– Потому что Господь любит каждого человека и ненавидит зло, человеком творимое. И мы также призваны не смешивать зло с человеком, но разделять: зло – ненавидеть, а человека в рабстве у зла – любить и спасать этой любовью.
– Как ты спас Настеньку… – прошептал я.
– Верно, Андрей!
Питирим откинулся на сидении, запрокинул голову, закрыл глаза и со вздохом сказал:
– О, Андрей, если бы ты знал, как я хочу встретить того самого человека, который напал на меня в парке! Я всё время помню ту минуту, когда в его глазах угас холод, и они потеплели… хотя бы на миг… Андрей, он – живой, его ещё окончательно не убило зло! И, хотя в следующий миг он поступил жестоко, я всё время храню его образ в сердце таким, каким запомнил его в ту минуту, и молюсь о нём. Я полюбил проблеск света на его прекрасном лице и умоляю Бога о возможности встречи. Мне очень нужно встретиться с ним, чтобы поговорить. Он в большой беде!
Я вспомнил ожоги на теле Питирима и содрогнулся.
– По-моему, в большой беде – ты, – сказал я. – Прости меня, но я не могу принять то, о чём ты мне говоришь.
– Это нормально, Андрей. Такая сила любви – не человеческая, это Христос во мне так любит его. Без Него мы не можем делать ничего. Без Него мы – ничто!
– Вот и я… ничто, – согласился я. – Но я знаю, что хочу большего.
– Он даст это тебе! – с силой сказал Питирим.
– Да будет так! – воскликнул я.
Я погрузился в молчание. Мне было о чём подумать. На сердце были слёзы: я оплакивал свою никчёмную пустую жизнь.
Впереди чуть более густой синевой на фоне неба проявлялись горы. По мере того, как мы к ним приближались, горы приобретали всё более чёткие очертания. Дорога привела нас к деревне Трёхгорка, которая приютилась у подножия горы. Не въезжая в деревню, мы покинули внедорожник, и, стараясь держаться подальше от крайних домов, пошли искать дорогу. Между деревней и горой протекал быстрый ручей, через который был проложен деревянный, шаткий мост. Далее от моста дорога поднималась вверх, где она раздваивалась: одна уходила круто вверх, другая, более пологая, петляла, направляясь на север. Я сверился с навигатором. Похоже, нужной нам дорогой как раз была та, которая круто шла вверх. Питирим со мной согласился. Мы вернулись к внедорожнику.
– Полагаю, нам нужно поплотнее поесть, – как-то странно сказал Питирим. – Возможно, нам не скоро получится поесть снова.
– Если ты так полагаешь, я не против! – со смехом сказал я.
Я достал наши припасы, согрел чаю, разложил по тарелкам и приготовился к молитве. Питирим сидел на бампере багажника, держал в руках тарелку и молчал. Я занервничал.
– Что-то случилось, Питирим?
– Андрей, – он поднял глаза, и я провалился в их глубину. – Я хочу что-то сказать тебе…
Он говорил так, что я не узнавал его голоса. Мне стало страшно. В его глазах была такая бездна, что мне казалось: со мной говорит… со мной говорит сам Господь…
– Андрей, – звучал голос во мне. – Если ты продолжишь свой путь, ты уже не сможешь войти в свою прежнюю жизнь. Ты не вернёшься на работу. Возможно, ты не сможешь больше увидеть своих знакомых. Я не вправе умолчать об этом, не вправе тебя об этом не предупредить. Ты ещё можешь оставить мне тёплую одежду и еду и позволить мне идти дальше, а самому вернуться. Возможно, тебя найдут, и тебе придётся ответить за эти дни, проведённые со мной в пути, но с тобой не будут вести себя жестоко: ты – не христианин. После некоторых неудобств и допросов ты сможешь вернуться к обычной жизни. Если захочешь, то сможешь всё забыть. Сейчас есть для этого специальные средства… Если же ты пойдёшь дальше со мной – твоя жизнь изменится навсегда. Ты разделишь судьбу гонимого Божьего народа, а его ждут лишения, или пытки, или смерть. Ты много и так для меня сделал, брат Андрей… Ты в полном праве со спокойной совестью возвращаться домой. Подумай, пожалуйста... Подумай, брат Андрей.
