Но заходить в чащу мне не пришлось. Дорожка из портулака вдруг оборвалась, не добравшись до опушки. Вот те на! Значит болота ни при чем? Я остановился в растерянности, моя концепция посыпалась. Оглянувшись, я видел, как тропинка из темных цветов тянется от забора к лесу. От забора к лесу… Вот оно – не из болот в сад, а от сада к болоту! Значит, зло уже обосновалось в саду. Оно уже там, и теперь прокладывает дорогу к болоту. Зачем? Чтобы темных сил у него поднабраться? Надо немедленно скосить чертов портулак. И Тому сейчас же в город отправить. Пусть обижается, потом разберемся.
Я подготовился к работе – сменил шорты на штаны, надел рубаху с длинным рукавом и защитные очки. Толпа портулаков пялилась на меня черно-жёлтыми глазами с бесстрашным вызовом, будто цветы не верили, что я отважусь уничтожить их.
– Привет, ребята. Готовы к бойне?
– Кирюша, что ты делаешь?
Тома стояла на газоне, иронично улыбаясь и обнимая черного кролика. Я был не рад видеть этого зверя.
– Ага, старый знакомый. Где ты его нашла?
– В кустах сидел. В смородине.
– Зря ты не свалил отсюда, парень, – обратился я к кролику. – Очень глупо с твоей стороны. Мы из тебя суп сварим.
– Что ты говоришь? – ужаснулась Тома. – Какой еще суп? Не слушай его, маленький. Дяденька шутит. Ты зачем так вырядился?
– Траву косить буду.
– Какую траву? Зачем?
– Портулак разросся.
– Ну и что? Брось, не надо. Такие красивые цветы.
Вот сейчас, не выжидая и не размазывая. Я собрался с духом и выдал:
–Тома, извини, но тебе нужно уехать. Немедленно. Мне очень жаль. Собирайся, детка.
Первые секунды она просто смотрела на меня, кажется, не понимая, что я сказал. Потом обижено захлопала ресницами и тихо залепетала:
– То есть? Мне уехать? Одной?
– Да, прямо сейчас. Извини. Бросай этого грызуна и собирайся.
– Кирилл…
Я врубил косилку, она взвыла, ошметки стеблей и цветков полетели из-под кожуха. Брызжа черным соком, портулак превращался в месиво. Запахло тухлыми яйцами. Я прав – это не цветочки, это чертово отродье. Мне даже почудилось, что сквозь рокот косилки прорывается предсмертный отчаянный писк. Я безжалостно выкосил все, тщательно, до самого забора. Не могу сказать, сколько ушло на это времени, но рука у меня разболелась так, будто не меньше часа косил. Там, где прежде трепетали глазастые цветочки, теперь растекалось черно-зеленое вонючее месиво. Однако не собираясь останавливаться, я сразу же отправился на луг. По дороге высматривал Тому – ее нигде не было. Обиделась. Сидит и дуется. Ладно, потом разберемся. Я продолжил свое дело с другой стороны забора. Кроша в труху дорожку из черных цветов, я медленно двигался к лесу. Солнце, перевалив через зенит, уже принялось спускаться, но все еще жгло жаром. Я взмок и устал, разболелась спина, а рука просто отваливалась. С чего бы это? Всего-то клочок земли выкосил. Нет, не цветочки это, не цветочки.
Не поднимая головы, я водил косилкой по дорожке из портулака – труха из листьев и лепестков летела во все стороны, плюясь вонючим соком, оседая у меня на штанах, на руках, на груди, попадая в лицо. Мне пришлось сжать губы, чтобы не глотнуть этой заразы. Нужно было на всякий случай респиратор надеть.
Я приближался к лесу, я не видел, я чувствовал это. Что-то тяжелое и гнетущее надвигалось на меня. А если это ловушка? Если чертовы твари заманивают меня в свое тухлое болото? Тянут этой дорожкой из портулаков, будто за веревочку, а я дурак ведусь и иду на погибель, как глупый теленок. Меня пробрал страх, захотелось все бросить и бежать. Обратно в дом, подальше от леса. Но крепче вцепившись в косилку, я шел вперед, тупо делая свое дело. Вонючее крошево больно било по рукам и лицу, казалось, что в меня летят не кусочки стеблей и листьев, а камушки. Портулак отчаянно отбивался, а я пер на пролом, изредка замедляясь лишь для того, чтобы вытереть пот рукавом. И вот… Наконец-то. Дорожка из цветов закончилась – косилка въехала в луговую траву.
