Аня понимающе улыбнулась и отвела взгляд, давая ему возможность выйти, не чувствуя себя неловко. Андрей выскользнул в коридор и уже там, прижавшись спиной к стене, выдохнул и прикрыл глаза на секунду. Странно, но он вдруг поймал себя на мысли, что ему важно, что она думает о нём. И это открытие было почти таким же пугающим, как вчерашние звуки из темноты.
Андрей быстро нашёл душевую — неприметную дверь в конце коридора, без таблички, но с характерными кафельными стенами. На одной из полок лежал кусок хозяйственного мыла, на крючке висело несколько белых чистых полотенец. Он включил воду, долго ждал, пока из крана пойдёт тёплая, но вспомнил, как он сам вчера отключал ненужные приборы от сети и отключил бойлер, в котором подогревалась вода, поняв, что теплее вода уже не станет, шагнул под струи.
Десять минут — и он почувствовал себя почти человеком. Вода смыла не только грязь, но и часть тяжести, что давила на плечи последние дни. Захотелось горячего кофе — настоящего, чёрного, чтобы согрел изнутри.
Он прошёлся по коридору, заглядывая в кабинеты, и наконец наткнулся на ординаторскую. Чайник нашёлся сразу. Андрей включил его, пока грелся, насыпал в две кружки коричневые гранулы из банки. Залил кипятком, размешал, вдохнул запах — и на мгновение показалось, что всё нормально. Что он просто пришёл на работу, налил себе кофе и сейчас сядет разбирать бумаги.
Он вернулся в палату, протянул Ане дымящуюся кружку. Та с благодарностью кивнула, не говоря ни слова, и сделала маленький, осторожный глоток.
— Давай будить нашего человека науки, — сказал Андрей, отхлёбывая обжигающий кофе.
Аня мягко подошла к профессору, проверила пульс, задержала взгляд на мониторах, убеждаясь, что всё в порядке, и только потом осторожно потрепала его по плечу. Иван Сергеевич несколько раз моргнул, сфокусировал взгляд на потолке, потом перевёл на Аню, на Андрея — и замер, будто не веря, что они всё ещё здесь.
— Приветствую вас, — кивнул Андрей.
Профессор коротко кашлянул, прочищая горло, и вдруг заговорил — быстро, торопливо, будто боялся, что его перебьют:
— Андрей, прошу вас, давайте не будем терять время. Сделаем анализы этих...
Андрей с улыбкой поднял руку, мягким жестом останавливая красноречивый поток.
— Не переживайте, — сказал он спокойно. — Я уже всё сделал. И готов показать результаты.
Иван Сергеевич удивлённо уставился на него, несколько секунд переваривая услышанное, потом глаза его загорелись тем самым знакомым огнём.
— Хорошо, хорошо, даже отлично, — заторопился он. — Пожалуйста, покажите!
Андрей протянул ему свой смартфон — на экране уже была открыта галерея.
— Я ещё снял, как они сейчас выглядят, — добавил он. — И общий план их скопления. Думал, пригодится.
Иван Сергеевич с трепетом взял телефон в дрожащие руки — будто это было что-то хрупкое, бесценное, что можно разбить одним неловким движением. Он начал листать фотографии, то влево, то вправо, возвращаясь к уже просмотренным, снова продолжая листать дальше. Увеличивал некоторые снимки, приближал до пикселей, щурился, отводил телефон от глаз и снова подносил близко. Его лицо менялось на глазах: от нетерпения к сосредоточенности, от сосредоточенности к удивлению, от удивления к чему-то, что Андрей не мог прочитать — то ли восторгу, то ли ужасу, то ли странной, почти болезненной смеси того и другого. Пальцы его дрожали, но он не выпускал телефон из рук, будто боялся, что тот исчезнет, если он ослабит хватку.
Спустя несколько минут Иван Сергеевич опустил руку с телефоном. Взгляд его, полный тревоги, медленно переполз с экрана на Андрея, потом на Аню — и в этом взгляде было что-то такое, от чего воздух в палате стал вдруг тяжелее, словно сама комната сжалась, придавила плечи невидимым грузом.