Я подумал. Ещё раз подумал. И ещё раз подумал. Потом сказал:
– Питирим… Как ты не понял, что для меня будильник в восемь утра – это и есть пытки и смерть!! – Я с такой силой треснул ладонью по борту внедорожника, что отбил её. – Ты что, предлагаешь мне выбор между христианством и будильником?! О, нет, Питирим! Выбора у меня никакого нет! Я иду с тобой и только с тобой! Как ты не понимаешь?! Я не хочу возвращаться в мир, в котором нет смысла и любви! Я не знаю, смогу ли я вынести пытки – ещё никогда не пробовал – но знаю: как только я тебя отпущу, как только ты скроешься с глаз, поднимаясь вверх по этой тропе, я сойду с ума от горечи потери и одиночества! Я люблю тебя, Питирим! Я люблю Христа, который в тебе! Я рядом с вами обоими живой, и не хочу умереть снова, ведь я только начал по-настоящему жить!
Я задохнулся и закрыл глаза, чтобы удержать слёзы горечи. Питирим встал и обнял меня так крепко, как никто и никогда ещё не обнимал меня. Меня охватило крылом спокойствия и мира.
– Благодарю тебя, брат Андрей… – прошептал Питирим. – Я тоже тебя очень сильно люблю. И не хочу потерять тебя…
Он взял меня за плечи, отодвинул и посмотрел, как будто любуясь. Потом взял мою тарелку и протянул её мне.
– Ешь! Да благословит Господь нашу трапезу!
Я взял тарелку, а из глаз прямо в неё полились слёзы. Я второй раз в жизни плакал. Нельзя же вот так вот с живым человеком!
Мы уселись рядышком на бампере багажника и молча поели. Когда в моей тарелке еда заканчивалась, Питирим подкладывал ещё.
– Ты ешь, ешь, – приговаривал он.
И я ел, и ел. Когда мы попили из термоса чайку, Питирим коротко помолился после окончания трапезы. Я залил топлива в бак по полной, чтобы в горах не пришлось заправляться. Мы примерили лыжные комбинезоны. Они оказались просто удивительными. Мало того, что они усаживались по фигуре, так они ещё во время удара уплотнялись, что должно было лыжника предохранить от ушибов и повреждений. В них была масса скрытых карманов. Да и сами по себе они были красивыми: яркие, с косыми геометрическими вставками из ткани с люминесцентным орнаментом для ночной идентификации и отражателями – для дневной. В них мы с Питиримом напоминали астронавтов.
– Замечательные костюмы, – подтвердил Питирим, разглядывая свои руки в сенсорных перчатках. Благодарим брата Ефрема за них!
С каким же упоением я садился в этом замечательном костюме за руль такого внедорожника! А в Питириме ничего не изменилось. Он одинаково чувствовал себя и в своём верховике, и в этом фантастическом костюме. Но он не забыл свой бэкбэг: пристегнул его на животе как поясную сумку.
Мы тронулись в путь. Подъехали к ручью и вброд по самый бампер пересекли его и поползли медленно вверх. Внедорожник шуршал шинами по осыпающимся камням, цепко и уверенно двигался вверх. Мы преодолели каменистый подъём и въехали в сосновый лес, который рос по всему склону. Дорога хорошо угадывалась. Нельзя было сказать, что она плохая. Наклон немного стал увеличиваться, дорога начала петлять, превращаясь в серпантин. Мы спокойно и равномерно двигались к перевалу, который иногда белел в просветах скал искрящимся светом на фоне хмурого неба.
К вечеру Александр впал в состояние апатии и беспамятства. Он лежал на полу с раскрытыми глазами и не мог пошевелиться. Никто не решался войти, все боялись смутить его. Наконец, Савватий, помолившись, перекрестился, осторожно открыл дверь и сказал:
– Наставник… мы хотели бы послужить всенощную. Просим тебя к нам присоединиться.