И теперь я поднял голову – в ярких лучах солнца лес темнел молча и не подвижно. Словно вражеское войско выстроилось и ждет приказа к атаке. Что за бред лезет мне в голову? Похоже, я перегрелся. Застыв на месте, я не мог отвести глаза от ельника. Это лес, конечно, это просто лес… Но вон те темные фигуры… Кто-то стоит у опушки и смотрит на меня, будто выжидает чего-то. Нет, это елки, обычные елки. Нет, это черные твари. Подойти ближе, посмотреть? Вот чего они и дожидаются. Давай, иди к ним, прямо в лапы. Да они уже и сами подтягиваются. Они стали ближе… Нет. Мне только кажется. Хватит тут стоять, жарится на солнце и таращится на лес. «Пошел домой», – скомандовал я сам себе. И чтобы поставить точку в этом «великом стояние», я бросил косилку, собрал силы, сжал кулаки и, согнув одну руку в локте ударил по ней другой рукой, демонстрируя сим неприличным жестом презрение моим темным врагам. С той стороны мне не ответили. Выпустив таким образом пар, я подобрал косилку и победоносно зашагал обратно к дому по дорожке из черного месива. Ноги от усталости заплетались, меня качало, но вид поверженного врага веселил мое сердце.
Уничтожив заразу, обессилевший, но удовлетворенный работой, я вернулся во двор. Кролик сидел на террасе. Спокойно и основательно сидел, как у себя дома. И смотрел на меня злым наглым желто-черным взглядом. Зверь вроде бы подрос со вчерашнего вечера – стал повыше в холке, заматерел. Разве бывают у кроликов желтые глаза? Разве умеют они вот так зло пялиться. Да и кролик ли это? Не породил ли эту тварь сам черный портулак? Я наклонился к зверю, хотел взять его за шкирку, но еле смог поднять руку – словно свинцом налилась. Вот черт. Погибая, портулак высосал из меня все силы. Надо немного отдохнуть и переодеться – рубашка от пота промокла и липнет к спине.
Войдя в дом, я позвал Тому – она не ответила. Обиделась – успокаивал я себя. А сердце холодило нехорошее предчувствие – что если эти твари возьмутся за нее? Я заглянул в кухню – никого, чистота и порядок. Хлопнув с жадностью стакан холодной воды, я поднялся в спальню. И здесь Томы не было. На кровати валялся шелковый халатик-кимоно, на тумбочке лежала косметичка, рядом стоял флакон с парфюмом. Значит, она не уехала и вещи не собрала. Надо поискать ее в саду. Но сначала помыться, переодеться и хоть немного отдохнуть.
Я разделся и встал под душ. Прохладный поток обрушился на меня, смывая липкий пот, унимая боль в руке и пояснице. Стало хорошо и спокойно, и все страхи показались вздором. А даже если и не вздор, что эти твари мне сделают? С ума сведут, кровь высосут… Самое страшное – ты не знаешь, что они могут сделать. Вымывшись, я выключил воду, но вместо того чтобы выйти, опустился на пол, передохнуть, и разомлел на прохладном кафеле. Я смыл с себя жар, пот, сок и ошметки портулака, но силы не возвращались. Меня словно пригвоздило к месту и приятная истома растеклась по всему телу. Я стал клевать носом… Вдруг что-то скрипнуло. Тома? Показалось. Нет, кто-то ходит, совсем рядом. Тома? Я хотел позвать ее, но даже на это у меня не хватило сил. А кто-то ходит, крадется чуть слышно. Через матовую полупрозрачную перегородку душевой, я заметил тень. Медленно и неуверенно, она вползла и замерла. Прислушивается? Приглядывается? Кто это? Тома? Не похоже. Да и зачем Томе красться? Очертания тени такие смутные, что нельзя и предположить, кто бы это мог быть. А странная сущность замерла, будто ждет чего-то. Видит ли она меня? Я сижу на полу – здесь, в моем углу, темнее, чем снаружи. Возможно, это загадочное нечто меня не замечает. Смотрит и не видит. Но вот тень тронулась и стала понемногу увеличиваться. Это значит, что она приближается. Подкрадывается к перегородке. Совсем