— Что случилось? — спросил Андрей, чувствуя, как внутри закипает холодная, липкая тревога. Он уже знал: сейчас скажут что-то страшное. Что-то, что перевернёт всё снова.
Иван Сергеевич помедлил, будто собираясь с силами, и заговорил — тихо, почти безжизненно, но каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду:
— Не хочу вас пугать, но... мне кажется, у нас осталось не так много времени, как я думал раньше.
— Что это значит? — голос Ани дрогнул.
Профессор поднял телефон, потряс им в воздухе, будто этот маленький прямоугольник был вещественным доказательством чего-то неопровержимого.
— Исходя из анализов состава, скорости трансформации аномалий и их роста... — он запнулся, сглотнул, — примерно через год мы не сможем дышать воздухом. Совсем.
Андрей и Аня переглянулись. На лицах у обоих читалось одно и то же: обречённость и ужас. Те самые чувства, которые, казалось, уже стали привычными за эту неделю, но каждый раз ударяли с новой, неожиданной силой.
— Погодите делать такие выводы, — Андрей нахмурился, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал в данный момент. — Может, не всё так ужасно?
— Мои выводы, конечно, не последняя инстанция, — Иван Сергеевич покачал головой. — И они не выбиты в граните. Но, согласно наблюдениям... — он снова потряс телефоном, — и вот этим результатам, я не могу сделать иной вывод. Я не имею права. Это было бы ложью.
Андрей выругался. Так замысловато, так грубо, что даже самому показалось — перебор. Но слова уже вылетели, повисли в воздухе, и их не вернуть. Он замолчал, чувствуя, как где-то в груди разрастается ледяная пустота. Один год — и воздух, которым они дышат, станет ядом. А может, и меньше. Или больше — но это уже не имело значения. Значение имело только то, что время, которого и так было в обрез, сжалось до размеров песчинки, утекающей сквозь пальцы.
— И ещё, — Иван Сергеевич сделал паузу, и в тишине, повисшей в палате, его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Вы не заметили, что туман у аномалий появляется только на открытых участках? Там, где нет асфальта и бетона.
Андрей задумался. В памяти всплыли ночные картинки: клочья серой, пульсирующей дымки над газонами, над землёй, над тем, что когда-то было живым. И — пустота над дорогами, над парковками, над бетонными плитами. Он тогда не придал этому значения — просто проезжал мимо, думая о своём.
— Заметил, — ответил он неуверенно. — Но не придал значения.
— А зря, — профессор подался вперёд. — Им нужны элементы из почвы. Из живой земли. Понимаете? Без неё они не могут развиваться. А там, где грунт закрыт асфальтом или бетоном, они... — он запнулся, будто подбирая слово, — возможно, скоро атрофируются. Со временем погибнут.
Андрей усмехнулся — зло, нервно, чувствуя, как внутри поднимается глухая, беспомощная ярость.
— Закатаем всю планету в бетон? — спросил он, и голос его прозвучал резче, чем хотелось.
Иван Сергеевич нахмурился, но не обиделся.
— Шутите, — сказал он тихо. — Это хорошо. Значит, у нас ещё есть шанс.
— Какой шанс?! — Андрей не выдержал. Слова вырвались сами, громкие, злые, разбивающие тишину в клочья. — Какой, профессор, к чёрту, может быть шанс?! Всего один год — и мы сдохнем. Не от пули, не от голода — от воздуха, которым дышим! О каком шансе вы говорите?
Он замолчал, тяжело дыша. В палате снова стало тихо — так тихо, что слышно было, как где-то далеко, в недрах здания, гудит генератор, отмеряя последние часы своей жизни. Аня смотрела на Андрея, и в её глазах было понимание. Она знала, что он кричит не на неё. Не на профессора. На всю эту абсолютно беспомощную ситуацию.
— Это я ещё не рассказал вам про звуки, — поворачиваясь к окну, Андрей произнёс тихо.
— Какие звуки? — спросили Аня и Иван Сергеевич почти одновременно, и в их голосах звучала одна и та же насторожённость.
