-Могу ли я узнать хотя бы в общих чертах, что от меня требуется? – тревога моя крепла с каждой минутой. – Видите ли, даже если вы посулите мне десять или пятнадцать золотых…
-Мы говорим не о деньгах, Пенуик, - старухи зловеще захихикали. – От нищеты ты вовсе оглупел!.. Слушай внимательно и принимай каждое слово, как есть, а не подменяй своими мелочными людскими суждениями. Мы говорим: награда будет такой, как ты пожелаешь. Что ты понял из этого?
-Ну, знаете ли, - начал кипятиться я, решив, что меня водят за нос. – Если вы собираетесь расплатиться со мной не деньгами, а урожаем с грядок или соленьями…
Но мой гнев нисколько не впечатлил старух: их хихиканье становилось все громче и пронзительнее, словно в комнату ко мне влетела стая ворон.
-Глупый, глупый Пенуик! – насмешливо каркали они, надвигаясь на меня и всплескивая руками-крыльями. – Никак не может поверить в свое счастье! Слышишь Пенуик? К тебе пожаловал Ковен Изгнанниц, круг самых искусных ведьм подлунного мира – величайшая честь для смертного! Ковен говорит, что исполнит любое твое желание, если в точности выполнишь наказ, а ты никак не поймешь, что можешь попросить что-то сверх жалкой пригоршни золота!..
В том, как они смеялись и как говорили, как окружали меня, простирая когтистые руки, было что-то поистине ужасное, лишающее остатков рассудочности. Я, ранее презирающий суеверия, отвергающий всякую мысль о сверхъестественном, здравомыслящий образованный человек, почувствовал приступ дурноты, ноги мои подкосились.
-Пощадите, пощадите! - послышался придушенный отчаянный писк, и я, приходя в себя, осознал, что эти постыдные звуки исходят из моей собственной груди. "Это ведьмы!" - я и верил, и не верил в то, что слышу и вижу. Вот он, ответ, который объяснял все: облик моих гостий, их нечеловеческие повадки, странности, что сопутствовали нашему знакомству. Но разум все еще противился, несмотря на страх, от которого содрогалось все мое тело.
А старухи не умолкали, их когти скребли по моей одежде, рвали ее, впивались в тело, пальцы щипались и теребили меня. Я чувствовал себя жалкой мышью, которую вот-вот должна была разорвать на части стая хищных птиц – но в то же время мне чудилась в этих прикосновениях ласка.
-Говори, Пенуик, говори! Чего желает твое сердце? Какой награды ты хочешь?
И, сам не знаю как так вышло, но я принялся взахлеб рассказывать им о всех несчастьях, которые пережил. О том, как терпел неудачу за неудачей, как был унижен покровительственным отношением бывших друзей, как меня попрекали неумением обращаться с больными и поучали свысока, словно я был виноват в своих несчастьях и был ни к чему не годен. Я хныкал и дрожал, голос мой срывался, как это было во времена моего детства, когда я, утирая нос, расквашенный в драке с соседскими мальчишками, искал утешения у родителей.
-Так что же, Пенуик, - проворковали ведьмы, внимательно выслушав мой сбивчивый рассказ. – Ты, стало быть, хочешь стать лучшим из докторов Старого Города, хочешь славы и всеобщего почитания?
Я почти было выкрикнул: «Да!», но осекся, хотя еще пару мгновений назад готов был поклясться, что именно это является вершиной моих устремлений.
-Н-нет, - промолвил я неуверенно. – Пожалуй, что нет…
Лучший из докторов! Разумеется, меня бы почитали и относились бы с уважением, но… К лучшему из докторов наверняка выстроились бы очереди из пациентов!..
«Да ведь я их терпеть не могу! – подумалось мне с пугающей ясностью. – Все эти жалобы, слезы, назойливые родственники, без конца требующие ответа – будет ли жить больной, как долго, и нельзя ли как-то облегчить страдания… Притворяться сочувствующим, чтобы мне заплатили побольше – еще куда ни шло. Но ведь теперь я могу попросту пожелать… богатство. Ох! Выходит, все это время я желал только денег! Должно быть, это скверно выглядит… И низко… Но уж перед созданиями тьмы я могу быть честен!».
