твоему выходит, что все эти уважаемые люди намеренно лгут?
И без того дрожащую обвиняемую затрясло. Она пыталась сдерживать слезы, отчего ее тело содрогалось еще сильнее.
– Кажется, это верный признак одержимости, – заметил монах, обращая свои слова в сторону сидящих за столом судей, двое из которых обменялись взглядами, понимающе кивнули и повернулись к третьему, ведущему запись процесса в неярком свете нескольких различных по высоте свечей.
– Я повторю вопрос: ты хочешь сказать, что благородный сеньор де Канье, твой благодетель, может говорить неправду, свидетельствуя против тебя, дитя мое?
– Нет, – умоляюще прошептала подвергаемая допросу.
– Прошу тебя, повтори.
– Нет.
– Нам также известно из предварительного слушания, что ты втайне исповедовала катарскую ересь, знаешь имя совратившего тебя демона и название ритуала, который вы вместе посещали по ночам, участвуя в богопротивных обрядах, бесчинствах и оргиях. Так ли это?
Девочка едва шевелила пересохшими губами:
– Да.
– Как его имя?
– Вельзевул.
– Что это было за место для ночных собраний?
– Шаббат.
Двое судей озабоченно переглянулись. Третий оторвался от записи процесса и поднял голову. Огоньки свечей заволновались.
– Она что, еврейка? – удивленно спросил первый.
Второй повел плечами и вопросительно посмотрел на Гийома Огюста, на что тот, устало вздохнув, переспросил обвиняемую:
– Шабаш? Ведь ты имела в виду именно это, дитя мое?
Дитя испуганно закивало головой.
– Посещала шабаш, – утвердительно повел он дальше, продолжая ходить вокруг обвиняемой, – где зачла во чреве своем нечестивое дитя.
Подвешенная молчала и тряслась, испытывая невыносимую боль.
– Не забывай! – разразился голос, звонко заполняя подвал и разбиваясь о стены так, что согнутое пополам обнаженное тело дернулось и на мгновение застыло, – что ты несешь ответ перед Господом единосущным в лице проповедников святой веры, исполняющих волю Его! Не смей лгать нам, как не смогла бы лгать на Страшном суде!
Высокая тень нависла над измученной, преклоненной детской фигурой, а затем спокойно продолжила:
– Или ты хочешь, чтобы завтра в этом подвале оказались твои мать и отец?
– Нет! – простонала девочка, не чувствуя своих рук.
– Тогда скажи правду. Ты беременна? Беременна нечестивым младенцем?
– Да... – сознание допрашиваемой помутилось. Ей показалось, что подвал обрушился на нее вместе с всепоглощающей тенью инквизитора.
II
Как бы не хотелось, но расследование требовало визита в дом обвиняемой, свидетельства ее родителей и соседей.
Благо дом находился в ближайшем предместье Парижа, и поездка не отняла много времени.
Допрос преимущественно проводили двое из присутствовавших на суде монахов, и среди прочего получили от некой Луизы, проживающей по соседству, свидетельства о том, что девочка действительно часто гладила и носила в дом некоего черного кота – притом всегда втайне от окружающих;
иногда куда-то пропадала по ночам, а вместе с ней, очевидно, пропадал и кот;
и что как-то, – кажется, в канун первого мая, – она зарезала черного петуха, и что крови было так много, что бедная Луиза до смерти перепугалась и потом без памяти молилась господу всю ночь, до самого утра.
Малолетняя дочь Луизы показала, что видела этого кота, что он наведывался в гости к соседской девочке, обвиняемой в греховных и богопротивных связях, а однажды забрался к ней в кладовку и насбивал масла.
Родители же были так напуганы, что не смогли ничего ни подтвердить, ни отрицать, и только уверяли, что ничего не знали о том, что случилось с их дочерью во время проживания в доме сеньора.
На обратном пути Гийом Огюст расстался со своими спутниками, а сам отправился к Парижскому собору. Ему было над чем подумать. Ему до сих пор было тошно.
Он шел, свернув с моста на вытоптанную прихожанами, мастеровыми и повозками дорогу, наблюдая, как по левую руку оседают и проваливаются дома, и как расступаются деревья, бросая свои потемневшие кроны в канал Сены – справа, открывая перед ним словно заслоняющее собой все пространство до самого небесного свода величественное строение, поражающее взор грандиозностью и сдержанным великолепием, ощущением непосредственной близости к богу и его промыслу в глазах смотрящего.
Он остановился у центрального фасада, под аркой Страшного суда, и с изумлением следил за тем, как люди ведут там совершенно рутинные работы: поднимают скульптуры, помещают их в ниши, углубляют стрельчатые своды, выкраивают орнамент.
Не верилось, что это не Господь, а люди могут создавать такую красоту.
Поражало мысль, как в этом мире все сочетается: этот вселяющий умиротворение и возвышенные помыслы торжественный собор, возведенный во славу божию, и тот кровавый поход, в котором он участвовал будучи нищим крестьянином, впервые сбежавшим из своей деревни с мечтой о служении и попавший на эту дикую вакханалию, устроенную Великим понтификом, благодаря которому он, Гийом, будучи безродным простолюдином, стал одним из главенствующих монахов ордена проповедников, устраивающих инквизиционные суды во имя той же веры.
Он не мог забыть тех чудовищных по своей жестокости и масштабам зверств, что творили несущие крест в Лангедок рыцари и солдаты. Он не мог забыть опустошенный и разграбленный Безье, где крестоносцы вырезали спрятавшихся в церквях жителей, не разбирая ни возраста, ни пола. Он стоял, смотрел на портал Страшного суда и вспоминал остервенелых наемников, которые вытаскивали из дома на улицу семью, где поставленному на колени отцу отрезали голову – не отрубили, а именно отрезали, заливая все вокруг кровью, а мать с маленьким сыном связали вместе и бросили в колодец, называя это катарским крещением; совсем юную дочь привязали за руки к лежащему на земле колесу от повозки, как распятую, по очереди ее насиловали, а затем, прижав к земле раздвинутые ноги, проткнули пикой, стараясь сделать так, чтобы та вышла через рот...
Картины кровавых безумств человеческих стали сливаться с порталом и перенесли его в подвал, где завтра он сам выступит в роли судьи и палача для еще одной ни в чем не повинной жертвы человеческой похоти и бездушия.
Но разве он этого хотел, когда посвящал свою жизнь служению истинной вере Христовой?
И разве он, Гийом Огюст де Лорне, в силах что-либо изменить?
Конечно, он может отказаться от вынесения приговора и не найти убедительными доказательства, собранные обвинением и им же самим. В его власти даже освободить заключенную.
Но неужели он, монах святого отдела расследований еретической греховности, не должен быть благодарен своему покровителю, сеньору Франсуа де Канье? Неужели же он хочет потерять все, к чему шел такою трудною дорогой, и вернуться ни с чем обратно в грязную полуголодную деревню или оказаться на месте этой девочки?
Глядя на эти терзания с балюстрады галереи над западным фасадом погруженного в молчание собора, наблюдая, как чуть тронутые
как горели в ней сосновые дрова.
Я помню, как уже под конец декабря шел по петляющей аллее,
ведущей к старому дому,
окаймленной с обеих сторон высокими соснами,
как-то странно склоняющихся над землей
и тянущих, то ли ко мне,
то ли через дорожку друг к другу
заиндевевшие ветви в какой-то немой мольбе,
и никогда – ни до, ни после того –
я не слышал, чтобы так скрипел и трещал лес:
казалось, деревья могут сломаться и упасть на меня своими лохматыми вершинами, –
и сквозь этот гул можно было расслышать стоны.
На подступах к месту моего пристанища, я увидел людей,
заполняющих фургон молоденькими, совсем еще юными соснами,
оставив десятка полтора из них, не поместившихся в транспорт,
лежать у обочины или просто воткнув их обратно в снег,
и так и уехавших.
В этот день я осознал, что лес – единый живой организм,
при этом единый не только с самим собой,
но и с ветром, дождем,
со мной и всеми его обитателями,
притихшими в момент скорби,
и во мне открылось что-то,
чего я раньше явно не ощущал.
Я вошел в дом, посмотрел на колотые поленья,
сел напротив печи и закрыл глаза.
Всю ночь в лесу стояла тишина,
она нависла над лесом и окутала его,
как окутывает утренний туман,
и даже луна – полная и бледно-золотая –
со свойственной ей молчаливой грустью смотрела вниз.
Не знаю, насколько вера в человека сильна,
не знаю, существует ли дьявол, подмывающий эти силы,
но в начале мая следующего года
из близлежащего поселка,
насчитывающем не более тридцати дворов,
пропала маленькая девочка.
Потом еще одна.
Первую обнаружили, спустя две недели, в лесу,
задушенной, без одежды,
с погрызенными конечностями.
Вторую девочку найти не удалось.
Жители поселка –
и без того дремучие и затравленные –
стали бояться и не доверять друг другу еще больше.
Полиция арестовала одну полусумасшедшую женщину
и двоих спивающихся мужиков, имевших судимости,
но ничего тем самым не добилась,
а один из родителей пропавшей,
неделю не выходил из дома,
беспрерывно пил,
а когда однажды ночью выбрался во двор,
облил бензином и поджог дом по соседству,
где одиноко жил замкнутый и неразговорчивый мужик-охотник,
который выскочил из избы с карабином в руках
и в негодовании выстрелил в поджигателя.
Пожар быстро перекинулся с одного двора на другой,
оттуда – на соседний дом – и так далее, до конца улицы.
Пожарная, скорая, а также два полицейских УАЗика приехали только утром.
Вся правая сторона единственной улицы поселка сгорела,
не пощадив ни одного двора.
Дым обволакивал руины
и уцелевшие строения,
было тяжело дышать,
поэтому жители удалились на безопасное расстояние,
откуда наблюдали за тем, как посадили в УАЗик охотника,
а следом за ним из обугленных дворов вывезли четыре тела,
и трудно было разобрать, оставался ли кто-нибудь из них жив.
В беспросветной бездне сырого погреба,
вырытом прямо в земле под старым бревенчатым домом,
под тяжеленным люком,
открывающим ведущую прямо во тьму лестницу,
была найдена вторая пропавшая девочка,
прикованная цепью за шею к деревянной балке;
рядом находилось жестяное ведро с водой,
пустая металлическая миска для кормления животных
и старая грязная плюшевая игрушка
в окоченевших объятиях девочки,
на которой не было одежды.
Она не дышала.
Ночью в лесу не разносились голоса птиц:
он словно замер и притих, не издавая ни звука,
лишь изредка оглашаясь скрипом вековых сосен,
устало клонившихся к земле под тяжестью долгих лет.
Не было ни дождя, ни ветра над неподвижным лесом
и, казалось, в нем, почерневшем, не осталось жизни.
И только бледно-желтая луна
со свойственной ей молчаливой грустью смотрела вниз.
ТУМАН НАД ПАРИЖЕМ
1229 год
I
Под низкими, едва освещенными, а оттого чрезвычайно давящими сводами душного подвала медленно тянулась согбенная, как бы от усталости, тень. Продвинувшись вдоль влажной каменной стены в сторону чахлого источника света, тень явила собой монаха святого отдела расследований еретической греховности Гийома Огюста де Лорне из ордена проповедников.
Следует отметить, что монах не спешил являть угловатые, словно резко и грубовато высеченные черты лица, а оттого обратил их к расползающемуся по сырой кладке пятну света, одарившего его неприятным запахом топленого сала.
Но он все же предпочел остановиться и вдыхать этот запах, оттягивая момент, когда его взору откроется картина, которую он не желал видеть, а тем более – принимать участие в порученном ему расследовании.
Представитель ордена смотрел на тени, дергающиеся за аурой света, тускло озарявшей влажные стены, и думал о том, как получилось, что он – человек, всем сердцем посвятивший свою жизнь святой вере, побуждаемый искренностью стремлений и чистотой помыслов, вынужден исполнять то, что этой вере и помыслам идет вразрез?
Он знал, что будет дальше и каким будет решение. Он ощущал надежду на него той, кто замерла, изо всех сил сдерживая дрожь дыхания, за его спиной, готовая беспрекословно подчиняться любым просьбам, любым указаниям. Он знал, что это не нужно ни вере, ни святости, ни ордену – никому вообще, и происходит лишь по прихоти и негласному распоряжению сеньора Франсуа де Канье.
Он все это знал, а также отчетливо понимал, что данное надлежит исполнить, а оттого вдыхал едкий дым, слышал дрожащее дыхание за спиной и сомнамбулически таращился на пляшущие на стене тени.
Гийом Огюст медленно повернулся. Лицо его было мрачным, фигура внушительной, но обессиленной. Он посмотрел на подвешенную за запястья выгнутых за спиной рук юную, едва ли встретившую четырнадцатую весну обнаженную девочку, от преданного положения взгляд которой был устремлен на грязные ступни, что еле касались мокрой земли, впитывавшей в себя влагу, стекавшую по внутренней стороне ее бедра.
Гийом с ненавистью бросил взгляд на осуществляющего пытки Якоба, стоявшего за ее спиной возле колеса дыбы, прекрасно зная, что ждет несчастную после того как представитель ордена закончит допрос и покинет подвал, оставляя этого неграмотного простолюдина наедине с обвиняемой, тем более учитывая, по какому делу проходит расследование.
Затем посмотрел на троих монахов, расположившихся за столом, изобилующем свечами, молча и с достоинством поприветствовал их легким кивком и остановился перед обвиняемой, которая, казалось, кланялась ему в ноги.
– Верно ли то, что ты, – обратился верховный монах к девочке, которая не могла ответить ему взглядом, – в течение шести месяцев находилась на службе у господина де Канье?
– Да, святой отец, – чуть слышно отозвался дрожащий, совсем юный голос.
– Действительно ли он принял тебя, дабы спасти твою семью от нищеты и помочь тебе получить хорошее место и жалованье?
– Да, святой отец, – с готовностью полностью сломленной воли пролепетала осуждаемая себе под ноги.
– Верно ли и то, что у тебя завелся черный кот, когда ты проживала в качестве прислуги в доме господина де Канье?
Гийом говорил монотонно, растянуто, как будто читал Псалтырь, а сам думал: "Боже, зачем все это?"
Ему хотелось поскорей закончить.
– Да.
– Является ли достоверным показание, что под видом кота скрывался некий демон, который приходил к тебе по ночам, соблазнял и вводил в блуд?
Девочка молчала.
Инквизитор подал знак, и Якоб, взявшись за деревянные рукояти, прокрутил их до полного оборота, отчего девочка вскрикнула что было сил и повисла в воздухе, сотрясаясь от ужаса и боли.
Якоб, прищурившись, смотрел на беспомощное, согнутое тело сзади.
Гийом Огюст небрежно двинул кистью – и девочка вновь ощутила мокрую почву под ногами, но так, что ей приходилось оставаться на цыпочках.
– Итак, правдиво ли утверждение, что под видом черного кота скрывался демон, который под покровом ночи развращал твою невинность, склоняя к любострастию? – повторил представитель ордена проповедников.
Он сделал несколько шагов вокруг подвешенной и добавил:
– Или ты хочешь сказать, что всеми почитаемый сеньор Франсуа де Канье, а также другие свидетели, включая тех, с кем ты служила в его доме, могут одновременно заблуждаться и показывают неверно? – расследующий выдержал короткую паузу, пристально глядя на склоненную перед ним нечистую взмокшую голову, похожую на засаленные свечи.
– Может быть, по-твоему выходит, что все эти уважаемые люди намеренно лгут?
И без того дрожащую обвиняемую затрясло. Она пыталась сдерживать слезы, отчего ее тело содрогалось еще сильнее.
– Кажется, это верный признак одержимости, – заметил монах, обращая свои слова в сторону сидящих за столом судей, двое из которых обменялись взглядами, понимающе кивнули и повернулись к третьему, ведущему запись процесса в неярком свете нескольких различных по высоте свечей.
– Я повторю вопрос: ты хочешь сказать, что благородный сеньор де Канье, твой благодетель, может говорить неправду, свидетельствуя против тебя, дитя мое?
– Нет, – умоляюще прошептала подвергаемая допросу.
– Прошу тебя, повтори.
– Нет.
– Нам также известно из предварительного слушания, что ты втайне исповедовала катарскую ересь, знаешь имя совратившего тебя демона и название ритуала, который вы вместе посещали по ночам, участвуя в богопротивных обрядах, бесчинствах и оргиях. Так ли это?
Девочка едва шевелила пересохшими губами:
– Да.
– Как его имя?
– Вельзевул.
– Что это было за место для ночных собраний?
– Шаббат.
Двое судей озабоченно переглянулись. Третий оторвался от записи процесса и поднял голову. Огоньки свечей заволновались.
– Она что, еврейка? – удивленно спросил первый.
Второй повел плечами и вопросительно посмотрел на Гийома Огюста, на что тот, устало вздохнув, переспросил обвиняемую:
– Шабаш? Ведь ты имела в виду именно это, дитя мое?
Дитя испуганно закивало головой.
– Посещала шабаш, – утвердительно повел он дальше, продолжая ходить вокруг обвиняемой, – где зачла во чреве своем нечестивое дитя.
Подвешенная молчала и тряслась, испытывая невыносимую боль.
– Не забывай! – разразился голос, звонко заполняя подвал и разбиваясь о стены так, что согнутое пополам обнаженное тело дернулось и на мгновение застыло, – что ты несешь ответ перед Господом единосущным в лице проповедников святой веры, исполняющих волю Его! Не смей лгать нам, как не смогла бы лгать на Страшном суде!
Высокая тень нависла над измученной, преклоненной детской фигурой, а затем спокойно продолжила:
– Или ты хочешь, чтобы завтра в этом подвале оказались твои мать и отец?
– Нет! – простонала девочка, не чувствуя своих рук.
– Тогда скажи правду. Ты беременна? Беременна нечестивым младенцем?
– Да... – сознание допрашиваемой помутилось. Ей показалось, что подвал обрушился на нее вместе с всепоглощающей тенью инквизитора.
II
Как бы не хотелось, но расследование требовало визита в дом обвиняемой, свидетельства ее родителей и соседей.
Благо дом находился в ближайшем предместье Парижа, и поездка не отняла много времени.
Допрос преимущественно проводили двое из присутствовавших на суде монахов, и среди прочего получили от некой Луизы, проживающей по соседству, свидетельства о том, что девочка действительно часто гладила и носила в дом некоего черного кота – притом всегда втайне от окружающих;
иногда куда-то пропадала по ночам, а вместе с ней, очевидно, пропадал и кот;
и что как-то, – кажется, в канун первого мая, – она зарезала черного петуха, и что крови было так много, что бедная Луиза до смерти перепугалась и потом без памяти молилась господу всю ночь, до самого утра.
Малолетняя дочь Луизы показала, что видела этого кота, что он наведывался в гости к соседской девочке, обвиняемой в греховных и богопротивных связях, а однажды забрался к ней в кладовку и насбивал масла.
Родители же были так напуганы, что не смогли ничего ни подтвердить, ни отрицать, и только уверяли, что ничего не знали о том, что случилось с их дочерью во время проживания в доме сеньора.
На обратном пути Гийом Огюст расстался со своими спутниками, а сам отправился к Парижскому собору. Ему было над чем подумать. Ему до сих пор было тошно.
Он шел, свернув с моста на вытоптанную прихожанами, мастеровыми и повозками дорогу, наблюдая, как по левую руку оседают и проваливаются дома, и как расступаются деревья, бросая свои потемневшие кроны в канал Сены – справа, открывая перед ним словно заслоняющее собой все пространство до самого небесного свода величественное строение, поражающее взор грандиозностью и сдержанным великолепием, ощущением непосредственной близости к богу и его промыслу в глазах смотрящего.
Он остановился у центрального фасада, под аркой Страшного суда, и с изумлением следил за тем, как люди ведут там совершенно рутинные работы: поднимают скульптуры, помещают их в ниши, углубляют стрельчатые своды, выкраивают орнамент.
Не верилось, что это не Господь, а люди могут создавать такую красоту.
Поражало мысль, как в этом мире все сочетается: этот вселяющий умиротворение и возвышенные помыслы торжественный собор, возведенный во славу божию, и тот кровавый поход, в котором он участвовал будучи нищим крестьянином, впервые сбежавшим из своей деревни с мечтой о служении и попавший на эту дикую вакханалию, устроенную Великим понтификом, благодаря которому он, Гийом, будучи безродным простолюдином, стал одним из главенствующих монахов ордена проповедников, устраивающих инквизиционные суды во имя той же веры.
Он не мог забыть тех чудовищных по своей жестокости и масштабам зверств, что творили несущие крест в Лангедок рыцари и солдаты. Он не мог забыть опустошенный и разграбленный Безье, где крестоносцы вырезали спрятавшихся в церквях жителей, не разбирая ни возраста, ни пола. Он стоял, смотрел на портал Страшного суда и вспоминал остервенелых наемников, которые вытаскивали из дома на улицу семью, где поставленному на колени отцу отрезали голову – не отрубили, а именно отрезали, заливая все вокруг кровью, а мать с маленьким сыном связали вместе и бросили в колодец, называя это катарским крещением; совсем юную дочь привязали за руки к лежащему на земле колесу от повозки, как распятую, по очереди ее насиловали, а затем, прижав к земле раздвинутые ноги, проткнули пикой, стараясь сделать так, чтобы та вышла через рот...
Картины кровавых безумств человеческих стали сливаться с порталом и перенесли его в подвал, где завтра он сам выступит в роли судьи и палача для еще одной ни в чем не повинной жертвы человеческой похоти и бездушия.
Но разве он этого хотел, когда посвящал свою жизнь служению истинной вере Христовой?
И разве он, Гийом Огюст де Лорне, в силах что-либо изменить?
Конечно, он может отказаться от вынесения приговора и не найти убедительными доказательства, собранные обвинением и им же самим. В его власти даже освободить заключенную.
Но неужели он, монах святого отдела расследований еретической греховности, не должен быть благодарен своему покровителю, сеньору Франсуа де Канье? Неужели же он хочет потерять все, к чему шел такою трудною дорогой, и вернуться ни с чем обратно в грязную полуголодную деревню или оказаться на месте этой девочки?
Глядя на эти терзания с балюстрады галереи над западным фасадом погруженного в молчание собора, наблюдая, как чуть тронутые
