заботиться?! Нет, он говорит о другом!! Что будешь терпеть досады и укоризны, поношения будешь терпеть!! Потому что это путь мученичества, добровольного мученичества!! Если претерпел всё – радуйся, говорит Господь, велика награда твоя на небесах!!
Александр слушал его крик, закрыв глаза, чтобы вызвать в памяти теплоту небесного дождя, покой в сердце от присутствия рядом Сияющего Человека, радость братских объятий и узнавания в каждом брате Христа при преломлении хлеба.
— Ты что-то другого для послушника своего хотел?! — неистовствовал епископ. — Ты вызволил его из тюрьмы специального назначения, чтобы тут ему не в комфорте пребывать! Ты сам привёл его в Обитель военных капелланов – не в санаторий, и не на курорт! Ты же знал, что он – грешник, такой же, как и ты, и пятнышки на его боках будут очищать очень жёсткими щётками металлическими, как кастрюлю грязную прокопченную. Будет больно!!!
— Это не любовь! О, владыка, замолчите!! Это не вы говорите, а дьявол в вас!!
Александр зажал руками лицо и стоял, покачиваясь, от разрывавшей душу боли. Это буквально разъярило владыку:
— Не затыкай мне рот!!! Мне что, напомнить тебе, что говорил на своём постриге? Досады, поношения, укоризны, гонения... Что же ты не терпишь? Неси!
Арсений вскрикнул и схватился за сердце.
— О, любезный мой сын, что с тобой сделал противоречащий! Это он грех непослушания в тебе сотворил! Это всё сделал тот, которого ты стал слушать вместо того, чтобы убить!
С Александром что-то случилось, он весь задрожал, покрываясь обильно потом, словно у него отказали нервы.
— Я не сын вам!! Не сын!! Никогда больше не называйте меня сыном!! Неужели после всего, что вы сделали, вы ещё думаете, что я стану вашим преемником, продолжу ваше служение сатане?! Никогда! Нет! Нет!!!
Лицо Арсения хищно заострилось, он как-то подозрительно быстро успокоился.
— Верно. Не сын. Ты – всего лишь клон. Копия моей великой славы. И я не нуждаюсь в твоём согласии, чтобы сделать то, что собираюсь сделать.
Сердце Александра замерло в страшном предчувствии, всё в нём словно застыло, и лишь кровь пульсировала в ушах, в полной тишине он слышал громовые раскаты.
— Я давно и тяжело болен. Моя болезнь неизлечима и смертельна – я умираю. Чтобы я ни делал – старость и болезнь оказываются сильнее. Медицина бессильна. Остаётся одно – пересадка проекции личности, но для столь уникальной операции нужна идеальная посадка, максимальное совпадение нейронных сетей. Поверь, не очень хочется из тела правящего епископа оказаться в теле пусть и молодого, но пресвитера, и снова до старости пробивать себе дорогу, глядя, как Истинную церковь раздирают враги и противоречия. Я тебя создал, вырастил, воспитал, давал тебе ответственные задания, создавал вокруг тебя шумиху, поднимал авторитет только для того, чтобы к моменту моей кончины сделать тебя правящим епископом и после пересадки личности не только обрести молодость, но и сохранить за собой власть и авторитет. Этот момент настал. Сегодня ночью не станет владыки Арсения, но на престол взойдёт новый владыка – архиепископ Александр!
— Значит... значит, я исчезну? — измождённо прошептал Александр. — Исчезнет моё «Я»? Моя личность? Всё, что было со мной?
— Я не планирую из твоего сохранить ничего, — жёстоко бросил в ответ Владыка, наблюдая, как у его клона дёрнулось в муке лицо.
— Но, если меня увидят братья любимые мои, они же догадаются обо всём!
Арсений засмеялся.
— Кто из них? Принесённый в непорочную жертву Максим? Нормализированный в Козеозёрском монастыре Савватий? Расстрелянный в упор Серафим?