Андрей замолчал, собираясь с мыслями. Воспоминания о ночи нахлынули с новой силой — липкие, жуткие, заставляющие кожу покрываться мурашками.
— Это было похоже на щёлканье — сухое, быстрое, похожее на то, каким переговариваются дельфины, только чужое, нечеловеческое, от которого по коже бежали мурашки. А потом — сложный, пульсирующий свист, который то поднимался до предела слышимости, то уходил в такие низкие частоты, что начинало ныть в груди, будто кто-то сжимал сердце ледяной рукой. И ещё — гул. Низкий, тягучий, меняющий тональность. Он не был похож ни на один звук, который Андрей слышал раньше. Он был чужим. И живым.
— Как я потом понял, — Андрей посмотрел на побелевшие лица Ани и Ивана Сергеевича, — эти звуки исходят из аномалий. Изнутри тумана.
Он замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям, будто всё ещё стоял там, возле этих аномалий.
— Что вы чувствовали? — тихо спросил Иван Сергеевич.
— Страх, — Андрей повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. — Бесконтрольный. Такой, от которого немеют ноги и пересыхает в горле. Он не проходил, даже когда звуки затихали. Он оставался внутри. И ещё... — он запнулся, подбирая слова, — мне казалось, что в тумане что-то шевелится.
— А потом... — он сглотнул, — появилось ощущение, что туман тянет меня внутрь. Не физически — ментально. Будто кто-то взял мой разум и потянул, как нитку из клубка. И если бы я сделал лишний шаг, если бы позволил себе расслабиться хотя бы на секунду... — он не договорил, но все и так поняли.
Иван Сергеевич долго молчал, опустив глаза. Пальцы его, лежавшие на одеяле, мелко дрожали — то ли от слабости, то ли от напряжения, которое накопилось за последние дни и теперь выплёскивалось наружу, как вода из переполненной плотины. Наконец он поднял голову, и в его взгляде, устремлённом куда-то сквозь стены, было что-то первобытное, почти животное — страх, смешанный с благоговением.
— Этот сгусток, — начал он, и голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца, — тот самый, что я исследовал в подвале, в день, когда вы привезли меня к себе... он растёт и развивается. В нечто живое.
Он сделал паузу, облизал пересохшие губы.
— Но не в нашем, биологическом понимании. Это иная жизнь. Непонятная нам. Чужая. А туман... — он поднял глаза к потолку, будто пытаясь разглядеть что-то там, за бетонными перекрытиями, — туман, вероятно, среда его обитания. Или, может быть, его дыхание. Мы пока точно не знаем.
Он замолчал, переводя взгляд на Аню, у которой в глазах застыли слёзы.
— И соответственно, звуки, которые вы слышали, — профессор перевёл взгляд на Андрея, — издаёт именно это существо. Не механизм, не природное явление, не игра воображения. Оно, вероятно, так общается с остальными. С соседями, которые также находятся в тумане.
В палате стало холодно. Не от сквозняка — от этих слов. Андрей почувствовал, как по спине пробежал табун мурашек, а воздух вдруг стал плотным, тяжёлым, будто его сгустили до состояния воды.
— Так, — он резко поднялся, чувствуя, что ещё секунда — и он закричит или разобьёт что-нибудь. — Мне надо перекурить и проветриться.
Он не ждал ответа. Просто развернулся и вышел в коридор, оставляя за спиной тишину и тяжёлый, полный недосказанного взгляд Ивана Сергеевича. Только за дверью он позволил себе выдохнуть — и понял, что держал в себе сильное напряжение, сам того не замечая, всё то время, пока профессор говорил.
Он вышел из здания, остановился на крыльце, прищурился от яркого солнца. Судорожно вытащил из куртки пачку, зажигалку, прикурил с третьей попытки, обжигая пальцы. Дым горько ударил в лёгкие, но не успокоил.