Савватия растревожило, что Александр не ответил, за столом его не было. Он обернулся на братьев, вошёл в гостиную и увидел Александра, лежащим на ковре. Он быстро обошёл обеденный стол, склонился над Александром и потряс его за плечо.
– Наставник?..
Александр смотрел в одну точку и тяжело дышал. Савватий потряс его снова, но тот никак не реагировал.
– Мой Господь… – с ужасом воскликнул Савватий и начал его трясти что есть мочи. – Отец Александр!!!
Он тряс его до тех пор, пока Александр не вздохнул и не повернулся лицом к нему.
– Любимый отец Александр, – повторил Савватий, севшим от волнения голосом, – мы собрались помолиться… просим тебя предстоять на молитве…
– Молиться? – со странной интонацией переспросил Александр. – Мне пока нельзя молиться… Сначала нужно кое-что сделать…
Он встал и, немного шатаясь, на ходу срывая с себя одежду, пошёл в ванную, включил воду и встал под душ. Он собирал осколки души, нащупывал себя. Горячая вода разогрела застывшую от боли и отчаяния кровь, а холодная – остудила голову. Он обернулся полотенцем и вышел из душа, прошёл мимо притихших братьев, взял свой бэгбэк, достал оттуда пистолет и магазины к нему, взял чехол с винтовкой и отнёс в гостиную. Там он разложил всё на обеденном столе, достал из чехла винтовку и начал разбирать её. Когда он поднял глаза, то увидел, что в распашных дверях стоят Савватий, Максим, Серафим и многозначительно смотрят на него.
– Что ты делаешь, Наставник? – напряжённо спросил Савватий.
Александр опустил глаза и продолжил своё дело.
– В прошлый раз заметил, что магазины тяжело вытаскиваются. Надо осмотреть замок, возможно, нужно смазать.
– Пистолет тоже не в порядке? Он-то тебе зачем?
– Пистолет? Пистолет нужно зарядить…
Он взял пистолет, отодвинул затвор и с мягким металлическим лязгом спустил его.
– Тебе принести одежду? – смягчился Савватий.
– Одежду? – Александр снова как будто выпал из своих мыслей. – Нет, не надо. Я сам.
– Наставник… может быть, ты займешься оружием после молитвы? – осторожно спросил Максим.
Взгляд Александра омрачился. Он поднял на него глаза и сказал:
– Как же я предстану перед Богом, неготовым выполнить Его волю? После последней операции плохо работает сброс магазина… А Господь сказал: «Будьте совершенны, как Я совершенен», но я… я не могу представить Ему себя, как совершенное оружие!
Максим дал знак, и братья вернулись в спальню.
– Дело плохо, – сказал Максим. – Не свихнулся ли он?
– Без паники, – произнёс Серафим. – Мы слишком хорошо знаем Наставника и его сильный дух. Он справится. Подождём.
Действительно, через час с небольшим Александр вышел, облачившись в свежее бельё, поверх которого надел свою священническую чёрную рясу, и простым голосом сказал:
– Братья! Простите, что пришлось меня ждать. Приступим к молитве! Так хорошо, что впервые за столько времени мы можем помолиться спокойно и от души. Восстанем же!
Он воздел руки перед образом Спасителя. Братья тихо запели сначала в унисон, затем разошлись в многоголосье, и каждый чувствовал, как сердце его разгорается от этого пения. Омертвевшее сердце Александра размягчалось, оно снова начало жарко биться.
Он вёл богослужение неспешно, как будто его жизнь окончится, когда закончится оно. На последних словах молитвы он медленно закрыл молитвослов, последний раз поднял глаза на лик Спасителя и опустил голову. Братья за его спиной стояли и молчали, не решаясь прервать молитвенную тишину. Наконец, отец Александр обернулся, обвёл всех глазами и сказал:
– Братья мои дорогие… Воистину, нет большего единства между нами, как единство с Господом во время молитвы. Мы привыкли к мысли, что наша жизнь в любой момент может оборваться и научились ценить каждый миг, держа сердце с Господом, а ум во аде. Я не знаю, сколько Господь ещё даст нам времени. Вот, сегодня Он мне подарил ещё один день. Если бы не вы, то сегодняшней молитвы не было бы. Помня о близости смерти, я не хочу уйти ко Господу с грузом непрощения на душе и поэтому… – Александр встал перед ними на колени, – я прошу прощения у всех вас, если кого-то обидел словом или делом… если вовремя не сказал слова утешения… если кого-то не смог понять… если не был добрым пастырем и применил духовное насилие…
– Наставник! – Максим упал рядом на колени. – Прости и меня. Сколько же ты намучился со мной и с моим характером! Сколько же я причинил тебе неприятностей! Сколько ты краснел из-за меня перед владыкой!