Лицо Александра стало белее мела. Александр готовился к чему угодно, но то, что он услышал, оказалось выше того, что он мог перенести. Губы задрожали, он обхватил голову руками и заорал что есть мочи от мучительного душевного горя, и с криком бросился к двери. Он вынес дверь, но охранники набросились на него и попыталась скрутить, но, встретив сопротивление неимоверной силы, вынули из-за поясов кожаные плети и принялись ими бить. Александр катался по полу, закрывая руками голову и стиснув до крови зубы, молча терпел сыплющиеся как град удары.
— Аккуратнее! Тише! Не оставляйте следов на лице! У него же через два дня епископская хиротония! — кричал за их спинами Арсений, переживая за сохранность своего будущего тела, ведь завтра все эти раны станут его ранами, именно ему их на своём теле носить.
Александра ударами обессилили, схватили под руки и поволокли спиной вперёд обратно в комнату, швырнули на постель и прижали к ней, дожидаясь медиков. Увидев сотрудников альфа-центра в белых комбинезонах, Александр как безумный вырвался, упал на пол и с пеной на губах стал кричать, призывая на помощь Бога, называя владыку убийцей, дьяволом во плоти. Четверо крепких монахов не могли справиться с ним и, обливаясь потом, выбивались из сил.
— Ну, вот и всё... Теперь ты меня разлюбил... Теперь ты – враг мне, а я – тебе... Наконец я могу отнестись к тебе без всего этого псевдоотцовского сострадания и гуманно тебя обнулить... — тихо с каким-то сожалением солгал сам себе Арсений и повернулся к Александру спиной.
Вдруг позади раздался истошный вопль:
— Отец!!! Я люблю тебя!!! Я все равно люблю тебя, дорогой отец!!!
От этого жуткого крика Арсений весь скукожился, сжался, сильно зажмурив глаза.
— Я прощаю тебя!!! Слышишь, любимый отец, я прощаю тебя!!!
Арсений медленно повернулся, в изумлении широко раскрыв глаза. Александра держали, намотав на вздутую шею плеть, скрутив другой плетью ему руки за спиной, но он продолжал судорожно биться в руках охранников, отшвыривать их ногами. Медсотрудник с трудом изловчился, выстрелив ему в шею из автошприца, и сопротивление Александра тут же ослабло. Вчетвером подняли его и снова вернули на постель, на всякий случай всё ещё придерживая вздрагивающее тело.
— Прошу тебя, отец... дай мне руку... — замирающим голосом произнёс Александр, и серые его глаза заволокло туманом.
С Арсением творилось невообразимое. Задыхаясь, он приблизился, раздвигая обеими руками охранников, и протянул к нему дрожащую руку с тонкими пальцами. Александр судорожно схватил её и прижал к губам.
— Я любил тебя... отец... Я любил тебя всю свою жизнь... и сейчас ещё больше... ещё больше... — угасая, шептал Александр, и в каждое слово ему приходилось вкладывать всё больше сил. — Господи... пусть мой отец будет с Тобой... — Александр произнёс эту молитву уже на грани двух миров и, коснувшись губами руки владыки, закрыл глаза, оставив своё последнее дыхание на истончённой старческой коже.
Воцарилась тишина. Арсений тяжело дышал, глядя на замолчавшего Александра широко раскрытыми от ужаса глазами. Он медленно вытянул свои пальцы из руки Александра и отступил.
Принесли носилки. Один сотрудник альфа-центра принялся раздавать указания по транспортировке тела Александра, другой подошёл к владыке и начал ему объяснять что-то о конвергенции. Владыка его не слушал, отвечал невпопад и, наконец, сообщил, что перед процедурой хочет побыть один. Сотрудник выразил свои опасения насчёт перегруженного эмоциями его сердца, но владыка упрямо повторил – он желает остаться один! Сотруднику ничего не оставалось, как поклониться и выйти, затворив за собой двери.