И я, все еще слегка запинаясь от неожиданного приступа стеснительности, объявил ведьмам, что желание мое – самое простое: богатая сытая жизнь, не омраченная необходимостью трудиться в поте лица своего. И чтобы никто не смел усомниться в моем праве на это богатство, не говоря уж о том, чтобы отобрать его!..
-Мы не ошиблись в тебе, Пенуик, - только и ответили старухи, растянув свои клыкастые пасти в одинаковых ухмылках. Затем каждая из них плюнула себе в ладонь, после чего пожала мне руку – и черные эти плевки волшебным образом превратились в полновесные золотые монеты, переходившие мне в качестве задатка. Первые три я принял, преодолевая некоторую брезгливость, а затем дело пошло на лад: золото – оно и есть золото.
–Простые желания, никаких угрызений совести, сомнений и переживаний– не считая беспокойства за свое добро. Мы считаем людей, подобных тебе, лучшими слугами, так и знай! Уговор есть уговор: ты получишь все, что попросил сегодня, Ковен Изгнанниц клянется в этом. А взамен ты выполнишь наш приказ так же честно, как был только что честен с самим собой…
Я смущенно поблагодарил их, утирая невесть отчего проступившие на глазах слезы, и заверил, что приложу все усилия, чтобы не разочаровать своих нанимательниц.
-Слушай внимательно, Пенуик, - они сдвинули головы вместе, склонив их ко мне плавным змеиным движением. – Семь ночей мы будем петь колыбельные наследнице, прежде чем она навсегда отойдет к людскому племени. Пока мы с ней – она не будет нуждаться ни в еде, ни в питье. Но когда все песни будут спеты и природа ее изменится окончательно – ты приведешь кормилицу, которая не будет болтать лишнего, а затем найдешь семью, где будет воспитываться девочка. Ни один след, ни одно слово не должны вести к нам. Никто не должен заподозрить, что дитя взялось из ниоткуда, что род его изначально был иным. Кому, как не тебе, знать всех мертвых и умирающих в округе?.. Для того, чтобы надежно запутать следы, требуется одинокая женщина, вдова или пропащая душа, у которой остались только дальние родичи, мало что о ней знающие. Вот им-то и отдай ребенка. Но с одним условием!.. Дитя должно оставаться среди людей, рядом с железом и камнем. Ей нельзя приближаться ни к вольному лесу, ни к болотам, ни к диким горам – только тесное каменное нутро города, только людские толпы, изжившие старое волшебство!
Я чуть было не воскликнул с облегчением: «Легче легкого! – к тому времени мне успели вообразиться куда более темные и мрачные задания, - но тут же прикусил язык: кто же получает щедрую плату за простую работу? В тот момент я искренне полагал, что выполнить все условия старух будет достаточно просто – смерть посещала нищенские лачуги Старого Города с завидным постоянством. Как же не отыскать среди недавних покойниц ту, что удовлетворит все требования ведьм?
Окрыленный воодушевлением и мечтой о скором богатстве, я первым делом отыскал подходящую кормилицу, договорился с ней о сроке, с которого она поступает ко мне на службу, а затем приступил ко второй части предприятия.
Ведьмы действовали ровно так, как было ими предсказано: младенец плакал день напролет, из-за чего я с двойным усердием сбегал из дому, а с наступлением темноты приходила одна из старух и убаюкивала ребенка, смазывала ему губы каким-то зельем и пела до утра тоскливую песню. Это все, признаться, оказывало гнетущее воздействие на всех, кто жил в доме. Обо мне начали ходить дурные слухи, прочие жильцы болели и тосковали, но когда я говорил ведьмам о том, что меня вот-вот выселят или, того хуже, нажалуются властям на подозрительного врача, они только смеялись и отвечали, что ни у кого не достанет на то ни духа, ни способностей.