– Господь простит, и я прощаю тебя, – сказал Александр, обнял его и медленно троекратно поцеловал.
Рядом на колени тихо опустился Серафим.
– И меня прости, Наставник. Мне всегда не хватало твоего благородства. Часто я бываю непослушным тебе и Господу. Прости за неуместный юмор, в тот момент, когда ты нуждаешься в поддержке.
Губы Александра дрогнули, он улыбнулся и обнял и Серафима, поцеловал его трижды и сказал:
– Господь простит, а я не в обиде. Я люблю твой юмор. Напротив, он поддерживает меня.
Между Максимом и Серафимом опустился на колени Савватий.
– Наставник… и ты меня прости…
– Тебя-то за что, брат Савватий?
– Наставник… ты – сильный духом человек, а я… Я позволил себе разуверится в этом... Отныне я вижу, что ты сам сможешь справиться со всем, и тебе по плечу любая духовная задача.
Александр притянул его к себе и также поцеловал троекратно, и крепко сжал в объятиях, а их обняли Серафим и Максим.
Александр выпустил из объятий Савватия и вынул из кармана рясы мешочек.
– Смотрите….
Серафим радостно посмотрел на него и воскликнул:
– Отец Александр, откуда это у тебя?
– Владыка передал нам эти святые дары, чтобы мы могли причаститься, если нам станет тяжело. Я считаю, время пришло, – он обвёл всех торжественным взглядом. – Братья! Если мы только что совершили таинство исповеди, то причастимся же Телу и Крови Христовой!
Отец Александр поднялся, братья же остались коленопреклонёнными. Они не скрывали радости. Серафим зажал намокшие глаза рукой, Максим радостно и широкораспахнуто смотрел на Александра и светло улыбался, а Савватий, закрыв глаза, опустил голову, ушёл в глубокую сердечную молитву.
Александр вознёс благодарение простыми и столь знакомыми каждому духоносными словами, вспоминая Тайную вечерю, сам вкусил дары и, раздав братьям, поблагодарил Бога за Жертву Христову и священную трапезу.
Братья запели. Сердца наполнились такой радостью, что они никак не могли остановиться и всю ночь пели псалмы и славословили Господа. Они даже забыли, что находятся в гостинице, каждому казалось, что они пребывают в родной обители и всем сердцем ощущали вечность своего бытия.
Только под утро, напоённые благодатью, они разошлись, и каждый в своей постели тут же заснул крепким сном.
Около девяти утра псифон Савватия подал сигнал. На связи был владыка. С Савватия слетел весь сон. Он, откинув оделяло, сел на постели, оглянулся на прикрытую дверь в комнату, где спали Александр и Серафим, перекрестился и принял вызов.
– Благословите, владыка, – спокойным голосом сказал он.
– Да благословит тебя Господь! – оживлённо сказал владыка. – Послушник Савватий, как отец Александр? Я только что молился о его здравии...
Савватий, испугавшись, что он потребует самого Александра, а с тем опять что-то случится, быстро сказал:
– Не могу сказать, что Наставник полностью восстановился. Он ещё очень слаб и спит. Мы стараемся его не будить.
— Это правильно, это правильно, – проговорил владыка. – Но у меня для него радостная весть… его необходимо немедленно разбудить.
– Владыка, – огорчился Савватий, – если возможно, то я могу принять информацию, а когда Наставник проснётся, я передам ему.