Арсений сначала долго стоял, бешено колотящееся сердце сотрясало всё его тело. Потом с ужасом посмотрел на пустую развороченную борьбой постель с картиной Караваджо «Жертвоприношение Исаака» над мягким изголовьем, на разбитый сервиз, на разлитый кофе с молоком и пахнущий коньяком ковёр, и упал без сил на колени, сгребая пальцами, сминая шёлковую простынь, впитавшую бурыми пятнами генетически идентичную его крови кровь. Он вопил, причитал, рыдал, бил кулаками по постели, но больше уже никак не мог избавиться от боли, жуткой боли души.
Он открыл глаза и сразу закрыл, ослеплённый белизной комнаты.
— Пациент пришёл в себя. — Автоматический медицинский модуль обладал мягким приятным голосом. — Здравствуйте! Согласно стандартной процедуре вам необходимо ответить на тестовые вопросы для проверки когнитивных функций. Итак, как вы себя чувствуете?
— Не знаю... — Губы хрустели, как полиэтилен. Он не узнавал своего голоса. — Где я?
— Вы находитесь в реабилитационном отсеке альфа-центра. Повторяю вопрос: как вы себя чувствуете?
— Плохо...
— Слабость, головокружение, синдром «чужого тела», дискоординация движений? Ничего страшного – это пройдёт. Как вас зовут?
— Не помню...
— Сделайте три глубоких вдоха и попробуйте ответить ещё раз.
— Арсений... Меня зовут Арсений...
— Ответ неверный. Пожалуйста, успокойтесь. Сделайте три глубоких вдоха и попробуйте ответить ещё раз.
С большим трудом снова открылись глаза. Осознание мира к нему возвращалось медленно. Невыносимо болела голова, мутило. Он приподнялся на локтях, еле дыша. Глаза судорогой забрасывались вверх, отчего изображение скакало. Повернул голову вбок и увидел на противоположной стене полуовал раковины, а над ней – круглое зеркало в белой светящейся раме.
Ему надо туда.
Он попытался встать, но тело не повиновалось ему. Сполз на белоснежный мягкий пол. Медленно, словно новорождённый, переставляя колени и перебирая руками, добрался на четвереньках до раковины и, цепляясь за неё, поднялся. Протянул дрожащие руки к крану, набрал в пригоршни прохладной воды и опустил в неё лицо... Вздрогнул, почувствовав ладонями колючую щетину. Вскинул лицо, всмотрелся в зеркало и отшатнулся.
Из зеркала на него смотрел отец Александр. Измученный, бледный, с обнажённым до пояса торсом, исполосованным плетями, с разорванной кожей на подбородке и шее и с обширным синяком на плече... Молодой и красивый, атлетически сотворённый природой и физическими упражнениями, с прекрасным рельефом мышц и широким разворотом плеч; седина ещё не тронула его мягкие волосы цвета тёмного пепла...
— Любезный отец Александр... сын мой... — прошептал он и протянул к нему руку. Изображение протянуло руку навстречу ему.
— Ответ верный! Поздравляем вас, Александр, с успешным завершением процедуры и желаем вам всяческих успехов! — словно обрадовавшись, произнёс автоматический модуль.
Он замер. Растерянно поднёс руку к глазам и посмотрел на крепкие растопыренные пальцы, мускулистое предплечье и снова на зеркало. С немым ужасом, прерывисто дыша открытым ртом, он вгляделся в серые глаза под упрямо сведёнными к переносице тёмными бровями. Стиснув зубы, прижался лбом к родному лицу в зеркале и, сжав плечи, застонал от душевной боли, беззвучно заплакал.
— Что это с вами? Отчего вы так грустны? — вдруг раздался голос собеседника, и от неожиданности он вздрогнул, подняв голову.
— А, это вы? — проговорил глухим бесцветным голосом. — Где вы были?
— Благодаря вам, у меня появились приятные дела.
— Я не слышал вас с того самого времени, как вы получили Максима...
— Об этих приятных делах я и веду речь.
— Отец Александр говорил, что на спине послушника – следы плетей. Что вы делаете с ним?
— Вы получили деньги, и теперь это вас уже не должно касаться.
— Но эти деньги развязали с сыном войну...