Вокруг было тихо. Ни странных звуков, ни пульсирующего сиреневого свечения над головой. Просто обычный майский день — тёплый, солнечный, почти ласковый. Небо голубое, чистое, ни облачка. Птицы — откуда-то издалека, будто из другого мира — перекликались редкими, осторожными голосами. И эта разница — между днём и ночью — выбивала разум из колеи, заставляла сомневаться в собственном восприятии.
Днём казалось, что всё нормально. Что мир просто замер, уснул, взял паузу. Да, люди исчезли, но воздух свеж, солнце греет, ветер шевелит листву на деревьях — и можно почти поверить, что это сон, что скоро всё вернётся на круги своя.
Он вдруг осекся.
Поймал себя на мысли, что привык. К пустым улицам, к пустым домам, к тому, что больше никогда не увидит Лену и Кирилла. Всего за несколько дней — привык. Это осознание ударило под дых сильнее, чем любой страх.
Ночью — совсем другое. Ночью реальность срывала маску, показывала своё истинное лицо. Ночью уже не было ощущения, что они, жалкая горстка выживших, одни в этом мире. Ночью кто-то был рядом. Кто-то, кто не показывался днём, кто прятался в тумане. Ночью мир напоминал, что он больше не принадлежит людям. И что те, кому он теперь принадлежит, скоро заявят о себе.
Андрей докурил, кинул окурок в урну возле крыльца и, не оглядываясь, пошёл обратно в здание. Внутри было темно и прохладно — как в склепе. Дневной покой был лишь иллюзией, за которую цеплялось измученное сознание. А ночь уже подкрадывалась, неся с собой звуки, страх и тоску.
Он решил проверить уровень топлива в генераторах. Войдя в шумное, пропитанное запахом солярки помещение, он приник к датчику и судорожно, громко выдохнул. Вернулся в палату, остановился на пороге, посмотрел в красные, воспалённые глаза Ани.
— Топлива осталось часа на два, не больше, — сказал он тихо. — Я, наверное, поеду поищу солярку. Чтобы ещё продлить работу генераторов.
— Не надо, — отрезала Аня. Голос её прозвучал глухо, но твёрдо, как у человека, который принял решение и не намерен его менять. — Я сейчас соберу всё необходимое для Ивана Сергеевича, и мы поедем домой.
— Ты уверена? — Андрей вгляделся в её лицо, пытаясь уловить сомнение, но не нашёл.
Аня молча кивнула, пряча взгляд. Андрей не стал спорить. В конце концов, она врач, она знает, что нужно больному, а что может подождать. Да и она, наверное, уже хочет увидеть Соню.
Спустя полчаса Андрей уже таскал в машину коробки с медикаментами — тяжёлые, с хрупким содержимым — и кислородные баллоны, от которых веяло холодом и стерильностью. Помог Ивану Сергеевичу дойти до машины, поддерживая под локоть, устроил его на заднем сиденье. Профессор тяжело дышал, но держался — даже улыбнулся краем губ, когда Андрей поправил одеяло на его коленях.
Аня села впереди, рядом с водительским сиденьем, застегнула ремень и уставилась в боковое стекло. Плечи её едва заметно вздрагивали, будто она плакала, но не издавала ни звука.
Андрей впервые видел её такой. Разбитой. Отчаявшейся. Такой хрупкой, что, казалось, любое неосторожное слово могло рассыпать её на мелкие осколки. Ему хотелось обнять её, сказать что-то тёплое, утешить, но он боялся. Боялся, что она не так поймёт, что он сделает только хуже, что его неуклюжая забота станет ещё одной тяжестью на её плечах. Он молча завёл двигатель и выехал с территории кампуса.
Всю дорогу до дома Аня не проронила ни слова. Сидела, отвернувшись к окну, и смотрела на пустые улицы, на серые, безжизненные здания, на тусклые пятна, расползающиеся по асфальту. Иван Сергеевич изредка покашливал, но лицо его, хоть и выглядело ещё болезненно, уже обрело ту живую, осмысленную окраску, которая появляется, когда опасность миновала и организм начинает восстанавливаться. Андрей вёл машину молча, перебирая в голове обрывки мыслей, пытаясь навести в этом хаосе хоть какой-то порядок. Получалось с трудом.
Когда «Форестер» повернул на улицу к их дому, Андрей резко нажал на тормоз, впившись взглядом перед собой.
Забор на одном из соседних участков был разорван в клочья.
Андрей быстро нашёл душевую — неприметную дверь в конце коридора, без таблички, но с характерными кафельными стенами. На одной из полок лежал кусок хозяйственного мыла, на крючке висело несколько белых чистых полотенец. Он включил воду, долго ждал, пока из крана пойдёт тёплая, но вспомнил, как он сам вчера отключал ненужные приборы от сети и отключил бойлер, в котором подогревалась вода, поняв, что теплее вода уже не станет, шагнул под струи.
Десять минут — и он почувствовал себя почти человеком. Вода смыла не только грязь, но и часть тяжести, что давила на плечи последние дни. Захотелось горячего кофе — настоящего, чёрного, чтобы согрел изнутри.
Он прошёлся по коридору, заглядывая в кабинеты, и наконец наткнулся на ординаторскую. Чайник нашёлся сразу. Андрей включил его, пока грелся, насыпал в две кружки коричневые гранулы из банки. Залил кипятком, размешал, вдохнул запах — и на мгновение показалось, что всё нормально. Что он просто пришёл на работу, налил себе кофе и сейчас сядет разбирать бумаги.
Он вернулся в палату, протянул Ане дымящуюся кружку. Та с благодарностью кивнула, не говоря ни слова, и сделала маленький, осторожный глоток.
— Давай будить нашего человека науки, — сказал Андрей, отхлёбывая обжигающий кофе.
Аня мягко подошла к профессору, проверила пульс, задержала взгляд на мониторах, убеждаясь, что всё в порядке, и только потом осторожно потрепала его по плечу. Иван Сергеевич несколько раз моргнул, сфокусировал взгляд на потолке, потом перевёл на Аню, на Андрея — и замер, будто не веря, что они всё ещё здесь.
— Приветствую вас, — кивнул Андрей.
Профессор коротко кашлянул, прочищая горло, и вдруг заговорил — быстро, торопливо, будто боялся, что его перебьют:
— Андрей, прошу вас, давайте не будем терять время. Сделаем анализы этих...
Андрей с улыбкой поднял руку, мягким жестом останавливая красноречивый поток.
— Не переживайте, — сказал он спокойно. — Я уже всё сделал. И готов показать результаты.
Иван Сергеевич удивлённо уставился на него, несколько секунд переваривая услышанное, потом глаза его загорелись тем самым знакомым огнём.
— Хорошо, хорошо, даже отлично, — заторопился он. — Пожалуйста, покажите!
Андрей протянул ему свой смартфон — на экране уже была открыта галерея.
— Я ещё снял, как они сейчас выглядят, — добавил он. — И общий план их скопления. Думал, пригодится.
Иван Сергеевич с трепетом взял телефон в дрожащие руки — будто это было что-то хрупкое, бесценное, что можно разбить одним неловким движением. Он начал листать фотографии, то влево, то вправо, возвращаясь к уже просмотренным, снова продолжая листать дальше. Увеличивал некоторые снимки, приближал до пикселей, щурился, отводил телефон от глаз и снова подносил близко. Его лицо менялось на глазах: от нетерпения к сосредоточенности, от сосредоточенности к удивлению, от удивления к чему-то, что Андрей не мог прочитать — то ли восторгу, то ли ужасу, то ли странной, почти болезненной смеси того и другого. Пальцы его дрожали, но он не выпускал телефон из рук, будто боялся, что тот исчезнет, если он ослабит хватку.
Спустя несколько минут Иван Сергеевич опустил руку с телефоном. Взгляд его, полный тревоги, медленно переполз с экрана на Андрея, потом на Аню — и в этом взгляде было что-то такое, от чего воздух в палате стал вдруг тяжелее, словно сама комната сжалась, придавила плечи невидимым грузом.
— Что случилось? — спросил Андрей, чувствуя, как внутри закипает холодная, липкая тревога. Он уже знал: сейчас скажут что-то страшное. Что-то, что перевернёт всё снова.
