– Она пожелала, чтобы у ее смертного одра был человек, обычный смертный. Она не хочет, чтобы мы приняли ее последний вздох… Она сказала, что ее должны похоронить по человеческому обряду, среди людей… Нам это не по силам, нам противны людские обычаи… Оставайтесь с ней, доктор Пенуик, до самого конца. А затем устройте ей похороны, как это принято у вас – сколько бы не пришлось заплатить за срочность и отсутствие лишних вопросов.
-Но я даже не знаю, кто она! – воскликнул я, несколько сбитый с толку. – Ни имени, ни происхождения…
-Придумайте ей имя, доктор, - был ответ. – Назовите ее своей сестрой – она не станет возражать. Можете спросить у нее сами – она слышит нас и все понимает…
Я, направляемый старухами, подошел к постели умирающей, испытывая непривычную робость. Большую часть из того, что они бормотали, я пропустил мимо ушей, решив, что пожилые дамы заговариваются, как это принято в их почтенном возрасте. «Не желают заниматься похоронными делами, - сказал я себе. – Это и впрямь неприятные хлопоты, могильщики всегда изрядные грубияны. И не хотят, чтобы настоящее имя их юной родственницы оказалось на слуху! Любопытно. Но если они и вправду готовы щедро платить за молчание, то пусть будет так».
Однако все же я испытывал безотчетный страх перед своей таинственной пациенткой – как будто под пологом кровати могло обнаружиться нечто более страшное, чем все семь старух, разом взятые.
Мои опасения не оправдались – умирающая была обычной молодой женщиной. Возможно, даже хорошенькой – но я не слишком-то разбираюсь в вопросах женской красоты. Помню, когда я жил в родительском дому, за меня просватали одну местную девушку, и позже некоторые из моих приятелей, вслед за которыми я подался в Старый Город, говорили: удивительно, что ты решился оставить Виллемину, она ведь такая красавица!.. Я отвечал обычно, что мы с ней не сошлись характерами, но при этом недоумевал – что такого можно найти в девице, чтоб отказаться от своих устремлений? Пусть глаза у нее на месте и круглы, как плошки, зубы ровны, а румянец имеет здоровый оттенок – но разве я не найду похожую, или даже лучше, когда разбогатею?..
Умирающая, к тому же, была бледна и измучена болью, потому единственное, что я мог бы сказать о ее внешности с уверенностью: к счастью, она не имела ни в чем сходства со своими старшими родственницами. Разве что глаза ее время от времени светились, как у кошки, а темные волосы были так длинны и густы, что она могла укрываться ими, словно одеялом.
-Человек, - сказала она тихо, но радостно, когда я склонился над ней. – О, как я хотела, чтобы рядом со мной в последнюю минуту был только человек! – я оглянулся и осознал, что старухи беззвучно испарились из комнаты, прихватив с собой колыбель. Все в этом доме происходило так тихо, что поневоле наводило на мысли о злокозненном обмане.
-Мелвилл Пенуик, к вашим услугам, - представился я, с досадой подумав, что мое неумение проявлять участие может вновь сыграть со мной дурную шутку: что, если она ожидает, будто я начну утешать ее или сочинять истории про вечную жизнь за гробом?
Но женщина, казалось, была довольна уж тем, что я просто присел на скамейку рядом с ее кроватью: синие губы сложились в подобие улыбки, тревожно светящиеся глаза закрылись.
-Они думали, - тихо и отрывисто заговорила она, - что я прощу им все зло, которое они причинили. Что обрету покой в их окружении. Но я сказала, что лучше умру рядом с незнакомым человеком, чем с ними. И мое тело отойдет людям, а не их племени.
-Вы отчего-то обижены на своих…ээээ… тетушек? – спросил я, не придумав ничего лучшего.
-Они распоряжались моей судьбой с самого рождения, - с внезапной силой сказала она. – И судьбой моей матери. И матери моей матери. Я была самой непокорной – и оттого они любили меня больше всех прочих. Если можно их чувства назвать любовью!..