— L’argent est le nerf de la guerre 50! — усмехнулся собеседник. — Не кажется ли вам странным, что вы стали задумываться об этом только сейчас?
— Но я не хотел с сыном войны... — шептал Арсений, боязливо поглядывая на отражение. — Я хотел только, чтобы начатое мною дело не погибло... Я хотел служить только Истине! А он хотел только любви... любви друзей... моей любви...
Собеседник держал паузу, словно ожидая чего-то другого, но пациент, покачиваясь, стоял, держась за округлые края раковины, и говорил. И слова его были словно извержение внутренней боли.
— С каким ужасом он всё воспринял... как плакал... с какой любовью обо мне говорил...
— С любовью? Действительно?! — энергично отреагировал собеседник. — Значит, перед смертью он всё же покаялся, покаялся в том, что в ненависти проклинал вас и предал, сбежал с вашим врагом!
— С каким восторгом он смотрел на меня...
— А как иначе?! Вы же его создали, для него вы – как Бог! От замысла до воплощения, от рождения до смерти! Вы неотступно делали всё, доколе его душу не возвели на Небо, а тело увековечили, вместив в него свой славный разум!
— Как беззащитно называл меня отцом...
Это был какой-то странный разговор. Казалось, говорящий перестал слышать голос собеседника. В голосе собеседника послышалась лёгкая издёвка.
— Что же вы, «отец», так сильно рисковали, отправляя его в опасные путешествия?! Пару раз он мог погибнуть! И тогда что было бы? Впустую тридцать пять лет вашей отцовской заботы?!
— О, Александр... мой несчастный! — вскрикнул Арсений и низко опустил голову.
— Я вас понимаю, — собеседник понизил тон, сочувствуя. — Это было трудное решение, но – уверяю вас! – вы всё сделали правильно. Ведь Всевышний избрал вас, чтобы хранить догмы, чистоту веры, границы Истинной церкви! Бороться с заблуждениями, шельмовать ересиархов, собирать соборы! Подумайте: что было бы с христианством, если бы не соборы? Что было бы со всем этим слепым стадом, если бы не вы? Именно вам христианство обязано своим спасением! С молодым телом вы с удвоенным рвением продолжите возложенное на вас свыше! И кстати... Сообщаю вам радостную новость: к вашим услугам – новые технологии! Наконец, испытания «Эликсира Жизни» завершены, все его компоненты собраны. Больше вам не потребуется с такими моральными мучениями менять тело, теперь оно станет бессмертным!
Арсений услышал. С глубоким вздохом он поднял лицо и смело взглянул отражению в серые глаза.
— Что ж, вы правы. Я совершенно забылся в своём горе... Между тем, Бог сказал: «Кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня». Это больно... невыносимо... но ради истины... только ради истины, я готов.
И он расправил подаренные ему Богом и технологиями широкие плечи.
-------------------------
ПРИМЕЧАНИЕ
50 — L’argent est le nerf de la guerre! — Деньги – это нерв войны (фран.)
51 — «Кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня» — Арсений цитирует Евангелие от Матфея, глава 10, стих 37
Страшно было надевать ЕГО одежду. Арсений облачился в монашескую одежду Александра с брезгливостью, но успокоился – комбинезон был чист, прост и удобен. Холодно глядя на себя в зеркало, побрился, смочил мокрыми ладонями выстриженные виски, пригладил топорщащуюся чёлку и повертел головой, рассматривая себя со всех сторон с восхищением.
Горе отпустило. Потихоньку он начал наслаждаться гибкостью тела, отсутствием старческой слабости и болей в сочленениях.
Ему пришлось понервничать, ожидая в приват-холле капеллана Тавриона. Именно ему, после длительного размышления ещё в старческом теле, он решил доверить особую миссию. О предательстве самого Вианора – старшего капеллана обители – Арсений узнал перед самой процедурой и пришёл в ярость. Но... что толку от всей его тогдашней ярости? Она была бессильна. У Арсения истекало время жизни, и ничего сделать с предателем он уже не мог. Но сможет ли теперь? Складывалась картина, что все решили предать его, и нет рядом человека верного. Нет ни одного.