Иван Сергеевич помедлил, будто собираясь с силами, и заговорил — тихо, почти безжизненно, но каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду:
— Не хочу вас пугать, но... мне кажется, у нас осталось не так много времени, как я думал раньше.
— Что это значит? — голос Ани дрогнул.
Профессор поднял телефон, потряс им в воздухе, будто этот маленький прямоугольник был вещественным доказательством чего-то неопровержимого.
— Исходя из анализов состава, скорости трансформации аномалий и их роста... — он запнулся, сглотнул, — примерно через год мы не сможем дышать воздухом. Совсем.
Андрей и Аня переглянулись. На лицах у обоих читалось одно и то же: обречённость и ужас. Те самые чувства, которые, казалось, уже стали привычными за эту неделю, но каждый раз ударяли с новой, неожиданной силой.
— Погодите делать такие выводы, — Андрей нахмурился, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал в данный момент. — Может, не всё так ужасно?
— Мои выводы, конечно, не последняя инстанция, — Иван Сергеевич покачал головой. — И они не выбиты в граните. Но, согласно наблюдениям... — он снова потряс телефоном, — и вот этим результатам, я не могу сделать иной вывод. Я не имею права. Это было бы ложью.
Андрей выругался. Так замысловато, так грубо, что даже самому показалось — перебор. Но слова уже вылетели, повисли в воздухе, и их не вернуть. Он замолчал, чувствуя, как где-то в груди разрастается ледяная пустота. Один год — и воздух, которым они дышат, станет ядом. А может, и меньше. Или больше — но это уже не имело значения. Значение имело только то, что время, которого и так было в обрез, сжалось до размеров песчинки, утекающей сквозь пальцы.
— И ещё, — Иван Сергеевич сделал паузу, и в тишине, повисшей в палате, его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Вы не заметили, что туман у аномалий появляется только на открытых участках? Там, где нет асфальта и бетона.
Андрей задумался. В памяти всплыли ночные картинки: клочья серой, пульсирующей дымки над газонами, над землёй, над тем, что когда-то было живым. И — пустота над дорогами, над парковками, над бетонными плитами. Он тогда не придал этому значения — просто проезжал мимо, думая о своём.
— Заметил, — ответил он неуверенно. — Но не придал значения.
— А зря, — профессор подался вперёд. — Им нужны элементы из почвы. Из живой земли. Понимаете? Без неё они не могут развиваться. А там, где грунт закрыт асфальтом или бетоном, они... — он запнулся, будто подбирая слово, — возможно, скоро атрофируются. Со временем погибнут.
Андрей усмехнулся — зло, нервно, чувствуя, как внутри поднимается глухая, беспомощная ярость.
— Закатаем всю планету в бетон? — спросил он, и голос его прозвучал резче, чем хотелось.
Иван Сергеевич нахмурился, но не обиделся.
— Шутите, — сказал он тихо. — Это хорошо. Значит, у нас ещё есть шанс.
— Какой шанс?! — Андрей не выдержал. Слова вырвались сами, громкие, злые, разбивающие тишину в клочья. — Какой, профессор, к чёрту, может быть шанс?! Всего один год — и мы сдохнем. Не от пули, не от голода — от воздуха, которым дышим! О каком шансе вы говорите?
Он замолчал, тяжело дыша. В палате снова стало тихо — так тихо, что слышно было, как где-то далеко, в недрах здания, гудит генератор, отмеряя последние часы своей жизни. Аня смотрела на Андрея, и в её глазах было понимание. Она знала, что он кричит не на неё. Не на профессора. На всю эту абсолютно беспомощную ситуацию.
— Это я ещё не рассказал вам про звуки, — поворачиваясь к окну, Андрей произнёс тихо.
— Какие звуки? — спросили Аня и Иван Сергеевич почти одновременно, и в их голосах звучала одна и та же насторожённость.
Андрей замолчал, собираясь с мыслями. Воспоминания о ночи нахлынули с новой силой — липкие, жуткие, заставляющие кожу покрываться мурашками.