– Брат Савва…
Савватий вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Александр. На его лице было сильное переживание. Он подошёл к Савве, схватил его за запястье, зажав своей рукой его псифон, и тихо сказал:
– Как ты спас Настеньку… – прошептал я.
– Верно, Андрей!
Питирим откинулся на сидении, запрокинул голову, закрыл глаза и со вздохом сказал:
– О, Андрей, если бы ты знал, как я хочу встретить того самого человека, который напал на меня в парке! Я всё время помню ту минуту, когда в его глазах угас холод, и они потеплели… хотя бы на миг… Андрей, он – живой, его ещё окончательно не убило зло! И, хотя в следующий миг он поступил жестоко, я всё время храню его образ в сердце таким, каким запомнил его в ту минуту, и молюсь о нём. Я полюбил проблеск света на его прекрасном лице и умоляю Бога о возможности встречи. Мне очень нужно встретиться с ним, чтобы поговорить. Он в большой беде!
Я вспомнил ожоги на теле Питирима и содрогнулся.
– По-моему, в большой беде – ты, – сказал я. – Прости меня, но я не могу принять то, о чём ты мне говоришь.
– Это нормально, Андрей. Такая сила любви – не человеческая, это Христос во мне так любит его. Без Него мы не можем делать ничего. Без Него мы – ничто!
– Вот и я… ничто, – согласился я. – Но я знаю, что хочу большего.
– Он даст это тебе! – с силой сказал Питирим.
– Да будет так! – воскликнул я.
Я погрузился в молчание. Мне было о чём подумать. На сердце были слёзы: я оплакивал свою никчёмную пустую жизнь.
Впереди чуть более густой синевой на фоне неба проявлялись горы. По мере того, как мы к ним приближались, горы приобретали всё более чёткие очертания. Дорога привела нас к деревне Трёхгорка, которая приютилась у подножия горы. Не въезжая в деревню, мы покинули внедорожник, и, стараясь держаться подальше от крайних домов, пошли искать дорогу. Между деревней и горой протекал быстрый ручей, через который был проложен деревянный, шаткий мост. Далее от моста дорога поднималась вверх, где она раздваивалась: одна уходила круто вверх, другая, более пологая, петляла, направляясь на север. Я сверился с навигатором. Похоже, нужной нам дорогой как раз была та, которая круто шла вверх. Питирим со мной согласился. Мы вернулись к внедорожнику.
– Полагаю, нам нужно поплотнее поесть, – как-то странно сказал Питирим. – Возможно, нам не скоро получится поесть снова.
– Если ты так полагаешь, я не против! – со смехом сказал я.
Я достал наши припасы, согрел чаю, разложил по тарелкам и приготовился к молитве. Питирим сидел на бампере багажника, держал в руках тарелку и молчал. Я занервничал.
– Что-то случилось, Питирим?
– Андрей, – он поднял глаза, и я провалился в их глубину. – Я хочу что-то сказать тебе…
Он говорил так, что я не узнавал его голоса. Мне стало страшно. В его глазах была такая бездна, что мне казалось: со мной говорит… со мной говорит сам Господь…
– Андрей, – звучал голос во мне. – Если ты продолжишь свой путь, ты уже не сможешь войти в свою прежнюю жизнь. Ты не вернёшься на работу. Возможно, ты не сможешь больше увидеть своих знакомых. Я не вправе умолчать об этом, не вправе тебя об этом не предупредить. Ты ещё можешь оставить мне тёплую одежду и еду и позволить мне идти дальше, а самому вернуться. Возможно, тебя найдут, и тебе придётся ответить за эти дни, проведённые со мной в пути, но с тобой не будут вести себя жестоко: ты – не христианин. После некоторых неудобств и допросов ты сможешь вернуться к обычной жизни. Если захочешь, то сможешь всё забыть. Сейчас есть для этого специальные средства… Если же ты пойдёшь дальше со мной – твоя жизнь изменится навсегда. Ты разделишь судьбу гонимого Божьего народа, а его ждут лишения, или пытки, или смерть. Ты много и так для меня сделал, брат Андрей… Ты в полном праве со спокойной совестью возвращаться домой. Подумай, пожалуйста... Подумай, брат Андрей.