-Пожилые дамы и вправду выглядят очень старыми, - согласился я. – Но если они воспитывали еще вашу бабушку!.. Должен признать, в таком случае они еще неплохо сохранились!
-Они даже старше, чем вы думаете, - голос вновь стал едва слышным. – Век моей матери был дольше моего, а ее мать… мне говорили… еще сохранила… многое… Не то, что я. Я… я человек. И всегда желала быть человеком. Чтобы жить свободно…
-Далеко не каждый человек живет свободно, - заметил я. – Едва только кошелек пустеет, как мы попадаем в тюрьму из четырех стен собственной комнаты, и в тюрьме этой весьма дурно кормят.
-Но ваша судьба не предопределена, - грустно ответила она. – И ваши нерожденные дети… не обречены…
-Это как уж посмотреть, - пробормотал я, некстати вспомнив о своем неподъемном долге в мясницкой лавке, который, судя по всему, грозил перейти по наследству моему возможному потомству. В комнате на долгое время воцарилось молчание – больная совсем обессилела.
-Послушайте, - вновь зашептала она в тот миг, когда я решил, что она окончательно впала в беспамятство. – Позаботьтесь о моей дочери!.. Я выпросила… вытребовала… Они не пощадили моего мужа, но согласились пощадить дочь…Должно быть, даже в их сердцах за эти годы появилось подобие привязанности… к нам… Я сказала, что это должно прекратиться, закончиться на ней – пусть она никогда не узнает, не прикоснется даже кончиком пальца… Пусть забирают ее силу... Ох, зачем же именно в ней это проявилось так полно, так ясно?!.. Пусть она станет человеком до мозга костей. Я мечтала о такой судьбе для себя… Будь проклято наше предназначение!.. Я не просила его!..
-Я не очень хорошо понимаю, о чем вы говорите, - вежливо отвечал я, - но судьбой вашей… ээээ… дочери будут распоряжаться ваши тетушки, не так ли? И я полагаю, они позаботятся…
-Уговор! – выдохнула она, и даже смогла немного приподняться. – Между нами уговор! Они еще придут к вам и скажут… прикажут… Выполните все их пожелания, умоляю! Иначе они убьют мое дитя. Поклянитесь мне… немедленно, пока я все еще слышу. Поклянитесь, что мое тело будет погребено на людском кладбище…
-Клянусь, - сказал я, поскольку это уже было оговорено с тетушками.
-…И поклянитесь, что мое дитя найдет приют в людской семье!
-Ну, если на то будет разрешение ваших родственниц… - осторожно ответил я, памятуя, что о щедрой награде пока что слышал только от старух.
-Будет… будет… Они обещали мне! – больная опустилась на подушки и затихла.
«Ну наконец-то» - подумал я. До утра умирающая еще несколько раз приходила в себя, но речь ее стала вовсе бессвязной.
На рассвете, когда она умерла, как и предсказывали старухи, я вышел из спальни, чтобы сообщить печальную новость – и обнаружил, что в доме никого нет. Более того, сам дом как будто съежился и превратился в обычное жилье мещанина – ничего общего с мрачным дворцом, освещенным скупым светом свечей. Я протер глаза, повертел головой, ничего не понимая, но приходилось признать: от волнения и усталости мне померещилось невесть что.
Не успел я подумать, что меня водили за нос какие-то наглые мошенницы, взвалив на мои плечи похороны своей родственницы, как на столе обнаружился кошелек, набитый монетами. Рядом с ним лежала записка – «За оговоренные услуги и молчание», - и я отсоветовал себе удивляться. Очутиться поутру наедине с покойницей в пустом незнакомом доме – дело странное, однако, как оказалось, хорошо оплачиваемое.