Александр слушал его крик, закрыв глаза, чтобы вызвать в памяти теплоту небесного дождя, покой в сердце от присутствия рядом Сияющего Человека, радость братских объятий и узнавания в каждом брате Христа при преломлении хлеба.
— Ты что-то другого для послушника своего хотел?! — неистовствовал епископ. — Ты вызволил его из тюрьмы специального назначения, чтобы тут ему не в комфорте пребывать! Ты сам привёл его в Обитель военных капелланов – не в санаторий, и не на курорт! Ты же знал, что он – грешник, такой же, как и ты, и пятнышки на его боках будут очищать очень жёсткими щётками металлическими, как кастрюлю грязную прокопченную. Будет больно!!!
— Это не любовь! О, владыка, замолчите!! Это не вы говорите, а дьявол в вас!!
Александр зажал руками лицо и стоял, покачиваясь, от разрывавшей душу боли. Это буквально разъярило владыку:
— Не затыкай мне рот!!! Мне что, напомнить тебе, что говорил на своём постриге? Досады, поношения, укоризны, гонения... Что же ты не терпишь? Неси!
Арсений вскрикнул и схватился за сердце.
— О, любезный мой сын, что с тобой сделал противоречащий! Это он грех непослушания в тебе сотворил! Это всё сделал тот, которого ты стал слушать вместо того, чтобы убить!
С Александром что-то случилось, он весь задрожал, покрываясь обильно потом, словно у него отказали нервы.
— Я не сын вам!! Не сын!! Никогда больше не называйте меня сыном!! Неужели после всего, что вы сделали, вы ещё думаете, что я стану вашим преемником, продолжу ваше служение сатане?! Никогда! Нет! Нет!!!
Лицо Арсения хищно заострилось, он как-то подозрительно быстро успокоился.
— Верно. Не сын. Ты – всего лишь клон. Копия моей великой славы. И я не нуждаюсь в твоём согласии, чтобы сделать то, что собираюсь сделать.
Сердце Александра замерло в страшном предчувствии, всё в нём словно застыло, и лишь кровь пульсировала в ушах, в полной тишине он слышал громовые раскаты.
— Я давно и тяжело болен. Моя болезнь неизлечима и смертельна – я умираю. Чтобы я ни делал – старость и болезнь оказываются сильнее. Медицина бессильна. Остаётся одно – пересадка проекции личности, но для столь уникальной операции нужна идеальная посадка, максимальное совпадение нейронных сетей. Поверь, не очень хочется из тела правящего епископа оказаться в теле пусть и молодого, но пресвитера, и снова до старости пробивать себе дорогу, глядя, как Истинную церковь раздирают враги и противоречия. Я тебя создал, вырастил, воспитал, давал тебе ответственные задания, создавал вокруг тебя шумиху, поднимал авторитет только для того, чтобы к моменту моей кончины сделать тебя правящим епископом и после пересадки личности не только обрести молодость, но и сохранить за собой власть и авторитет. Этот момент настал. Сегодня ночью не станет владыки Арсения, но на престол взойдёт новый владыка – архиепископ Александр!
— Значит... значит, я исчезну? — измождённо прошептал Александр. — Исчезнет моё «Я»? Моя личность? Всё, что было со мной?
— Я не планирую из твоего сохранить ничего, — жёстоко бросил в ответ Владыка, наблюдая, как у его клона дёрнулось в муке лицо.
— Но, если меня увидят братья любимые мои, они же догадаются обо всём!
Арсений засмеялся.
— Кто из них? Принесённый в непорочную жертву Максим? Нормализированный в Козеозёрском монастыре Савватий? Расстрелянный в упор Серафим?