Я подумал. Ещё раз подумал. И ещё раз подумал. Потом сказал:
– Питирим… Как ты не понял, что для меня будильник в восемь утра – это и есть пытки и смерть!! – Я с такой силой треснул ладонью по борту внедорожника, что отбил её. – Ты что, предлагаешь мне выбор между христианством и будильником?! О, нет, Питирим! Выбора у меня никакого нет! Я иду с тобой и только с тобой! Как ты не понимаешь?! Я не хочу возвращаться в мир, в котором нет смысла и любви! Я не знаю, смогу ли я вынести пытки – ещё никогда не пробовал – но знаю: как только я тебя отпущу, как только ты скроешься с глаз, поднимаясь вверх по этой тропе, я сойду с ума от горечи потери и одиночества! Я люблю тебя, Питирим! Я люблю Христа, который в тебе! Я рядом с вами обоими живой, и не хочу умереть снова, ведь я только начал по-настоящему жить!
Я задохнулся и закрыл глаза, чтобы удержать слёзы горечи. Питирим встал и обнял меня так крепко, как никто и никогда ещё не обнимал меня. Меня охватило крылом спокойствия и мира.
– Благодарю тебя, брат Андрей… – прошептал Питирим. – Я тоже тебя очень сильно люблю. И не хочу потерять тебя…
Он взял меня за плечи, отодвинул и посмотрел, как будто любуясь. Потом взял мою тарелку и протянул её мне.
– Ешь! Да благословит Господь нашу трапезу!
Я взял тарелку, а из глаз прямо в неё полились слёзы. Я второй раз в жизни плакал. Нельзя же вот так вот с живым человеком!
Мы уселись рядышком на бампере багажника и молча поели. Когда в моей тарелке еда заканчивалась, Питирим подкладывал ещё.
– Ты ешь, ешь, – приговаривал он.
И я ел, и ел. Когда мы попили из термоса чайку, Питирим коротко помолился после окончания трапезы. Я залил топлива в бак по полной, чтобы в горах не пришлось заправляться. Мы примерили лыжные комбинезоны. Они оказались просто удивительными. Мало того, что они усаживались по фигуре, так они ещё во время удара уплотнялись, что должно было лыжника предохранить от ушибов и повреждений. В них была масса скрытых карманов. Да и сами по себе они были красивыми: яркие, с косыми геометрическими вставками из ткани с люминесцентным орнаментом для ночной идентификации и отражателями – для дневной. В них мы с Питиримом напоминали астронавтов.
– Замечательные костюмы, – подтвердил Питирим, разглядывая свои руки в сенсорных перчатках. Благодарим брата Ефрема за них!
С каким же упоением я садился в этом замечательном костюме за руль такого внедорожника! А в Питириме ничего не изменилось. Он одинаково чувствовал себя и в своём верховике, и в этом фантастическом костюме. Но он не забыл свой бэкбэг: пристегнул его на животе как поясную сумку.
Мы тронулись в путь. Подъехали к ручью и вброд по самый бампер пересекли его и поползли медленно вверх. Внедорожник шуршал шинами по осыпающимся камням, цепко и уверенно двигался вверх. Мы преодолели каменистый подъём и въехали в сосновый лес, который рос по всему склону. Дорога хорошо угадывалась. Нельзя было сказать, что она плохая. Наклон немного стал увеличиваться, дорога начала петлять, превращаясь в серпантин. Мы спокойно и равномерно двигались к перевалу, который иногда белел в просветах скал искрящимся светом на фоне хмурого неба.
Глава 8. Допрос еретиков
К вечеру Александр впал в состояние апатии и беспамятства. Он лежал на полу с раскрытыми глазами и не мог пошевелиться. Никто не решался войти, все боялись смутить его. Наконец, Савватий, помолившись, перекрестился, осторожно открыл дверь и сказал:
– Наставник… мы хотели бы послужить всенощную. Просим тебя к нам присоединиться.
Савватия растревожило, что Александр не ответил, за столом его не было. Он обернулся на братьев, вошёл в гостиную и увидел Александра, лежащим на ковре. Он быстро обошёл обеденный стол, склонился над Александром и потряс его за плечо.