близко, вплотную. Кажется, оно прижалось лбом к мутной матовой стенке и пытается разглядеть, что здесь. Господи… Я съеживаюсь, опускаюсь пониже. Я не знаю, кто там снаружи, но у меня совсем нет сил. Если это враг, он возьмет меня тепленького голыми руками. Сущность с той стороны прильнула к перегородке, будто пялится на меня в упор. Окаменев, я еле дышу. Тень шевельнулась, подалась назад… Снова приблизилась. Слышен тихий щелчок – ручка на дверце душевой кабины медленно опускается… Потом снова медленно поднимается. Замирает на несколько секунд и снова идет вниз. Оно пытается проникнуть сюда. Но я не поленился запереться. У твари ничего не выходит. Пусть потрудится, пусть попробует вышибить дверь. А там посмотрим. Там посмотрим кто-кого, адреналин мне в помощь. Я храбрюсь, но у меня сердце в пятки уходит, когда двигается ручка, и подрагивает дверь душевой. И эти тихие противные щелчки… Наконец ручка замирает на месте, и тень медленно отдаляется. Оно ушло? Никто, ни за что на свете не заставит меня выйти отсюда. Здесь хорошо, прохладный пол, вода. Останусь тут. Пусть Ильюха найдет меня через неделю в душевой, свихнувшегося от страха, но живого. Или полуживого. К черту все. Никуда не пойду. Останусь здесь. Я лег на бок и свернулся калачиком, спрятался, как улитка в раковине. И вырубился. Я просто уснул, на прохладном полу.
Когда я пришел в себя, уже стемнело, настал поздний вечер. Сначала я не мог понять, где нахожусь, потом с трудом вспомнил, почему здесь оказался. Эта странная тень за перегородкой, так напугавшая меня – сон или реальность? Что происходит в доме? А Тома? Где она, что с ней? Тишина стояла какая-то странная, зыбкая... Не совсем тишина. Внизу еле слышно играла музыка, что-то спокойное, мелодичное, отрешенное, вроде бы, блюз. У меня больше не было желания прятаться в душевой, я отдохнул, прибавилось сил и уверенности в себе тоже.
Но тело еще ломило, я с трудом встал на ноги и вышел, придерживаясь за стены. Меня никто не подкарауливал. В доме полумрак. На улице и во дворе уже включились фонари. Я оделся и посидел, собираясь силами и прислушиваясь. Чудилось, что в доме кто-то есть. Кто-то же включил эту музыку. Наверное, Тома. Здесь ее вещи, она не уехала. В доме точно кто-то был, кто-то или что-то.
Я спустился в гостиную и никого не встретил. На подоконнике напевал маленький дисковый проигрыватель. Надо выключить его, я должен слышать каждый шорох. Рука уже потянулась к кнопке, но… Выключить его, значит обнаружить себя. Тот, кто есть в доме, поймет что я в гостиной, и хорошо, если это будет только Тома. Отдернув руку, я стал осматриваться. В комнате никого, все вещи на своих местах… Вроде все без изменений. Нет! Ружье пропало! На стене одиноко висела белая козья шкура, а муляж ружья исчез. Кто его мог взять? Кому понадобилась эта игрушка? Дверь в дом весь день нараспашку, но ворота заперты. Впрочем, когда я выходил косить, калитку оставил открытой. Вор с улицы зашел? Вряд ли. Скорее всего, это кто-то из этих. Дурачье, они не знают и не понимают, что ружье ненастоящее и стрельнуть из него нельзя. Бестолочи.
Близится ночь, их время. Надо проверить каждый угол. Но прежде, хорошо бы вооружиться. Ружье, настоящее ружье, в сейфе, и я знаю, где ключи. Надеюсь, Илья их не перепрятал.
Без приключений я добрался до кабинета, сейф серел в углу, ключи нашлись на своем месте. Тихо щёлкнул замок, чуть слышно скрипнула стальная дверца, блеснула вороненая гравировка – ружье у меня в руках. Приятно чувствовать его грозную добротную тяжесть. Патроны тоже на месте, те самые, мною собственноручно изготовленные. Как хорошо, что я позаботился о боезапасе. Теперь у меня прибавилось сил, теперь я не один, не будет им легкой добычи.