— Это было похоже на щёлканье — сухое, быстрое, похожее на то, каким переговариваются дельфины, только чужое, нечеловеческое, от которого по коже бежали мурашки. А потом — сложный, пульсирующий свист, который то поднимался до предела слышимости, то уходил в такие низкие частоты, что начинало ныть в груди, будто кто-то сжимал сердце ледяной рукой. И ещё — гул. Низкий, тягучий, меняющий тональность. Он не был похож ни на один звук, который Андрей слышал раньше. Он был чужим. И живым.
— Как я потом понял, — Андрей посмотрел на побелевшие лица Ани и Ивана Сергеевича, — эти звуки исходят из аномалий. Изнутри тумана.
Он замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям, будто всё ещё стоял там, возле этих аномалий.
— Что вы чувствовали? — тихо спросил Иван Сергеевич.
— Страх, — Андрей повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. — Бесконтрольный. Такой, от которого немеют ноги и пересыхает в горле. Он не проходил, даже когда звуки затихали. Он оставался внутри. И ещё... — он запнулся, подбирая слова, — мне казалось, что в тумане что-то шевелится.
— А потом... — он сглотнул, — появилось ощущение, что туман тянет меня внутрь. Не физически — ментально. Будто кто-то взял мой разум и потянул, как нитку из клубка. И если бы я сделал лишний шаг, если бы позволил себе расслабиться хотя бы на секунду... — он не договорил, но все и так поняли.
Иван Сергеевич долго молчал, опустив глаза. Пальцы его, лежавшие на одеяле, мелко дрожали — то ли от слабости, то ли от напряжения, которое накопилось за последние дни и теперь выплёскивалось наружу, как вода из переполненной плотины. Наконец он поднял голову, и в его взгляде, устремлённом куда-то сквозь стены, было что-то первобытное, почти животное — страх, смешанный с благоговением.
— Этот сгусток, — начал он, и голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца, — тот самый, что я исследовал в подвале, в день, когда вы привезли меня к себе... он растёт и развивается. В нечто живое.
Он сделал паузу, облизал пересохшие губы.
— Но не в нашем, биологическом понимании. Это иная жизнь. Непонятная нам. Чужая. А туман... — он поднял глаза к потолку, будто пытаясь разглядеть что-то там, за бетонными перекрытиями, — туман, вероятно, среда его обитания. Или, может быть, его дыхание. Мы пока точно не знаем.
Он замолчал, переводя взгляд на Аню, у которой в глазах застыли слёзы.
— И соответственно, звуки, которые вы слышали, — профессор перевёл взгляд на Андрея, — издаёт именно это существо. Не механизм, не природное явление, не игра воображения. Оно, вероятно, так общается с остальными. С соседями, которые также находятся в тумане.
В палате стало холодно. Не от сквозняка — от этих слов. Андрей почувствовал, как по спине пробежал табун мурашек, а воздух вдруг стал плотным, тяжёлым, будто его сгустили до состояния воды.
— Так, — он резко поднялся, чувствуя, что ещё секунда — и он закричит или разобьёт что-нибудь. — Мне надо перекурить и проветриться.
Он не ждал ответа. Просто развернулся и вышел в коридор, оставляя за спиной тишину и тяжёлый, полный недосказанного взгляд Ивана Сергеевича. Только за дверью он позволил себе выдохнуть — и понял, что держал в себе сильное напряжение, сам того не замечая, всё то время, пока профессор говорил.
Он вышел из здания, остановился на крыльце, прищурился от яркого солнца. Судорожно вытащил из куртки пачку, зажигалку, прикурил с третьей попытки, обжигая пальцы. Дым горько ударил в лёгкие, но не успокоил.
Вокруг было тихо. Ни странных звуков, ни пульсирующего сиреневого свечения над головой. Просто обычный майский день — тёплый, солнечный, почти ласковый. Небо голубое, чистое, ни облачка. Птицы — откуда-то издалека, будто из другого мира — перекликались редкими, осторожными голосами. И эта разница — между днём и ночью — выбивала разум из колеи, заставляла сомневаться в собственном восприятии.