– Наставник?..
Александр смотрел в одну точку и тяжело дышал. Савватий потряс его снова, но тот никак не реагировал.
– Мой Господь… – с ужасом воскликнул Савватий и начал его трясти что есть мочи. – Отец Александр!!!
Он тряс его до тех пор, пока Александр не вздохнул и не повернулся лицом к нему.
– Любимый отец Александр, – повторил Савватий, севшим от волнения голосом, – мы собрались помолиться… просим тебя предстоять на молитве…
– Молиться? – со странной интонацией переспросил Александр. – Мне пока нельзя молиться… Сначала нужно кое-что сделать…
Он встал и, немного шатаясь, на ходу срывая с себя одежду, пошёл в ванную, включил воду и встал под душ. Он собирал осколки души, нащупывал себя. Горячая вода разогрела застывшую от боли и отчаяния кровь, а холодная – остудила голову. Он обернулся полотенцем и вышел из душа, прошёл мимо притихших братьев, взял свой бэгбэк, достал оттуда пистолет и магазины к нему, взял чехол с винтовкой и отнёс в гостиную. Там он разложил всё на обеденном столе, достал из чехла винтовку и начал разбирать её. Когда он поднял глаза, то увидел, что в распашных дверях стоят Савватий, Максим, Серафим и многозначительно смотрят на него.
– Что ты делаешь, Наставник? – напряжённо спросил Савватий.
Александр опустил глаза и продолжил своё дело.
– В прошлый раз заметил, что магазины тяжело вытаскиваются. Надо осмотреть замок, возможно, нужно смазать.
– Пистолет тоже не в порядке? Он-то тебе зачем?
– Пистолет? Пистолет нужно зарядить…
Он взял пистолет, отодвинул затвор и с мягким металлическим лязгом спустил его.
– Тебе принести одежду? – смягчился Савватий.
– Одежду? – Александр снова как будто выпал из своих мыслей. – Нет, не надо. Я сам.
– Наставник… может быть, ты займешься оружием после молитвы? – осторожно спросил Максим.
Взгляд Александра омрачился. Он поднял на него глаза и сказал:
– Как же я предстану перед Богом, неготовым выполнить Его волю? После последней операции плохо работает сброс магазина… А Господь сказал: «Будьте совершенны, как Я совершенен», но я… я не могу представить Ему себя, как совершенное оружие!
Максим дал знак, и братья вернулись в спальню.
– Дело плохо, – сказал Максим. – Не свихнулся ли он?
– Без паники, – произнёс Серафим. – Мы слишком хорошо знаем Наставника и его сильный дух. Он справится. Подождём.
Действительно, через час с небольшим Александр вышел, облачившись в свежее бельё, поверх которого надел свою священническую чёрную рясу, и простым голосом сказал:
– Братья! Простите, что пришлось меня ждать. Приступим к молитве! Так хорошо, что впервые за столько времени мы можем помолиться спокойно и от души. Восстанем же!
Он воздел руки перед образом Спасителя. Братья тихо запели сначала в унисон, затем разошлись в многоголосье, и каждый чувствовал, как сердце его разгорается от этого пения. Омертвевшее сердце Александра размягчалось, оно снова начало жарко биться.
Он вёл богослужение неспешно, как будто его жизнь окончится, когда закончится оно. На последних словах молитвы он медленно закрыл молитвослов, последний раз поднял глаза на лик Спасителя и опустил голову. Братья за его спиной стояли и молчали, не решаясь прервать молитвенную тишину. Наконец, отец Александр обернулся, обвёл всех глазами и сказал:
– Братья мои дорогие… Воистину, нет большего единства между нами, как единство с Господом во время молитвы. Мы привыкли к мысли, что наша жизнь в любой момент может оборваться и научились ценить каждый миг, держа сердце с Господом, а ум во аде. Я не знаю, сколько Господь ещё даст нам времени. Вот, сегодня Он мне подарил ещё один день. Если бы не вы, то сегодняшней молитвы не было бы. Помня о близости смерти, я не хочу уйти ко Господу с грузом непрощения на душе и поэтому… – Александр встал перед ними на колени, – я прошу прощения у всех вас, если кого-то обидел словом или делом… если вовремя не сказал слова утешения… если кого-то не смог понять… если не был добрым пастырем и применил духовное насилие…
– Наставник! – Максим упал рядом на колени. – Прости и меня. Сколько же ты намучился со мной и с моим характером! Сколько же я причинил тебе неприятностей! Сколько ты краснел из-за меня перед владыкой!