Медленно, крадучись, я обошел дом, зажигая везде свет. Понемногу размялся, расходился, хотя слабость еще цеплялась к рукам и ногам. По пустым комнатам гулял сквозняк. Я никого не встретил и не заметил ничего подозрительного. Кроме одного – Тома исчезла. Как же это скверно. Ладно, поищем ее в саду. Может быть, все еще не так плохо, как мне кажется. И вот теперь, пожалуй, можно выключить музыку. Вернувшись в гостиную, я уверенно нажал кнопку проигрывателя, оборвав поток блюзовых переливов. Тишина – ни шороха, ни вздоха.
Я вышел на террасу. Лунный свет скользил по верхушкам деревьев, внизу под кронами чернела тьма, на газоне лежали длинные тени. Воздух пах травой, цветами и чем-то кислым, точнее, прокисшим. На краю террасы сидел черный кролик и, приподнявшись на задних лапах, с удивленным испугом смотрел на меня. Да, у него был совершенно человеческий взгляд, удивленный и испуганный. Что же его так поразило?
– Ага, приятель, – подмигнул я зверю. – Вы не весь арсенал подчистили. У меня еще один ствол есть.
Кролик застыл – ужас, обреченность и ненависть смешались в его желтых глазах. Я быстро вскинул ружье и прицелился в злую черную морду.
– Только тронь его, – раздалось за спиной.
Тома? Это Тома! Слава богу! Однако она стоит, направив в меня дуло ружья, муляжа, висевшего в гостиной. Стоит на другом конце террасы, в обнимку с этой игрушкой, и, злобно щурясь, целится в меня, уверенно, как ворошиловский стрелок. Мне хочется верить, что это шутка, игра. Вот сейчас она улыбнется, рассмеется. Сейчас мы вместе поржем, и все будет хорошо.
– Тома, ты что?
– Брось ружье, – грозно приказывает она.
– Тома…
Она повторяет сквозь стиснутые зубы:
– Брось ружье.
У меня встречное предложение:
– Сначала ты брось.
Но Тома непреклонна:
– Я не шучу. Я тебе мозги вышибу.
В ее голосе отчётливо звучат странные незнакомые нотки и проскакивает прокуренная хрипотца. Прежде каштановые волосы теперь почернели и взгляд стал злой, как у кролика. Или мне это только кажется?
– Детка, ты спятила? Зачем ты взяла эту штуку?
– Догадайся.
А между тем кролик опомнился и бросился наутек – неуклюже перебирая лапами, спустился по лестнице и торопливо заковылял по траве. Я вскинул ружье, поймал в прицел черную тушку и, не секунды не колеблясь, пальнул. За выстрелом тут же сорвался писклявый отчаянный вопль. Зверек кувыркнулся в траве, лапы взметнулись, дернулись и затихли. В меня полетело истеричное, похожее на лай:
– Твою мать, п-др!
Тома, ты ли это? Нет, тут все шиворот навыворот: цветы – не цветы, кролик – не кролик, Тома – не Тома. Мы стояли друг против друга.
– Томочка, детка, что на тебя нашло?
– Ты собрался и меня, как бедного кролика, подстрелить? – принялась она давить на жалость.
– Детка, ты первая ствол подняла. На кой ты в меня целишь?
Тому корежило от злости:
– Какой же ты… Мерзкий убийца!
– Я защищаюсь. Я только защищаюсь. Не надо, Тома. Брось.
– Он защищается! Кто на тебя нападал? Кто?
– Никто? А в руках у тебя что? Какого хрена ты в меня целишь?
Ни тени сомнения не было у нее в глазах, только ненависть и безграничное желание прикончить меня. Я старался казаться спокойным и пытался успокоить ее:
– Тома, опусти ствол и объясни, что происходит?
– Сначала ты брось свое ружье.
– Хорошо. Вот, пожалуйста.
Конечно, я не стал ничего бросать, а аккуратно положил ружье на кофейный столик, стоявший на террасе, и продемонстрировал Томе свои пустые руки. Ну, теперь ее очередь. Что я получу в ответ? Пальчик с перламутровым ноготком нажал на спусковой крючок. Клацнуло. Еще и ещё раз. И еще раз. Тома отчаянно пытается пристрелить меня. Но такой красивый и правдоподобный муляж не способен на серьезные дела. Тома немного растеряна, немного испугана.
Я подготовился к работе – сменил шорты на штаны, надел рубаху с длинным рукавом и защитные очки. Толпа портулаков пялилась на меня черно-жёлтыми глазами с бесстрашным вызовом, будто цветы не верили, что я отважусь уничтожить их.
– Привет, ребята. Готовы к бойне?
– Кирюша, что ты делаешь?
Тома стояла на газоне, иронично улыбаясь и обнимая черного кролика. Я был не рад видеть этого зверя.
– Ага, старый знакомый. Где ты его нашла?
– В кустах сидел. В смородине.
– Зря ты не свалил отсюда, парень, – обратился я к кролику. – Очень глупо с твоей стороны. Мы из тебя суп сварим.
– Что ты говоришь? – ужаснулась Тома. – Какой еще суп? Не слушай его, маленький. Дяденька шутит. Ты зачем так вырядился?
– Траву косить буду.
– Какую траву? Зачем?
– Портулак разросся.
– Ну и что? Брось, не надо. Такие красивые цветы.
Вот сейчас, не выжидая и не размазывая. Я собрался с духом и выдал:
–Тома, извини, но тебе нужно уехать. Немедленно. Мне очень жаль. Собирайся, детка.
Первые секунды она просто смотрела на меня, кажется, не понимая, что я сказал. Потом обижено захлопала ресницами и тихо залепетала:
– То есть? Мне уехать? Одной?
– Да, прямо сейчас. Извини. Бросай этого грызуна и собирайся.
– Кирилл…
Я врубил косилку, она взвыла, ошметки стеблей и цветков полетели из-под кожуха. Брызжа черным соком, портулак превращался в месиво. Запахло тухлыми яйцами. Я прав – это не цветочки, это чертово отродье. Мне даже почудилось, что сквозь рокот косилки прорывается предсмертный отчаянный писк. Я безжалостно выкосил все, тщательно, до самого забора. Не могу сказать, сколько ушло на это времени, но рука у меня разболелась так, будто не меньше часа косил. Там, где прежде трепетали глазастые цветочки, теперь растекалось черно-зеленое вонючее месиво. Однако не собираясь останавливаться, я сразу же отправился на луг. По дороге высматривал Тому – ее нигде не было. Обиделась. Сидит и дуется. Ладно, потом разберемся. Я продолжил свое дело с другой стороны забора. Кроша в труху дорожку из черных цветов, я медленно двигался к лесу. Солнце, перевалив через зенит, уже принялось спускаться, но все еще жгло жаром. Я взмок и устал, разболелась спина, а рука просто отваливалась. С чего бы это? Всего-то клочок земли выкосил. Нет, не цветочки это, не цветочки.
Не поднимая головы, я водил косилкой по дорожке из портулака – труха из листьев и лепестков летела во все стороны, плюясь вонючим соком, оседая у меня на штанах, на руках, на груди, попадая в лицо. Мне пришлось сжать губы, чтобы не глотнуть этой заразы. Нужно было на всякий случай респиратор надеть.
Я приближался к лесу, я не видел, я чувствовал это. Что-то тяжелое и гнетущее надвигалось на меня. А если это ловушка? Если чертовы твари заманивают меня в свое тухлое болото? Тянут этой дорожкой из портулаков, будто за веревочку, а я дурак ведусь и иду на погибель, как глупый теленок. Меня пробрал страх, захотелось все бросить и бежать. Обратно в дом, подальше от леса. Но крепче вцепившись в косилку, я шел вперед, тупо делая свое дело. Вонючее крошево больно било по рукам и лицу, казалось, что в меня летят не кусочки стеблей и листьев, а камушки. Портулак отчаянно отбивался, а я пер на пролом, изредка замедляясь лишь для того, чтобы вытереть пот рукавом. И вот… Наконец-то. Дорожка из цветов закончилась – косилка въехала в луговую траву.
И теперь я поднял голову – в ярких лучах солнца лес темнел молча и не подвижно. Словно вражеское войско выстроилось и ждет приказа к атаке. Что за бред лезет мне в голову? Похоже, я перегрелся. Застыв на месте, я не мог отвести глаза от ельника. Это лес, конечно, это просто лес… Но вон те темные фигуры… Кто-то стоит у опушки и смотрит на меня, будто выжидает чего-то. Нет, это елки, обычные елки. Нет, это черные твари. Подойти ближе, посмотреть? Вот чего они и дожидаются. Давай, иди к ним, прямо в лапы. Да они уже и сами подтягиваются. Они стали ближе… Нет. Мне только кажется. Хватит тут стоять, жарится на солнце и таращится на лес. «Пошел домой», – скомандовал я сам себе. И чтобы поставить точку в этом «великом стояние», я бросил косилку, собрал силы, сжал кулаки и, согнув одну руку в локте ударил по ней другой рукой, демонстрируя сим неприличным жестом презрение моим темным врагам. С той стороны мне не ответили. Выпустив таким образом пар, я подобрал косилку и победоносно зашагал обратно к дому по дорожке из черного месива. Ноги от усталости заплетались, меня качало, но вид поверженного врага веселил мое сердце.
Уничтожив заразу, обессилевший, но удовлетворенный работой, я вернулся во двор. Кролик сидел на террасе. Спокойно и основательно сидел, как у себя дома. И смотрел на меня злым наглым желто-черным взглядом. Зверь вроде бы подрос со вчерашнего вечера – стал повыше в холке, заматерел. Разве бывают у кроликов желтые глаза? Разве умеют они вот так зло пялиться. Да и кролик ли это? Не породил ли эту тварь сам черный портулак? Я наклонился к зверю, хотел взять его за шкирку, но еле смог поднять руку – словно свинцом налилась. Вот черт. Погибая, портулак высосал из меня все силы. Надо немного отдохнуть и переодеться – рубашка от пота промокла и липнет к спине.
Войдя в дом, я позвал Тому – она не ответила. Обиделась – успокаивал я себя. А сердце холодило нехорошее предчувствие – что если эти твари возьмутся за нее? Я заглянул в кухню – никого, чистота и порядок. Хлопнув с жадностью стакан холодной воды, я поднялся в спальню. И здесь Томы не было. На кровати валялся шелковый халатик-кимоно, на тумбочке лежала косметичка, рядом стоял флакон с парфюмом. Значит, она не уехала и вещи не собрала. Надо поискать ее в саду. Но сначала помыться, переодеться и хоть немного отдохнуть.
Я разделся и встал под душ. Прохладный поток обрушился на меня, смывая липкий пот, унимая боль в руке и пояснице. Стало хорошо и спокойно, и все страхи показались вздором. А даже если и не вздор, что эти твари мне сделают? С ума сведут, кровь высосут… Самое страшное – ты не знаешь, что они могут сделать. Вымывшись, я выключил воду, но вместо того чтобы выйти, опустился на пол, передохнуть, и разомлел на прохладном кафеле. Я смыл с себя жар, пот, сок и ошметки портулака, но силы не возвращались. Меня словно пригвоздило к месту и приятная истома растеклась по всему телу. Я стал клевать носом… Вдруг что-то скрипнуло. Тома? Показалось. Нет, кто-то ходит, совсем рядом. Тома? Я хотел позвать ее, но даже на это у меня не хватило сил. А кто-то ходит, крадется чуть слышно. Через матовую полупрозрачную перегородку душевой, я заметил тень. Медленно и неуверенно, она вползла и замерла. Прислушивается? Приглядывается? Кто это? Тома? Не похоже. Да и зачем Томе красться? Очертания тени такие смутные, что нельзя и предположить, кто бы это мог быть. А странная сущность замерла, будто ждет чего-то. Видит ли она меня? Я сижу на полу – здесь, в моем углу, темнее, чем снаружи. Возможно, это загадочное нечто меня не замечает. Смотрит и не видит. Но вот тень тронулась и стала понемногу увеличиваться. Это значит, что она приближается. Подкрадывается к перегородке. Совсем