Лицо Александра стало белее мела. Александр готовился к чему угодно, но то, что он услышал, оказалось выше того, что он мог перенести. Губы задрожали, он обхватил голову руками и заорал что есть мочи от мучительного душевного горя, и с криком бросился к двери. Он вынес дверь, но охранники набросились на него и попыталась скрутить, но, встретив сопротивление неимоверной силы, вынули из-за поясов кожаные плети и принялись ими бить. Александр катался по полу, закрывая руками голову и стиснув до крови зубы, молча терпел сыплющиеся как град удары.
— Аккуратнее! Тише! Не оставляйте следов на лице! У него же через два дня епископская хиротония! — кричал за их спинами Арсений, переживая за сохранность своего будущего тела, ведь завтра все эти раны станут его ранами, именно ему их на своём теле носить.
Александра ударами обессилили, схватили под руки и поволокли спиной вперёд обратно в комнату, швырнули на постель и прижали к ней, дожидаясь медиков. Увидев сотрудников альфа-центра в белых комбинезонах, Александр как безумный вырвался, упал на пол и с пеной на губах стал кричать, призывая на помощь Бога, называя владыку убийцей, дьяволом во плоти. Четверо крепких монахов не могли справиться с ним и, обливаясь потом, выбивались из сил.
— Ну, вот и всё... Теперь ты меня разлюбил... Теперь ты – враг мне, а я – тебе... Наконец я могу отнестись к тебе без всего этого псевдоотцовского сострадания и гуманно тебя обнулить... — тихо с каким-то сожалением солгал сам себе Арсений и повернулся к Александру спиной.
Вдруг позади раздался истошный вопль:
— Отец!!! Я люблю тебя!!! Я все равно люблю тебя, дорогой отец!!!
От этого жуткого крика Арсений весь скукожился, сжался, сильно зажмурив глаза.
— Я прощаю тебя!!! Слышишь, любимый отец, я прощаю тебя!!!
Арсений медленно повернулся, в изумлении широко раскрыв глаза. Александра держали, намотав на вздутую шею плеть, скрутив другой плетью ему руки за спиной, но он продолжал судорожно биться в руках охранников, отшвыривать их ногами. Медсотрудник с трудом изловчился, выстрелив ему в шею из автошприца, и сопротивление Александра тут же ослабло. Вчетвером подняли его и снова вернули на постель, на всякий случай всё ещё придерживая вздрагивающее тело.
— Прошу тебя, отец... дай мне руку... — замирающим голосом произнёс Александр, и серые его глаза заволокло туманом.
С Арсением творилось невообразимое. Задыхаясь, он приблизился, раздвигая обеими руками охранников, и протянул к нему дрожащую руку с тонкими пальцами. Александр судорожно схватил её и прижал к губам.
— Я любил тебя... отец... Я любил тебя всю свою жизнь... и сейчас ещё больше... ещё больше... — угасая, шептал Александр, и в каждое слово ему приходилось вкладывать всё больше сил. — Господи... пусть мой отец будет с Тобой... — Александр произнёс эту молитву уже на грани двух миров и, коснувшись губами руки владыки, закрыл глаза, оставив своё последнее дыхание на истончённой старческой коже.
Воцарилась тишина. Арсений тяжело дышал, глядя на замолчавшего Александра широко раскрытыми от ужаса глазами. Он медленно вытянул свои пальцы из руки Александра и отступил.
Принесли носилки. Один сотрудник альфа-центра принялся раздавать указания по транспортировке тела Александра, другой подошёл к владыке и начал ему объяснять что-то о конвергенции. Владыка его не слушал, отвечал невпопад и, наконец, сообщил, что перед процедурой хочет побыть один. Сотрудник выразил свои опасения насчёт перегруженного эмоциями его сердца, но владыка упрямо повторил – он желает остаться один! Сотруднику ничего не оставалось, как поклониться и выйти, затворив за собой двери.
Арсений сначала долго стоял, бешено колотящееся сердце сотрясало всё его тело. Потом с ужасом посмотрел на пустую развороченную борьбой постель с картиной Караваджо «Жертвоприношение Исаака» над мягким изголовьем, на разбитый сервиз, на разлитый кофе с молоком и пахнущий коньяком ковёр, и упал без сил на колени, сгребая пальцами, сминая шёлковую простынь, впитавшую бурыми пятнами генетически идентичную его крови кровь. Он вопил, причитал, рыдал, бил кулаками по постели, но больше уже никак не мог избавиться от боли, жуткой боли души.
Глава 10. Ради истины
Он открыл глаза и сразу закрыл, ослеплённый белизной комнаты.
— Пациент пришёл в себя. — Автоматический медицинский модуль обладал мягким приятным голосом. — Здравствуйте! Согласно стандартной процедуре вам необходимо ответить на тестовые вопросы для проверки когнитивных функций. Итак, как вы себя чувствуете?
— Не знаю... — Губы хрустели, как полиэтилен. Он не узнавал своего голоса. — Где я?
— Вы находитесь в реабилитационном отсеке альфа-центра. Повторяю вопрос: как вы себя чувствуете?
— Плохо...
— Слабость, головокружение, синдром «чужого тела», дискоординация движений? Ничего страшного – это пройдёт. Как вас зовут?
— Не помню...
— Сделайте три глубоких вдоха и попробуйте ответить ещё раз.
— Арсений... Меня зовут Арсений...
— Ответ неверный. Пожалуйста, успокойтесь. Сделайте три глубоких вдоха и попробуйте ответить ещё раз.
С большим трудом снова открылись глаза. Осознание мира к нему возвращалось медленно. Невыносимо болела голова, мутило. Он приподнялся на локтях, еле дыша. Глаза судорогой забрасывались вверх, отчего изображение скакало. Повернул голову вбок и увидел на противоположной стене полуовал раковины, а над ней – круглое зеркало в белой светящейся раме.
Ему надо туда.
Он попытался встать, но тело не повиновалось ему. Сполз на белоснежный мягкий пол. Медленно, словно новорождённый, переставляя колени и перебирая руками, добрался на четвереньках до раковины и, цепляясь за неё, поднялся. Протянул дрожащие руки к крану, набрал в пригоршни прохладной воды и опустил в неё лицо... Вздрогнул, почувствовав ладонями колючую щетину. Вскинул лицо, всмотрелся в зеркало и отшатнулся.
Из зеркала на него смотрел отец Александр. Измученный, бледный, с обнажённым до пояса торсом, исполосованным плетями, с разорванной кожей на подбородке и шее и с обширным синяком на плече... Молодой и красивый, атлетически сотворённый природой и физическими упражнениями, с прекрасным рельефом мышц и широким разворотом плеч; седина ещё не тронула его мягкие волосы цвета тёмного пепла...
— Любезный отец Александр... сын мой... — прошептал он и протянул к нему руку. Изображение протянуло руку навстречу ему.
— Ответ верный! Поздравляем вас, Александр, с успешным завершением процедуры и желаем вам всяческих успехов! — словно обрадовавшись, произнёс автоматический модуль.
Он замер. Растерянно поднёс руку к глазам и посмотрел на крепкие растопыренные пальцы, мускулистое предплечье и снова на зеркало. С немым ужасом, прерывисто дыша открытым ртом, он вгляделся в серые глаза под упрямо сведёнными к переносице тёмными бровями. Стиснув зубы, прижался лбом к родному лицу в зеркале и, сжав плечи, застонал от душевной боли, беззвучно заплакал.
— Что это с вами? Отчего вы так грустны? — вдруг раздался голос собеседника, и от неожиданности он вздрогнул, подняв голову.
— А, это вы? — проговорил глухим бесцветным голосом. — Где вы были?
— Благодаря вам, у меня появились приятные дела.
— Я не слышал вас с того самого времени, как вы получили Максима...
— Об этих приятных делах я и веду речь.
— Отец Александр говорил, что на спине послушника – следы плетей. Что вы делаете с ним?
— Вы получили деньги, и теперь это вас уже не должно касаться.
— Но эти деньги развязали с сыном войну...
— L’argent est le nerf de la guerre 50! — усмехнулся собеседник. — Не кажется ли вам странным, что вы стали задумываться об этом только сейчас?