– Господь простит, и я прощаю тебя, – сказал Александр, обнял его и медленно троекратно поцеловал.
Рядом на колени тихо опустился Серафим.
– И меня прости, Наставник. Мне всегда не хватало твоего благородства. Часто я бываю непослушным тебе и Господу. Прости за неуместный юмор, в тот момент, когда ты нуждаешься в поддержке.
Губы Александра дрогнули, он улыбнулся и обнял и Серафима, поцеловал его трижды и сказал:
– Господь простит, а я не в обиде. Я люблю твой юмор. Напротив, он поддерживает меня.
Между Максимом и Серафимом опустился на колени Савватий.
– Наставник… и ты меня прости…
– Тебя-то за что, брат Савватий?
– Наставник… ты – сильный духом человек, а я… Я позволил себе разуверится в этом... Отныне я вижу, что ты сам сможешь справиться со всем, и тебе по плечу любая духовная задача.
Александр притянул его к себе и также поцеловал троекратно, и крепко сжал в объятиях, а их обняли Серафим и Максим.
Александр выпустил из объятий Савватия и вынул из кармана рясы мешочек.
– Смотрите….
Серафим радостно посмотрел на него и воскликнул:
– Отец Александр, откуда это у тебя?
– Владыка передал нам эти святые дары, чтобы мы могли причаститься, если нам станет тяжело. Я считаю, время пришло, – он обвёл всех торжественным взглядом. – Братья! Если мы только что совершили таинство исповеди, то причастимся же Телу и Крови Христовой!
Отец Александр поднялся, братья же остались коленопреклонёнными. Они не скрывали радости. Серафим зажал намокшие глаза рукой, Максим радостно и широкораспахнуто смотрел на Александра и светло улыбался, а Савватий, закрыв глаза, опустил голову, ушёл в глубокую сердечную молитву.
Александр вознёс благодарение простыми и столь знакомыми каждому духоносными словами, вспоминая Тайную вечерю, сам вкусил дары и, раздав братьям, поблагодарил Бога за Жертву Христову и священную трапезу.
Братья запели. Сердца наполнились такой радостью, что они никак не могли остановиться и всю ночь пели псалмы и славословили Господа. Они даже забыли, что находятся в гостинице, каждому казалось, что они пребывают в родной обители и всем сердцем ощущали вечность своего бытия.
Только под утро, напоённые благодатью, они разошлись, и каждый в своей постели тут же заснул крепким сном.
Около девяти утра псифон Савватия подал сигнал. На связи был владыка. С Савватия слетел весь сон. Он, откинув оделяло, сел на постели, оглянулся на прикрытую дверь в комнату, где спали Александр и Серафим, перекрестился и принял вызов.
– Благословите, владыка, – спокойным голосом сказал он.
– Да благословит тебя Господь! – оживлённо сказал владыка. – Послушник Савватий, как отец Александр? Я только что молился о его здравии...
Савватий, испугавшись, что он потребует самого Александра, а с тем опять что-то случится, быстро сказал:
– Не могу сказать, что Наставник полностью восстановился. Он ещё очень слаб и спит. Мы стараемся его не будить.
— Это правильно, это правильно, – проговорил владыка. – Но у меня для него радостная весть… его необходимо немедленно разбудить.
– Владыка, – огорчился Савватий, – если возможно, то я могу принять информацию, а когда Наставник проснётся, я передам ему.
– Брат Савва…
Савватий вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Александр. На его лице было сильное переживание. Он подошёл к Савве, схватил его за запястье, зажав своей рукой его псифон, и тихо сказал:
