Но белые зрачки не двигались, и лишь волны колыхали кончики щупалец, делая их живыми. Для Иллирика всё было кончено. Серафим нехотя отпустил тело. Оно соскользнуло с камня, погрузилось в воду, сначала колыхалось на волнах, затем медленно стало погружаться в тёмную холодную пучину. Серафим провожал его глазами и удручённо молчал.
Евангел уже начал обо всём догадываться, но боялся задать уточняющий вопрос и получить на него ответ. Но молчание брата приводило его в смятение, и он пробурчал, оправдывая себя:
— Как тут понять? Звери – как люди, люди – как звери! Что же теперь: одних можно убивать, а других, понимаешь ли, нельзя? И как мне, позволь, в этом разобраться?
— Всё просто: никого убивать нельзя... — прошептал Серафим севшим голосом.
— Нас так не учили, — насупился Евангел и пару раз погрёб по воде рукой, чтобы демонстративно от него отвернуться.
И вовремя. Он заметил приближающийся дрон, облетающий по часовой стрелке Цитадель. Братья затаились, в надежде, что их не заметят. Но дрон открыл огонь, и следом за ним Евангел «Сполохом» отправил его остывать на дно моря. И тут началось светопреставление – на них обрушился целый рой.
«Ангелы, ответьте Духам! – взорвалась внутренняя связь голосом Дорофея. – Наблюдаем бой у западной стены Цитадели. Ваша работа?»
— Так точно! — отреагировал Серафим, сжигая в воздухе дроны один за одним. — Этап два, фаза два плюс! Требуется срочная эвакуация!
«Ангелы, слышим вас! — ответил передатчик голосом Дорофея и тут же голосом Вианора: — Заждались мы уже, братья, вас прям за смертью посылать! Доложите ситуацию!»
— Духи, Максим у нас. Он – трёхсотый, критическое. Сами выбраться не можем – они знают про стелс-экипировку и дезактивируют её при пересечении контура защиты.
«Ангелы, приняли. Берём огонь на себя! Мы заставим Цитадель выпустить патрульные тилтроторы, на это время она отключит контур».
— Духи, только спровоцируйте их. В бой не вступайте, поберегите себя.
«Ангелы, мы приняли: беречь себя. Двигайтесь к косе, там мы вас подберём».
Братья отбились от последних дронов, закинули винтовки за спины и поплыли к северной стене, держась подальше от могучего прибоя и скалы – она сотрясалась, сверху что-то сыпалось. Тут они ползком выбрались на откос насыпи и замерли, припав к камням, отполированным волнами. Стелс-защита отлично работала, они были практически незаметны на фоне серокаменной текстуры. Метрики показывали в трехстах метрах присутствие вездехода, невидимкой притаившегося у большого валуна.
Прибыла новая партия дронов и, не найдя диверсантов у западной стены, открыла беспорядочный огонь по всему пространству вокруг Цитадели. И Серафим скомандовал Духам: «Огонь!»
С невидимого вездехода ударили лазерные лучи, тут же демаскируя его. Дроны сориентировались и перенесли огонь на вездеход. В ответ из вездехода ударили электромагнитной волной – дроны, кувыркаясь, посыпались с неба. И Цитадель ответила. Мощная пси-волна накрыла двухсотметровую зону – датчики пси-излучения зашкалили – пробила пси-защиту стелс-бронекостюмов. Тела диверсантов взорвались болью, эфир наполнился жуткими стонами.
Напрасно их звали – они не слышали. Тогда вездеход выдвинулся на помощь. Серафиму казалось, что он умоляет, кричит, чтобы братья их оставили и не входили в зону пси-поражения, пока не выпустят тилтроторы, но на самом деле этот крик был криком во сне – бессильным, безмолвным. Их пленили, прижали, не давали вздохнуть, тянули мозги в разные стороны, выжигали глаза, наматывали на палки кишки. Сознание угасло, мир исчез, само существование было лишь бытием боли.
В какой-то момент Серафиму показалось, что его волокут по земле, но он не знал, реальность это или бред. Вдруг со всплеском сознания он понял, что боль утихает, а это значит, что мозг погибает, больше не в состоянии выносить адскую боль. Но сознание, напротив, всё более прояснялось. Серафим понял, что его действительно волокут чьи-то руки, и знакомый голос повторяет и повторяет: «Не верь боли, Господу верь...»
* * * *
— Они попытаются захватить их и нас, потому и не отключают контур пси-защиты, — сказал Вианор. — Огонь пока по нам не ведут, знают, что без них мы всё равно не уйдём.
— Я их вытащу, — решительно сказал Антоний.
— Если сейчас приблизишься к Цитадели, пленных будет трое, — возразил Вианор.
— Господь сильнее психотронной боли, — сказал Антоний. — Я испытал Его силу на Арене. Я войду в зону поражения, и Господь войдёт вместе со мной, тем и прославит Себя.
— И я в это верю, — вдруг отозвался Альберт. — Я – с тобой, напарник.
Более ничего не говоря удивлённым братьям, он спрыгнул за Антонием с борта вездехода, и они трусцой побежали, держась полотна магнерельса. За одну ходку в непрерывной горячей молитве они вытащили из зоны пси-поражения «диверсантов» и стелс-контейнер. Измученных болью братьев приняли в несколько рук и погрузили в вездеход, усадили в кресла, стелс-контейнер оставили в багажной зоне.
Видимо, акция спасения не осталась незамеченной – Цитадель вывалила из своего чрева на головы дерзких похитителей два звена боевых тилтроторов. Они вылетели из разверзшейся стены над морем, вспенивая волны под собой, и начали разворачиваться, чтобы зайти в атаке на косу. И Дорофей ударил по газам. Вездеход рванул с места – только галька полетела из-под колёс.
— Наше местоположение обнаружено, — сказал Вианор с места штурмана. — Достаточно одной ЭМИ-бомбы, чтобы сбить с нас шапку-невидимку. На этот случай у нас есть запасной энергоблок, но только один.
В этот момент вездеход основательно тряхнуло – где-то рядом взорвался снаряд. Погасли экраны, приборы, освещение. Дорофей изо всех сил удерживал руль, он стал жёстким – вместе с электроникой отключился гидроусилитель. Вездеход, потеряв прозрачность, проехал по инерции несколько десятков метров, пока Вианор переключал на запасной энергоблок.
— Смерть лучше плена... — прошептал вымученно Серафим, — Вы даже себе не представляете, что... — но Вианор оборвал его, не дав договорить:
— Не беспокойся, живыми мы себя никому не отдадим. Но и раньше положенного не надо нас хоронить.
Два тилтротора пошли на посадку, чтобы отрезать им выход с косы. В этот момент ожила электроника. Дорофей выжал акселератор до предела. Вианор, управляя турелью, сбил одну из машин, срезав плазменным залпом левые винты. Тилтротор, дымясь, сделал полукруг вокруг какого-то невидимого центра и столкнулся с другим тилтротором, вместе они упали близ берега в море.
Вездеход, подпрыгивая на их обломках, на скорости вылетел на пляж «большой земли» и понёсся по берегу, не замечая малых и больших камней. Его преследовали оставшиеся четыре тилтротора, и он постоянно менял направление движения, разбрасывая во все стороны, как осколки разбитого зеркала, голографические обманки, реплицирующие изображения. С воздуха казалось, что вездеход вдруг рассыпался на множество копий, которые разъехались в разные стороны, тогда как оригинал, прикрывшись невидимостью, продолжал двигаться пусть и зигзагами, но в запланированном направлении.
Сумбур, бардак, замешательство! Тилтроторы зависли, видимо, пилоты решали, кого им преследовать, для этого проверяли изображения на достоверность в разных частотных спектрах и высчитывали наиболее вероятные направления движения. Сначала избавились от части иллюзий, обстреляв территорию в случайных направлениях ракетами с ЭМИ-боеголовками, но те «вездеходы», которые они взялись преследовать, вдруг таяли, как миражи, и исчезали, как только выходили из зоны действия генератора иллюзий. Настоящий вездеход отъехал на безопасное расстояние и затаился под гребнем скалы. Тилтроторы, как парящие хищные птицы на горизонте, повисели над несостоявшимся театром боевых действий и принялись в режиме «горячего поиска» прочёсывать прибрежную территорию.
Преследуемым выдалось небольшое затишье, прежде чем они смогут скрытно покинуть зону, во время которого было необходимо оказать помощь раненому. Вианор присел на корточки, деактивировал стелс-контейнер и отшатнулся. Братья в оторопи обступили тело крылатого существа и молчали.
— Говорил я ему, что эта тварь – не Максим, — мотнув подбородком в сторону Серафима, буркнул Евангел. — Но святой ещё и осьминога с собой хотел притащить!
— Это был капеллан Иллирик!! — выкрикнул Серафим, и все повернулись к нему. — Это всё братья... наши пропавшие братья...
Серафим, сбивчиво принялся рассказывать про тварей и те ужасы, которые они видели в Цитадели, лишь парой слов позволил себе обмолвиться о звёздном тоннеле и алтаре – об этом надо было обстоятельно поговорить.
— У нас этически сложная задача, — оправившись от услышанного, произнёс Арден. — Я, конечно, могу отправить его в реанимационную капсулу, но... что скажет, когда придёт в себя, Максим?
— Я этого хочу, — твёрдо настаивал Серафим, но добавил чуть слышно: — Дайте ему шанс.
— Чем же он будет питаться?
— Известно, чем: Духом Святом! Я знаю, что сделает из него человека, а если нет... пусть у меня будет собственный домашний монстр. Всегда хотел заняться лепидоптерофилией.
— Но ведь это хобби подразумевает хранение бабочек в умерщвлённом виде, — напомнил Альберт.
— Ну, — Серафим игриво пожал слегка одним плечом, — это как Максиму повезёт.
И улыбнулся во все зубы.
Глава 9. "И простёр Авраам руку свою"
Архиепископ битый час стоял у двери, заламывая трясущиеся руки, нервно растирая иссохшие пальцы. Он никак не решался войти. Его окружали четверо монахов личной охраны и двое сотрудников, прибывших из альфа-центра. Все терпеливо ждали команды.
О, как не хотел владыка этого последнего разговора! Не хотел до мутной боли! Именно поэтому битых два дня держал своего воспитанника взаперти, в неведении относительно уготовленного ему будущего. Сердцем отцовским чувствовал, знал, как тот мечется на постели, как молится и мучается, но не следил по камерам; отгородился от него, словно это было во власти его: больше никогда не видеть взгляда этих серых глаз. Постился, призывал Всевышнего, взыскивал волю Божью, но его собеседник – чудесный внутренний голос, всегда быстрым соколом летящий на зов, предательски молчал.
В этот жуткий час перед этой дверью архиепископ и понял, что все попытки сдержанного отношения к пленённому капеллану оказались ложью. Какое-то противоречивое чувство на самой глубине сердца не давало смотреть на отца Александра безличностно, безразлично. Неужели слишком длительное общение всё-таки сделало своё чёрное дело – Арсений к нему привык? Неужели вся эта чисто по необходимости вложенная в воспитанника забота сыграла с ним злую шутку? Или, если себе признаться честно, эта забота была не только по необходимости? Неужели Арсений и вправду его как сына полюбил?
«Пусть даже и полюбил... А он? Сбежал, бросил меня, предал», — пытался договориться со своей совестью Арсений, и вроде на мгновение негодование и охватывало его, но лишь на мгновение, пока не вспомнился горячий, преданный до исступления взгляд Александра. И архиепископ тут же снова размяк до слёз.
Но последний час владыки приближался, болью толкаясь в умирающее сердце. Сколько ему ещё? Сутки? Двое? Неделя? Сорокалетний срок действия нанопротекторов в крови, сдерживающих смерть, заканчивался, они валом выходили из строя. Попытка введения дополнительных нанороботов оказалась безуспешной – ранее введённые нанопротекторы опознали новую партию как чужеродное вещество и дали ей бой. Он чуть не умер от внутреннего шторма, от этой роботизированной битвы внутри, и не было больше у него другой надежды. Не было.
Враги Истинной церкви, словно шакалы, почувствовали приближающуюся его кончину и активизировались. Вчера доложили, что архиепископ Григорий уже проповедовал с амвона «о самой что ни есть благочестивой для праведника смерти – во время богослужения в алтаре». Этот стервец только и делает, что молится и ждёт, чтобы каждая литургия стала для Арсения последней. Пронырливый выкормыш его – настоятель Никон бесчинствует: ведёт «разъяснительную» работу среди высшего духовенства, распространяя грязные слухи о любовных связях Александра в святой обители, готовит почву для срыва интронизации.
Да... Много было трудностей в задуманном деле, но ещё никогда оно не было так близко к провалу. Всё висело буквально на волоске.
Ах, если бы Александр был послушен! Правой рукой, единомышленником, фанатично преданным Истинной церкви! Тогда б и смерть была бы не страшна! Разве Арсений с радостью не оставил бы на преемника всё церковное управление, разве не положился бы на него, как на самого себя, а сам бы упокоился в Господе? Но, к сожалению, Александр никогда не был таким. Смолоду всё время задавал вопросы, никогда не мог сделать ничего по приказу, не поняв смысла! Всегда вдруг оказывалось, что у него на всё есть своё суждение! Чего только не пришлось совершить, чтобы волю его сломить! О, сколько он перенёс пси-коррекций, сколько в его проекции личности добавлено обуздывающих его непокорный дух утилит! Казалось, вот-вот из него выйдет истовый верный, а вот всё равно, что бы Александр ни делал – всё непредсказуемо, всё как-то по-своему! Всё какие-то ангельские видения, духовные откровения и, как результат – с еретиками сношения!
И вот сейчас предстоит разговор... Последний разговор... Как изменник себя поведёт? Этого Арсений не знал, но, уже вконец измученный совестью, вдруг понял, что если удастся Александра убедить, то с радостью предложит ему жизнь, даже если...
— Даже если его жизнь возвестит мою смерть, хотя... его смерть означает мою жизнь... — пробормотал Арсений и приказал охранникам открыть дверь.
От того, что он увидел, лишь мучительно сжалось сердце. Буря в душе пленника улеглась, не оставив ни следа. Александр больше не метался, не стонал, а тихо молился, стоя на коленях к нему спиной в повседневном чёрном монашеском комбинезоне, подняв глаза на распятие между узкими витражными окнами, оставляющих на покрытом мягким ковром полу радужный свет. Постель, на которую его уложили, привезя без сознания, оказалась по-уставному гладко прибранной. На низком прикроватном столике остались нетронутыми кофейник, молочник, сахарница, бокал коньяка и на серебряном блюде такие любимые им профитроли! «Снова не может есть, если послушники его голодны?» – с болью подумал Арсений, но вслух сказал:
— Любезный отец Александр, как ты, сын мой?
Александр слышал, что кто-то вошёл, но продолжал молитву, не удостоив вошедшего вниманием. Но теперь его плечи вздрогнули – он услышал знакомый голос и медленно повернулся, словно отказывался верить ушам. У Арсения всё похолодело внутри – да, именно этого взгляда он и боялся: пронзительного до мучения, взгляда любви и сыновней нежности.
— Благословенный отец... — прошептал Александр, и спазм сжал ему горло, не давая говорить. Так долго сдерживаемые слёзы потекли по щекам. — О, любимый отец... отец...
— Сын... — еле сдерживая эмоции, прохрипел Арсений. — Я зашёл к тебе поговорить...
Александр поднялся на слабые ноги и, пошатываясь, направился к епископу. Охрана преградила ему дорогу, но Арсений строго на них прикрикнул и приказал удалиться. Монахи ретировались, закрыв за собой дверь.