близко, вплотную. Кажется, оно прижалось лбом к мутной матовой стенке и пытается разглядеть, что здесь. Господи… Я съеживаюсь, опускаюсь пониже. Я не знаю, кто там снаружи, но у меня совсем нет сил. Если это враг, он возьмет меня тепленького голыми руками. Сущность с той стороны прильнула к перегородке, будто пялится на меня в упор. Окаменев, я еле дышу. Тень шевельнулась, подалась назад… Снова приблизилась. Слышен тихий щелчок – ручка на дверце душевой кабины медленно опускается… Потом снова медленно поднимается. Замирает на несколько секунд и снова идет вниз. Оно пытается проникнуть сюда. Но я не поленился запереться. У твари ничего не выходит. Пусть потрудится, пусть попробует вышибить дверь. А там посмотрим. Там посмотрим кто-кого, адреналин мне в помощь. Я храбрюсь, но у меня сердце в пятки уходит, когда двигается ручка, и подрагивает дверь душевой. И эти тихие противные щелчки… Наконец ручка замирает на месте, и тень медленно отдаляется. Оно ушло? Никто, ни за что на свете не заставит меня выйти отсюда. Здесь хорошо, прохладный пол, вода. Останусь тут. Пусть Ильюха найдет меня через неделю в душевой, свихнувшегося от страха, но живого. Или полуживого. К черту все. Никуда не пойду. Останусь здесь. Я лег на бок и свернулся калачиком, спрятался, как улитка в раковине. И вырубился. Я просто уснул, на прохладном полу.
Когда я пришел в себя, уже стемнело, настал поздний вечер. Сначала я не мог понять, где нахожусь, потом с трудом вспомнил, почему здесь оказался. Эта странная тень за перегородкой, так напугавшая меня – сон или реальность? Что происходит в доме? А Тома? Где она, что с ней? Тишина стояла какая-то странная, зыбкая... Не совсем тишина. Внизу еле слышно играла музыка, что-то спокойное, мелодичное, отрешенное, вроде бы, блюз. У меня больше не было желания прятаться в душевой, я отдохнул, прибавилось сил и уверенности в себе тоже.
Но тело еще ломило, я с трудом встал на ноги и вышел, придерживаясь за стены. Меня никто не подкарауливал. В доме полумрак. На улице и во дворе уже включились фонари. Я оделся и посидел, собираясь силами и прислушиваясь. Чудилось, что в доме кто-то есть. Кто-то же включил эту музыку. Наверное, Тома. Здесь ее вещи, она не уехала. В доме точно кто-то был, кто-то или что-то.
Я спустился в гостиную и никого не встретил. На подоконнике напевал маленький дисковый проигрыватель. Надо выключить его, я должен слышать каждый шорох. Рука уже потянулась к кнопке, но… Выключить его, значит обнаружить себя. Тот, кто есть в доме, поймет что я в гостиной, и хорошо, если это будет только Тома. Отдернув руку, я стал осматриваться. В комнате никого, все вещи на своих местах… Вроде все без изменений. Нет! Ружье пропало! На стене одиноко висела белая козья шкура, а муляж ружья исчез. Кто его мог взять? Кому понадобилась эта игрушка? Дверь в дом весь день нараспашку, но ворота заперты. Впрочем, когда я выходил косить, калитку оставил открытой. Вор с улицы зашел? Вряд ли. Скорее всего, это кто-то из этих. Дурачье, они не знают и не понимают, что ружье ненастоящее и стрельнуть из него нельзя. Бестолочи.
Близится ночь, их время. Надо проверить каждый угол. Но прежде, хорошо бы вооружиться. Ружье, настоящее ружье, в сейфе, и я знаю, где ключи. Надеюсь, Илья их не перепрятал.
Без приключений я добрался до кабинета, сейф серел в углу, ключи нашлись на своем месте. Тихо щёлкнул замок, чуть слышно скрипнула стальная дверца, блеснула вороненая гравировка – ружье у меня в руках. Приятно чувствовать его грозную добротную тяжесть. Патроны тоже на месте, те самые, мною собственноручно изготовленные. Как хорошо, что я позаботился о боезапасе. Теперь у меня прибавилось сил, теперь я не один, не будет им легкой добычи.