И в самом деле, я замечал, как все, кому не посчастливилось жить со мной по соседству, таяли, как свечи. Речи их становились спутанными и вялыми, взгляды – тусклыми и потерянными. Должно быть, так воздействовала на людей черная магия Ковена. Силы не убывали лишь у меня и у ребенка, вопившего с отчаянной решимостью с рассвета до заката. Но я помнил, что мне запрещено приближаться к колыбели, и ни разу не нарушил это условие – не столько из честности, сколько из страха и отвращения к отродью неизвестного роду-племени.
Между тем, поиски фальшивой матери для младенца оказались не столь легким делом, как я решил поначалу. В первые дни я обратился к тетради, где вел записи о своих пациентках, и добросовестно обошел все адреса, где мое лечение не увенчалось успехом. Но с каждой из покойных было что-то не то – либо полно живой родни поблизости, либо возраст не подходил для деторождения, либо никто из соседей слыхом не слыхивал о каких-либо родичах умершей, к которым можно обратиться.
Я не скупился, посчитав, что любые траты сейчас – полезное вложение в будущее, и вскоре знал о жителях трущоб так много, как не знала даже стража. Затем мне пришла в голову мысль, что записи других врачей могут мне пригодиться – и я подкупил нескольких слуг, чтобы те исправно передавали мне сведения обо всех недавних пациентках их нанимателей.
Но время утекало сквозь пальцы и незаметно для меня, сосредоточенного на поисках, наступила седьмая ночь ведьмовских песнопений.
-Дело сделано, - с мрачным мстительным торжеством сказала мне седьмая ведьма, уходя на рассвете. – Теперь приставь к ребенку кормилицу и следи, чтобы всего у них было вдоволь. Но предупреди ее, чтобы не вздумала дать девочке имя, и сам оставь ее безымянной до того времени, как она обретет людскую семью. Ты отыскал подходящих людей?
-Пока еще нет, сударыня, - ответил я, стараясь ничем не выдать своего беспокойства. – Но обязательно найду, дайте мне еще день-два! Сами посудите: ведь нужно не просто найти семью, но и отправить им письмо, получить ответ… А ведь вы сами сказали, что нужна далекая родня, ничего толком об умершей не знающая. Быстро такие дела никак не обстряпать!
-Времени у тебя не так уж много, Пенуик, - взгляд ведьмы стал тяжелым и пронзительным. – Мы с сестрами придем к тебе трижды, на новолуние. Если и на третий раз ты не найдешь людскую семью для несчастной безымянной – что ж… Значит, судьбу не обмануть и дитя не нуждалось в нашей милости.
-Найду, непременно найду! – поторопился я заверить ее, держа в уме, что в случае неудачи мне наверняка не будет положено награды.
-Можешь посмотреть на нее, - вдруг сказала ведьма, указав пальцем на колыбель.
-Не то, чтобы мне этого хотелось… - пробормотал я, однако неохотно подошел к колыбели, заранее готовясь, что увижу нечто отвратительное.
Но спящий ребенок был самым обыкновенным, разве что чересчур смуглым и ничуть не миловидным, хоть детям такого возраста обычно удается выглядеть сколько-нибудь умильно.
-Никаких имен и ласковых прозвищ, - повторила ведьма, предостерегающе ткнув меня в грудь острым когтем. – Это безымянное безродное дитя. Исходная судьба стерта, новая еще не предначертана – и путь так остается, пока люди не примут ее в свою семью.
-Как скажете, - согласился я, про себя думая лишь о том, где же взять треклятую людскую семью, которая покажется годной сударыням ведьмам.
Младенца я на следующий же день отдал в дом кормилицы, рассудив, что в моем холостяцком жилье им вдвоем никак не разместиться - если до сих пор даже всей черной магии Ковена не доставало на то, чтобы сделать присутствие ребенка в стенах моей комнатушки сколько-нибудь приятным. «К тому же, девочке ничуть не полезно то, что я приношу от больных всяческую заразу» - сказал я себе, хоть и знал, что истинная причина другая: безымянное дитя внушало мне точно такой же страх, как и сами ведьмы.