«Как бы мне теперь побыстрее найти дорогу к знакомым улицам» - озабоченно подумал я, накидывая на плечи плащ. Разумеется, похоронных дел мастера водились не только в той части города, где я снимал комнату. Но со знакомым гробовщиком у меня, как у практикующего врача, давно уж была договоренность: первым делом я сообщал ему о скончавшемся пациенте, а он, появившись вовремя на пороге и получив заказ от скорбящих родственников, отсчитывал мне пару монет из своей прибыли.
И вновь мне пришлось удивиться! Я вышел из дому, утопая по колено в снегу, осмотрелся и ноги мои подкосились: все вокруг было знакомо, я сотню раз ходил по этой улице – она примыкала к той самой, где я снимал комнату. Но как такое может быть?! Я отчетливо помнил, каким изнурительным и долгим мне показался путь сквозь метель прошлым вечером.
-Что за чертовщина?! - невольно вырвалось у меня.
Я оглянулся на дом, из которого вышел, и припомнил, что на этом самом месте раньше было заброшенное пожарище, из-за которого вели многолетнюю тяжбу соседи. Или я сам только что это придумал? Мысли путались, воспоминания ускользали, и мне на миг захотелось поймать какого-нибудь прохожего за рукав, чтобы спросить: видите ли вы то же, что и я?.. Был ли здесь дом всегда? Или все же пожарище?
Но вместо этого я нащупал в кармане кошелек, подержал его в руке, чтобы холод тяжелых монет принес облегчение моему воспаленному, горячечному разуму. «Выполни то, что обещал, и не думай лишнего» - строго сказал я себе.
Дальнейшие хлопоты описывать подробно не вижу смысла – кто не знает, как тягостны и суетливы похороны? Ни одна из старух не появилась в доме за все то время, что я выполнял скорбные обязанности на правах родственника-самозванца усопшей, и мне порой становилось неловко за то, что я так вольно распоряжаюсь в чужих владениях. А ведь у меня не было даже ключей!..
Покойную я всюду называл своей младшей сестрой, и если кто-то был удивлен тем, что никогда о ней раньше не слышал, то вслух свои сомнения не высказал.
Дом, возникший на пепелище, производил на всех, кто в него входил, гнетущее впечатление – я пристально следил за выражением лиц, прислушивался к бормотанию. Никто открыто не удивился его появлению, однако служащие похоронного агентства, которых я вызвал, признались мне, что все время чувствовали головную боль и спутанность мыслей, как это бывает после отравления дрянным вином.
-Здесь постоянно пахнет торфяной гарью, - заметил один из них с отвращением. – Моя родня живет у торфяных болот и я хорошо знаю этот запах – во время летних пожаров совершенно нечем дышать!
Я боялся, что темная, недобрая подоплека этого дела – непонятная до конца даже мне самому, - выйдет наружу, если разговоры эти станут громче, и потому не скупился. После похорон монет в кошельке осталось не так уж много, но стоило мне только подумать о новой встрече со старухами, при которой я мог бы выразить им недовольство, как по спине пробегал холодок. «Ладно, награда оказалась не такой уж щедрой, как я себе поначалу вообразил, - рассуждал я, - но лучше уж так, чем… чем…» - но ни разу у меня не хватило храбрости, чтобы додумать эту мысль до конца.
Спустя неделю после этого странного происшествия я немного успокоился: никто не пришел ко мне с обвинениями в обмане и подлоге, никто не написал донос в местный суд о том, что я с корыстной целью выдал неизвестную мертвую женщину за свою сестру. Более того, я заметил, что все как будто тут же забыли о поспешных похоронах, хотя обычно такие события становились поводом для живых обсуждений у всех окрестных сплетников: кто умер, от чего, дорогой ли был гроб, кому досталось наследство. На седьмой день я решился вновь подойти к дому, где умерла та женщина, но, поверите ли, попросту не смог его найти! Снова я чувствовал, что очутился в дурном спутанном сне, где все плывет и сливается воедино: я точно помнил, где стоял тот дом, но теперь соседние строения словно придвинулись ближе друг к другу, и между ними осталась разве что поросшая кустами канава.
Я в сердцах выругался: говоря начистоту, накануне мне пришла в голову мысль, что раз дом остался без хозяев, а меня все считают братом покойной, то я могу въехать туда и сэкономить на арендной плате. Но и тут не свезло.
-Может оно и к лучшему, - сказал я себе, преодолев досаду. – Что если бы я заселился, а затем исчез вместе с домом?..
До второй встречи со старухами у меня все еще сохранялась двойственность восприятия: я старательно придумывал разумные объяснения отдельным событиям той ночи, но в то же время вынужден был сознавать необъяснимость истории в целом.
А затем старухи вновь постучали в дверь моей комнатушки: все семеро, еще безобразнее, чем мне запомнилось. На руках у одной из них хныкал младенец.
-Пришло время второй услуги, Мелвилл Пенуик! - сказали они. – И если мы останемся довольны тобой – проси все, чего желает твое сердце. Ковен Изгнанниц ценит верных и расторопных слуг!..
Продолжение рассказа Мелвилла Пенуика
Хотел бы я сказать, что оказался достаточно разумным для того, чтобы вежливо отказать им... Впрочем, возможно ли отказать Ковену после того, как единожды согласился сослужить ему службу?.. Но кого я обманываю - о том я не думал. Вознаграждения за первую услугу хватило, чтобы отдать долги, обеспечить себе несколько сытных дней, заменить прохудившиеся башмаки, запастись углем - и как же хороша была эта благополучная жизнь!
Старухи вызывали у меня содрогание, их затея, вне всякого сомнения, была противозаконной, но я, придав лицу приветливое выражение, сказал, что весьма рад их видеть и готов покорно следовать за ними, как и в первый раз.
-Нет, доктор Пенуик, - рассмеялись они. - Ты побывал у нас в гостях, и теперь сам проявишь гостеприимство. Мы не желаем осквернять нашу обитель дурными словами и бесчестными помыслами, а людскому жилищу вроде этого никакая скверна не навредит.
Прозвучало это не вполне любезно, но в глубине души я и сам считал свою нынешнюю комнатушку премерзким местом, поэтому не стал спорить.
-Разумеется! – воскликнул я, стараясь не показывать, что ничего не понял из их объяснений. – Располагайтесь, сударыни, мое жилье, как и я сам, к вашим услугам! Боюсь, правда, что вам придется потесниться – здесь и мне самому порой негде развернуться, а вас, почтенные дамы, семеро…
Но старухи, тихими тенями проскользнув в двери, покачали головами, проявив все то же удивительное согласие, что царило и в их речах.
-Мы оставим здесь дитя, и будем приходить к нему по очереди, - проскрипели они. – Каждый вечер – одна из сестер. Семь ночей кряду мы будем петь колыбельные песни и уходить на рассвете, а ты, Пенуик, тем временем исполнишь свою часть работы…
-Но, позвольте… - неуверенно запротестовал я. – Младенец! Вверенный моему попечению с утра до вечера!.. Я, как доктор, имею некоторое представление о новорожденных, и оттого понимаю, что одному мне здесь никак не справиться. Кто будет кормить ребенка, кто будет менять пеленки и баюкать, когда его одолеют колики? Мне по силам разве что осмотреть дитя и назвать причину недомогания – не более! Полагаю, что в этом деле совершенно необходима кормилица…
-Тссс! – зашипели на меня старухи, поводя головами на длинных морщинистых шеях, точно змеи. – Все это не твоего ума дело, Пенуик! Тебе запрещено приближаться к наследнице проклятого рода. Никто из людского племени не коснется ее, пока не будет спета седьмая песнь ночи!
-Так что же – голодное дитя будет кричать весь день напролет? – переспросил я, несколько сбитый с толку. – Не навредит ли здоровью такое обращение? Раз уж вы избрали меня, как доверенного доктора…
-От тебя мы ждем иной помощи, - отрезали мои суровые нанимательницы. – Если исполнишь наше поручение – будешь вознагражден так щедро, как пожелаешь.
-Но я даже не знаю, кто она! – воскликнул я, несколько сбитый с толку. – Ни имени, ни происхождения…
-Придумайте ей имя, доктор, - был ответ. – Назовите ее своей сестрой – она не станет возражать. Можете спросить у нее сами – она слышит нас и все понимает…
Я, направляемый старухами, подошел к постели умирающей, испытывая непривычную робость. Большую часть из того, что они бормотали, я пропустил мимо ушей, решив, что пожилые дамы заговариваются, как это принято в их почтенном возрасте. «Не желают заниматься похоронными делами, - сказал я себе. – Это и впрямь неприятные хлопоты, могильщики всегда изрядные грубияны. И не хотят, чтобы настоящее имя их юной родственницы оказалось на слуху! Любопытно. Но если они и вправду готовы щедро платить за молчание, то пусть будет так».
Однако все же я испытывал безотчетный страх перед своей таинственной пациенткой – как будто под пологом кровати могло обнаружиться нечто более страшное, чем все семь старух, разом взятые.
Мои опасения не оправдались – умирающая была обычной молодой женщиной. Возможно, даже хорошенькой – но я не слишком-то разбираюсь в вопросах женской красоты. Помню, когда я жил в родительском дому, за меня просватали одну местную девушку, и позже некоторые из моих приятелей, вслед за которыми я подался в Старый Город, говорили: удивительно, что ты решился оставить Виллемину, она ведь такая красавица!.. Я отвечал обычно, что мы с ней не сошлись характерами, но при этом недоумевал – что такого можно найти в девице, чтоб отказаться от своих устремлений? Пусть глаза у нее на месте и круглы, как плошки, зубы ровны, а румянец имеет здоровый оттенок – но разве я не найду похожую, или даже лучше, когда разбогатею?..
Умирающая, к тому же, была бледна и измучена болью, потому единственное, что я мог бы сказать о ее внешности с уверенностью: к счастью, она не имела ни в чем сходства со своими старшими родственницами. Разве что глаза ее время от времени светились, как у кошки, а темные волосы были так длинны и густы, что она могла укрываться ими, словно одеялом.
-Человек, - сказала она тихо, но радостно, когда я склонился над ней. – О, как я хотела, чтобы рядом со мной в последнюю минуту был только человек! – я оглянулся и осознал, что старухи беззвучно испарились из комнаты, прихватив с собой колыбель. Все в этом доме происходило так тихо, что поневоле наводило на мысли о злокозненном обмане.
-Мелвилл Пенуик, к вашим услугам, - представился я, с досадой подумав, что мое неумение проявлять участие может вновь сыграть со мной дурную шутку: что, если она ожидает, будто я начну утешать ее или сочинять истории про вечную жизнь за гробом?
Но женщина, казалось, была довольна уж тем, что я просто присел на скамейку рядом с ее кроватью: синие губы сложились в подобие улыбки, тревожно светящиеся глаза закрылись.
-Они думали, - тихо и отрывисто заговорила она, - что я прощу им все зло, которое они причинили. Что обрету покой в их окружении. Но я сказала, что лучше умру рядом с незнакомым человеком, чем с ними. И мое тело отойдет людям, а не их племени.
-Вы отчего-то обижены на своих…ээээ… тетушек? – спросил я, не придумав ничего лучшего.
-Они распоряжались моей судьбой с самого рождения, - с внезапной силой сказала она. – И судьбой моей матери. И матери моей матери. Я была самой непокорной – и оттого они любили меня больше всех прочих. Если можно их чувства назвать любовью!..
-Пожилые дамы и вправду выглядят очень старыми, - согласился я. – Но если они воспитывали еще вашу бабушку!.. Должен признать, в таком случае они еще неплохо сохранились!
-Они даже старше, чем вы думаете, - голос вновь стал едва слышным. – Век моей матери был дольше моего, а ее мать… мне говорили… еще сохранила… многое… Не то, что я. Я… я человек. И всегда желала быть человеком. Чтобы жить свободно…
-Далеко не каждый человек живет свободно, - заметил я. – Едва только кошелек пустеет, как мы попадаем в тюрьму из четырех стен собственной комнаты, и в тюрьме этой весьма дурно кормят.
-Но ваша судьба не предопределена, - грустно ответила она. – И ваши нерожденные дети… не обречены…
-Это как уж посмотреть, - пробормотал я, некстати вспомнив о своем неподъемном долге в мясницкой лавке, который, судя по всему, грозил перейти по наследству моему возможному потомству. В комнате на долгое время воцарилось молчание – больная совсем обессилела.
-Послушайте, - вновь зашептала она в тот миг, когда я решил, что она окончательно впала в беспамятство. – Позаботьтесь о моей дочери!.. Я выпросила… вытребовала… Они не пощадили моего мужа, но согласились пощадить дочь…Должно быть, даже в их сердцах за эти годы появилось подобие привязанности… к нам… Я сказала, что это должно прекратиться, закончиться на ней – пусть она никогда не узнает, не прикоснется даже кончиком пальца… Пусть забирают ее силу... Ох, зачем же именно в ней это проявилось так полно, так ясно?!.. Пусть она станет человеком до мозга костей. Я мечтала о такой судьбе для себя… Будь проклято наше предназначение!.. Я не просила его!..
-Я не очень хорошо понимаю, о чем вы говорите, - вежливо отвечал я, - но судьбой вашей… ээээ… дочери будут распоряжаться ваши тетушки, не так ли? И я полагаю, они позаботятся…
-Уговор! – выдохнула она, и даже смогла немного приподняться. – Между нами уговор! Они еще придут к вам и скажут… прикажут… Выполните все их пожелания, умоляю! Иначе они убьют мое дитя. Поклянитесь мне… немедленно, пока я все еще слышу. Поклянитесь, что мое тело будет погребено на людском кладбище…
-Клянусь, - сказал я, поскольку это уже было оговорено с тетушками.
-…И поклянитесь, что мое дитя найдет приют в людской семье!
-Ну, если на то будет разрешение ваших родственниц… - осторожно ответил я, памятуя, что о щедрой награде пока что слышал только от старух.
-Будет… будет… Они обещали мне! – больная опустилась на подушки и затихла.
«Ну наконец-то» - подумал я. До утра умирающая еще несколько раз приходила в себя, но речь ее стала вовсе бессвязной.
На рассвете, когда она умерла, как и предсказывали старухи, я вышел из спальни, чтобы сообщить печальную новость – и обнаружил, что в доме никого нет. Более того, сам дом как будто съежился и превратился в обычное жилье мещанина – ничего общего с мрачным дворцом, освещенным скупым светом свечей. Я протер глаза, повертел головой, ничего не понимая, но приходилось признать: от волнения и усталости мне померещилось невесть что.
Не успел я подумать, что меня водили за нос какие-то наглые мошенницы, взвалив на мои плечи похороны своей родственницы, как на столе обнаружился кошелек, набитый монетами. Рядом с ним лежала записка – «За оговоренные услуги и молчание», - и я отсоветовал себе удивляться. Очутиться поутру наедине с покойницей в пустом незнакомом доме – дело странное, однако, как оказалось, хорошо оплачиваемое.
«Как бы мне теперь побыстрее найти дорогу к знакомым улицам» - озабоченно подумал я, накидывая на плечи плащ. Разумеется, похоронных дел мастера водились не только в той части города, где я снимал комнату. Но со знакомым гробовщиком у меня, как у практикующего врача, давно уж была договоренность: первым делом я сообщал ему о скончавшемся пациенте, а он, появившись вовремя на пороге и получив заказ от скорбящих родственников, отсчитывал мне пару монет из своей прибыли.
И вновь мне пришлось удивиться! Я вышел из дому, утопая по колено в снегу, осмотрелся и ноги мои подкосились: все вокруг было знакомо, я сотню раз ходил по этой улице – она примыкала к той самой, где я снимал комнату. Но как такое может быть?! Я отчетливо помнил, каким изнурительным и долгим мне показался путь сквозь метель прошлым вечером.
-Что за чертовщина?! - невольно вырвалось у меня.
Я оглянулся на дом, из которого вышел, и припомнил, что на этом самом месте раньше было заброшенное пожарище, из-за которого вели многолетнюю тяжбу соседи. Или я сам только что это придумал? Мысли путались, воспоминания ускользали, и мне на миг захотелось поймать какого-нибудь прохожего за рукав, чтобы спросить: видите ли вы то же, что и я?.. Был ли здесь дом всегда? Или все же пожарище?
Но вместо этого я нащупал в кармане кошелек, подержал его в руке, чтобы холод тяжелых монет принес облегчение моему воспаленному, горячечному разуму. «Выполни то, что обещал, и не думай лишнего» - строго сказал я себе.
Дальнейшие хлопоты описывать подробно не вижу смысла – кто не знает, как тягостны и суетливы похороны? Ни одна из старух не появилась в доме за все то время, что я выполнял скорбные обязанности на правах родственника-самозванца усопшей, и мне порой становилось неловко за то, что я так вольно распоряжаюсь в чужих владениях. А ведь у меня не было даже ключей!..
Покойную я всюду называл своей младшей сестрой, и если кто-то был удивлен тем, что никогда о ней раньше не слышал, то вслух свои сомнения не высказал.
Дом, возникший на пепелище, производил на всех, кто в него входил, гнетущее впечатление – я пристально следил за выражением лиц, прислушивался к бормотанию. Никто открыто не удивился его появлению, однако служащие похоронного агентства, которых я вызвал, признались мне, что все время чувствовали головную боль и спутанность мыслей, как это бывает после отравления дрянным вином.
-Здесь постоянно пахнет торфяной гарью, - заметил один из них с отвращением. – Моя родня живет у торфяных болот и я хорошо знаю этот запах – во время летних пожаров совершенно нечем дышать!
Я боялся, что темная, недобрая подоплека этого дела – непонятная до конца даже мне самому, - выйдет наружу, если разговоры эти станут громче, и потому не скупился. После похорон монет в кошельке осталось не так уж много, но стоило мне только подумать о новой встрече со старухами, при которой я мог бы выразить им недовольство, как по спине пробегал холодок. «Ладно, награда оказалась не такой уж щедрой, как я себе поначалу вообразил, - рассуждал я, - но лучше уж так, чем… чем…» - но ни разу у меня не хватило храбрости, чтобы додумать эту мысль до конца.
Спустя неделю после этого странного происшествия я немного успокоился: никто не пришел ко мне с обвинениями в обмане и подлоге, никто не написал донос в местный суд о том, что я с корыстной целью выдал неизвестную мертвую женщину за свою сестру. Более того, я заметил, что все как будто тут же забыли о поспешных похоронах, хотя обычно такие события становились поводом для живых обсуждений у всех окрестных сплетников: кто умер, от чего, дорогой ли был гроб, кому досталось наследство. На седьмой день я решился вновь подойти к дому, где умерла та женщина, но, поверите ли, попросту не смог его найти! Снова я чувствовал, что очутился в дурном спутанном сне, где все плывет и сливается воедино: я точно помнил, где стоял тот дом, но теперь соседние строения словно придвинулись ближе друг к другу, и между ними осталась разве что поросшая кустами канава.