Медленно, крадучись, я обошел дом, зажигая везде свет. Понемногу размялся, расходился, хотя слабость еще цеплялась к рукам и ногам. По пустым комнатам гулял сквозняк. Я никого не встретил и не заметил ничего подозрительного. Кроме одного – Тома исчезла. Как же это скверно. Ладно, поищем ее в саду. Может быть, все еще не так плохо, как мне кажется. И вот теперь, пожалуй, можно выключить музыку. Вернувшись в гостиную, я уверенно нажал кнопку проигрывателя, оборвав поток блюзовых переливов. Тишина – ни шороха, ни вздоха.
Я вышел на террасу. Лунный свет скользил по верхушкам деревьев, внизу под кронами чернела тьма, на газоне лежали длинные тени. Воздух пах травой, цветами и чем-то кислым, точнее, прокисшим. На краю террасы сидел черный кролик и, приподнявшись на задних лапах, с удивленным испугом смотрел на меня. Да, у него был совершенно человеческий взгляд, удивленный и испуганный. Что же его так поразило?
– Ага, приятель, – подмигнул я зверю. – Вы не весь арсенал подчистили. У меня еще один ствол есть.
Кролик застыл – ужас, обреченность и ненависть смешались в его желтых глазах. Я быстро вскинул ружье и прицелился в злую черную морду.
– Только тронь его, – раздалось за спиной.
Тома? Это Тома! Слава богу! Однако она стоит, направив в меня дуло ружья, муляжа, висевшего в гостиной. Стоит на другом конце террасы, в обнимку с этой игрушкой, и, злобно щурясь, целится в меня, уверенно, как ворошиловский стрелок. Мне хочется верить, что это шутка, игра. Вот сейчас она улыбнется, рассмеется. Сейчас мы вместе поржем, и все будет хорошо.
– Тома, ты что?
– Брось ружье, – грозно приказывает она.
– Тома…
Она повторяет сквозь стиснутые зубы:
– Брось ружье.
У меня встречное предложение:
– Сначала ты брось.
Но Тома непреклонна:
– Я не шучу. Я тебе мозги вышибу.
В ее голосе отчётливо звучат странные незнакомые нотки и проскакивает прокуренная хрипотца. Прежде каштановые волосы теперь почернели и взгляд стал злой, как у кролика. Или мне это только кажется?
– Детка, ты спятила? Зачем ты взяла эту штуку?
– Догадайся.
А между тем кролик опомнился и бросился наутек – неуклюже перебирая лапами, спустился по лестнице и торопливо заковылял по траве. Я вскинул ружье, поймал в прицел черную тушку и, не секунды не колеблясь, пальнул. За выстрелом тут же сорвался писклявый отчаянный вопль. Зверек кувыркнулся в траве, лапы взметнулись, дернулись и затихли. В меня полетело истеричное, похожее на лай:
– Твою мать, п-др!
Тома, ты ли это? Нет, тут все шиворот навыворот: цветы – не цветы, кролик – не кролик, Тома – не Тома. Мы стояли друг против друга.
– Томочка, детка, что на тебя нашло?
– Ты собрался и меня, как бедного кролика, подстрелить? – принялась она давить на жалость.
– Детка, ты первая ствол подняла. На кой ты в меня целишь?
Тому корежило от злости:
– Какой же ты… Мерзкий убийца!
– Я защищаюсь. Я только защищаюсь. Не надо, Тома. Брось.
– Он защищается! Кто на тебя нападал? Кто?
– Никто? А в руках у тебя что? Какого хрена ты в меня целишь?
Ни тени сомнения не было у нее в глазах, только ненависть и безграничное желание прикончить меня. Я старался казаться спокойным и пытался успокоить ее:
– Тома, опусти ствол и объясни, что происходит?
– Сначала ты брось свое ружье.
– Хорошо. Вот, пожалуйста.
Конечно, я не стал ничего бросать, а аккуратно положил ружье на кофейный столик, стоявший на террасе, и продемонстрировал Томе свои пустые руки. Ну, теперь ее очередь. Что я получу в ответ? Пальчик с перламутровым ноготком нажал на спусковой крючок. Клацнуло. Еще и ещё раз. И еще раз. Тома отчаянно пытается пристрелить меня. Но такой красивый и правдоподобный муляж не способен на серьезные дела. Тома немного растеряна, немного испугана.