Дни превращались в недели, недели сливались в единую пеструю ленту из лиц, искаженных болезнями и страданиями. Я никогда еще не работал так усердно, принимая любых пациентов и соглашаясь на самую мизерную оплату. А иногда и вовсе притворялся, будто помогаю из милосердия – что угодно, лишь бы узнать как можно большее количество людей, отыскать среди многочисленных бед ту самую историю, в которой нуждался: одинокая умирающая женщина с дальней родней в другом городе. Но судьба как будто вновь решила жестоко посмеяться надо мной – как это бывало и раньше. Ни к первому, ни ко второму новолунию я не нашел подходящую людскую семью для безымянной девочки, которая, к слову понемногу росла, отличаясь от прочих людских детей разве что отменным здоровьем и удивительно некрасивым лицом.
Третий и последний месяц, отведенный мне на поиски, едва не довел меня до исступления. Не в силах заснуть, я метался в своей постели и воображал, как из моих рук уходит благополучная богатая жизнь со всеми ее радостями, и унылые дни, наполненные болезнями и тяжким трудом, длятся до самой моей смерти. Какие только безумные мысли не приходили в мою голову от отчаяния! «Что, если я попросту подброшу ребенка в сиротский приют, а ведьмам солгу, будто отправил ее в семью? – думал я. – Но они наверняка узнают об этом… Слишком уж грубое мошенничество! Такое непременно выйдет наружу! А если… если попросту взять дитя и выбросить в канаву?..» - но тут перед моими глазами вставало бледное лицо женщины, родившей этого ребенка, и тело мое холодело: отчего-то я был уверен, что она накажет меня за подобное преступление, ведь я обещал ей, что ребенок будет жить среди людей… Тогда в ушах у меня начинал звучать шепот ведьм: «…требуется одинокая женщина… вдова… пропащая душа, у которой остались только дальние родичи…» - и я как-то поймал себя на мысли, что если бы эта женщина все же нашлась среди моих пациенток, но при этом не собиралась бы отходить в мир иной… Что ж, на кону стояло мое будущее! Пожалуй, моя рука не дрогнула бы, если всего-то нужно было отсчитать чуть большее количество капель лекарства!
Нельзя сказать, что за прошедшее время я ни разу не встретил женщины, соответствующей описанию ведьм – не так уж были они редки. Как раз после второго новолуния мне пришли ответы на письма, которые я рассылал тем самым дальним родственникам, имена которых сумел выпытать у нескольких умирающих пациенток. Но в каждом из них содержался отказ – никто не желал принимать к себе ребенка едва знакомой племянницы или кузины. Я изорвал их на мелкие клочки в великой ярости.
Все эти затруднения я описываю достаточно подробно лишь для того, чтобы было понятно, в каком состоянии ума я находился в ту пору.
И почему в итоге решился на обман.
Вскоре после второго визита сударынь ведьм, когда провал всей этой затеи казался неизбежным, меня позвали облегчить страдания молодой женщины, родившей незадолго перед тем мертвого недоношенного ребенка. Денег у нее не водилось вовсе, и в другой раз я отказался бы прийти – состояние больной, судя по описанию, которое мне передали, было безнадежным, - но тогда я хватался за любую соломинку.
Женщину звали Мэриан, она время от времени приходила в сознание, и к моей огромной радости я сумел выпытать, что из родных у нее остались только дальние кузины, о которых она мало что знает – равно как они о ней.
Я старательно записал имена, затем кое-как добился того, чтобы мне были названы адреса – и к моей радости один из них выглядел достаточно удачным: портовый город в нескольких днях пути.
Не медля ни минуты, я написал три или четыре письма, в которых просил о помощи для сироты – рука у меня уже была набита, - и с утра отправил их.