Днём казалось, что всё нормально. Что мир просто замер, уснул, взял паузу. Да, люди исчезли, но воздух свеж, солнце греет, ветер шевелит листву на деревьях — и можно почти поверить, что это сон, что скоро всё вернётся на круги своя.
Он вдруг осекся.
Поймал себя на мысли, что привык. К пустым улицам, к пустым домам, к тому, что больше никогда не увидит Лену и Кирилла. Всего за несколько дней — привык. Это осознание ударило под дых сильнее, чем любой страх.
Ночью — совсем другое. Ночью реальность срывала маску, показывала своё истинное лицо. Ночью уже не было ощущения, что они, жалкая горстка выживших, одни в этом мире. Ночью кто-то был рядом. Кто-то, кто не показывался днём, кто прятался в тумане. Ночью мир напоминал, что он больше не принадлежит людям. И что те, кому он теперь принадлежит, скоро заявят о себе.
Андрей докурил, кинул окурок в урну возле крыльца и, не оглядываясь, пошёл обратно в здание. Внутри было темно и прохладно — как в склепе. Дневной покой был лишь иллюзией, за которую цеплялось измученное сознание. А ночь уже подкрадывалась, неся с собой звуки, страх и тоску.
Он решил проверить уровень топлива в генераторах. Войдя в шумное, пропитанное запахом солярки помещение, он приник к датчику и судорожно, громко выдохнул. Вернулся в палату, остановился на пороге, посмотрел в красные, воспалённые глаза Ани.
— Топлива осталось часа на два, не больше, — сказал он тихо. — Я, наверное, поеду поищу солярку. Чтобы ещё продлить работу генераторов.
— Не надо, — отрезала Аня. Голос её прозвучал глухо, но твёрдо, как у человека, который принял решение и не намерен его менять. — Я сейчас соберу всё необходимое для Ивана Сергеевича, и мы поедем домой.
— Ты уверена? — Андрей вгляделся в её лицо, пытаясь уловить сомнение, но не нашёл.
Аня молча кивнула, пряча взгляд. Андрей не стал спорить. В конце концов, она врач, она знает, что нужно больному, а что может подождать. Да и она, наверное, уже хочет увидеть Соню.
Спустя полчаса Андрей уже таскал в машину коробки с медикаментами — тяжёлые, с хрупким содержимым — и кислородные баллоны, от которых веяло холодом и стерильностью. Помог Ивану Сергеевичу дойти до машины, поддерживая под локоть, устроил его на заднем сиденье. Профессор тяжело дышал, но держался — даже улыбнулся краем губ, когда Андрей поправил одеяло на его коленях.
Аня села впереди, рядом с водительским сиденьем, застегнула ремень и уставилась в боковое стекло. Плечи её едва заметно вздрагивали, будто она плакала, но не издавала ни звука.
Андрей впервые видел её такой. Разбитой. Отчаявшейся. Такой хрупкой, что, казалось, любое неосторожное слово могло рассыпать её на мелкие осколки. Ему хотелось обнять её, сказать что-то тёплое, утешить, но он боялся. Боялся, что она не так поймёт, что он сделает только хуже, что его неуклюжая забота станет ещё одной тяжестью на её плечах. Он молча завёл двигатель и выехал с территории кампуса.
Всю дорогу до дома Аня не проронила ни слова. Сидела, отвернувшись к окну, и смотрела на пустые улицы, на серые, безжизненные здания, на тусклые пятна, расползающиеся по асфальту. Иван Сергеевич изредка покашливал, но лицо его, хоть и выглядело ещё болезненно, уже обрело ту живую, осмысленную окраску, которая появляется, когда опасность миновала и организм начинает восстанавливаться. Андрей вёл машину молча, перебирая в голове обрывки мыслей, пытаясь навести в этом хаосе хоть какой-то порядок. Получалось с трудом.
Когда «Форестер» повернул на улицу к их дому, Андрей резко нажал на тормоз, впившись взглядом перед собой.
Забор на одном из соседних участков был разорван в клочья.