— Но я не хотел с сыном войны... — шептал Арсений, боязливо поглядывая на отражение. — Я хотел только, чтобы начатое мною дело не погибло... Я хотел служить только Истине! А он хотел только любви... любви друзей... моей любви...
Собеседник держал паузу, словно ожидая чего-то другого, но пациент, покачиваясь, стоял, держась за округлые края раковины, и говорил. И слова его были словно извержение внутренней боли.
— С каким ужасом он всё воспринял... как плакал... с какой любовью обо мне говорил...
— С любовью? Действительно?! — энергично отреагировал собеседник. — Значит, перед смертью он всё же покаялся, покаялся в том, что в ненависти проклинал вас и предал, сбежал с вашим врагом!
— С каким восторгом он смотрел на меня...
— А как иначе?! Вы же его создали, для него вы – как Бог! От замысла до воплощения, от рождения до смерти! Вы неотступно делали всё, доколе его душу не возвели на Небо, а тело увековечили, вместив в него свой славный разум!
— Как беззащитно называл меня отцом...
Это был какой-то странный разговор. Казалось, говорящий перестал слышать голос собеседника. В голосе собеседника послышалась лёгкая издёвка.
— Что же вы, «отец», так сильно рисковали, отправляя его в опасные путешествия?! Пару раз он мог погибнуть! И тогда что было бы? Впустую тридцать пять лет вашей отцовской заботы?!
— О, Александр... мой несчастный! — вскрикнул Арсений и низко опустил голову.
— Я вас понимаю, — собеседник понизил тон, сочувствуя. — Это было трудное решение, но – уверяю вас! – вы всё сделали правильно. Ведь Всевышний избрал вас, чтобы хранить догмы, чистоту веры, границы Истинной церкви! Бороться с заблуждениями, шельмовать ересиархов, собирать соборы! Подумайте: что было бы с христианством, если бы не соборы? Что было бы со всем этим слепым стадом, если бы не вы? Именно вам христианство обязано своим спасением! С молодым телом вы с удвоенным рвением продолжите возложенное на вас свыше! И кстати... Сообщаю вам радостную новость: к вашим услугам – новые технологии! Наконец, испытания «Эликсира Жизни» завершены, все его компоненты собраны. Больше вам не потребуется с такими моральными мучениями менять тело, теперь оно станет бессмертным!
Арсений услышал. С глубоким вздохом он поднял лицо и смело взглянул отражению в серые глаза.
— Что ж, вы правы. Я совершенно забылся в своём горе... Между тем, Бог сказал: «Кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня». Это больно... невыносимо... но ради истины... только ради истины, я готов.
И он расправил подаренные ему Богом и технологиями широкие плечи.
-------------------------
ПРИМЕЧАНИЕ
50 — L’argent est le nerf de la guerre! — Деньги – это нерв войны (фран.)
51 — «Кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня» — Арсений цитирует Евангелие от Матфея, глава 10, стих 37
Глава 11. Минус один
Страшно было надевать ЕГО одежду. Арсений облачился в монашескую одежду Александра с брезгливостью, но успокоился – комбинезон был чист, прост и удобен. Холодно глядя на себя в зеркало, побрился, смочил мокрыми ладонями выстриженные виски, пригладил топорщащуюся чёлку и повертел головой, рассматривая себя со всех сторон с восхищением.
Горе отпустило. Потихоньку он начал наслаждаться гибкостью тела, отсутствием старческой слабости и болей в сочленениях.
Ему пришлось понервничать, ожидая в приват-холле капеллана Тавриона. Именно ему, после длительного размышления ещё в старческом теле, он решил доверить особую миссию. О предательстве самого Вианора – старшего капеллана обители – Арсений узнал перед самой процедурой и пришёл в ярость. Но... что толку от всей его тогдашней ярости? Она была бессильна. У Арсения истекало время жизни, и ничего сделать с предателем он уже не мог. Но сможет ли теперь? Складывалась картина, что все решили предать его, и нет рядом человека верного. Нет ни одного.