Я в сердцах выругался: говоря начистоту, накануне мне пришла в голову мысль, что раз дом остался без хозяев, а меня все считают братом покойной, то я могу въехать туда и сэкономить на арендной плате. Но и тут не свезло.
-Может оно и к лучшему, - сказал я себе, преодолев досаду. – Что если бы я заселился, а затем исчез вместе с домом?..
До второй встречи со старухами у меня все еще сохранялась двойственность восприятия: я старательно придумывал разумные объяснения отдельным событиям той ночи, но в то же время вынужден был сознавать необъяснимость истории в целом.
А затем старухи вновь постучали в дверь моей комнатушки: все семеро, еще безобразнее, чем мне запомнилось. На руках у одной из них хныкал младенец.
-Пришло время второй услуги, Мелвилл Пенуик! - сказали они. – И если мы останемся довольны тобой – проси все, чего желает твое сердце. Ковен Изгнанниц ценит верных и расторопных слуг!..
Глава 62
Продолжение рассказа Мелвилла Пенуика
Хотел бы я сказать, что оказался достаточно разумным для того, чтобы вежливо отказать им... Впрочем, возможно ли отказать Ковену после того, как единожды согласился сослужить ему службу?.. Но кого я обманываю - о том я не думал. Вознаграждения за первую услугу хватило, чтобы отдать долги, обеспечить себе несколько сытных дней, заменить прохудившиеся башмаки, запастись углем - и как же хороша была эта благополучная жизнь!
Старухи вызывали у меня содрогание, их затея, вне всякого сомнения, была противозаконной, но я, придав лицу приветливое выражение, сказал, что весьма рад их видеть и готов покорно следовать за ними, как и в первый раз.
-Нет, доктор Пенуик, - рассмеялись они. - Ты побывал у нас в гостях, и теперь сам проявишь гостеприимство. Мы не желаем осквернять нашу обитель дурными словами и бесчестными помыслами, а людскому жилищу вроде этого никакая скверна не навредит.
Прозвучало это не вполне любезно, но в глубине души я и сам считал свою нынешнюю комнатушку премерзким местом, поэтому не стал спорить.
-Разумеется! – воскликнул я, стараясь не показывать, что ничего не понял из их объяснений. – Располагайтесь, сударыни, мое жилье, как и я сам, к вашим услугам! Боюсь, правда, что вам придется потесниться – здесь и мне самому порой негде развернуться, а вас, почтенные дамы, семеро…
Но старухи, тихими тенями проскользнув в двери, покачали головами, проявив все то же удивительное согласие, что царило и в их речах.
-Мы оставим здесь дитя, и будем приходить к нему по очереди, - проскрипели они. – Каждый вечер – одна из сестер. Семь ночей кряду мы будем петь колыбельные песни и уходить на рассвете, а ты, Пенуик, тем временем исполнишь свою часть работы…
-Но, позвольте… - неуверенно запротестовал я. – Младенец! Вверенный моему попечению с утра до вечера!.. Я, как доктор, имею некоторое представление о новорожденных, и оттого понимаю, что одному мне здесь никак не справиться. Кто будет кормить ребенка, кто будет менять пеленки и баюкать, когда его одолеют колики? Мне по силам разве что осмотреть дитя и назвать причину недомогания – не более! Полагаю, что в этом деле совершенно необходима кормилица…
-Тссс! – зашипели на меня старухи, поводя головами на длинных морщинистых шеях, точно змеи. – Все это не твоего ума дело, Пенуик! Тебе запрещено приближаться к наследнице проклятого рода. Никто из людского племени не коснется ее, пока не будет спета седьмая песнь ночи!
-Так что же – голодное дитя будет кричать весь день напролет? – переспросил я, несколько сбитый с толку. – Не навредит ли здоровью такое обращение? Раз уж вы избрали меня, как доверенного доктора…
-От тебя мы ждем иной помощи, - отрезали мои суровые нанимательницы. – Если исполнишь наше поручение – будешь вознагражден так щедро, как пожелаешь.
