Кисточки и краски возьмешь у кастелянши в подсобке, и там же – подробную схему того, что и в каком направленье раскрашивать… А дальше – дело твое. Мне главное – чтобы каждый организм был задействован в общественно полезном мероприятии и вследствие этого – хотя бы пару дней меньше пил и лазил друг к другу в гости… сама знаешь, для чего.
Люда засомневалась в разумности выбора комендантши:
– Так почему я? У меня же нет этого… как его… внутреннего стержня, и я ни на чем не могу настоять.
– Так они тебя пару раз пошлют в неприличные места – и у тебя все стержни мигом заиграют. Сразу найдешь способ настоять. Тем более – верь мне – я все стержни превосходно вижу. И у тебя они точно есть. Их только и нужно что сформировать и подтолкнуть в правильную сторону верха.
Люде не хотелось общественно-полезных дел и чтобы ее посылали, но, как говорят преподаватели и папка, она девушка ответственная. Поэтому нехотя Люда пошла в подсобку, расписалась за инвентарь и принялась обходить комнаты общежития, чтобы всех лично предупредить. В ответ получала лишь усмешки и в лучшем случае – довольно искренние заверения в том, что «зуб дают». Когда весть о проходящем мероприятии разнеслась по заведению, то ей уже и двери не открывали, а тот, кто зуб давал, решил, видимо, что зубов у нее и так слишком много.
Людочка не сдавалась – строила график выполнения покраски с перечислением комнат общежития и даже вешала на двери таблички, в какой день комната должна присоединиться к полезно-нужному труду. Но это не только не принесло результата, но и довольно скоро Людочка обнаружила на двери в собственную комнату потрясающую своим равнодушием к намечающемуся труду фразу, накаляканную этой самой краской.
– «Кто хочет вечером прибухнуть – берите закусь и стучитесь в тридцать девятую», – прочла вместо нее Ангелинка, так как у самой Люды дар речи отнялся. – А в тридцать девятой кто живет? – спросила она зачем-то у Люды. – Не Ромка Игнатьев случайно?
Люда пожала плечами. Может, и Игнатьев – нужно в списке поглядеть.
– Свет! – крикнула Ангелинка. – А Ромка Игнатьев в какой комнате живет?
– В тридцать девятой вроде, – возникла на пороге Света. – А что?
– Они тут гульнуть предлагают, – сообщила ей подруга. – А что у нас из еды есть?
– Не знаю, – принялась размышлять Света, наматывая локон на палец. – Немного картошки есть. И макароны. Мы же давно домой не ездили, сейчас у всей общаги тяжелые времена. А сколько надо?
– Не пишут, – недовольно отозвалась ее соседка. – Надо бы спросить, – и на глазах у возмущенной Люды она бессовестно вывела краской пониже приглашения – «А сколько закуси-то брать?».
А Света, бросив взгляд на Люду, не менее бессовестно приписала еще ниже «И во сколько приходить?».
– Чего ты дуешься, Людка? – захлопала глазами Ангелина. – Все равно закрашивать придется.
К вечеру появилось еще несколько надписей все той же общественной краской в духе «А двадцать седьмую возьмете?» и «Жратвы у вас нет, а сковородку сперли». А затем и вовсе разочаровующее «Можете уже никто не приходить, все выпили».
– Не – нормально? – злится Ангелина. – Я уже настроилась.
Света кивнула и дописала внизу «А к кому тогда приходить?».
Вскоре новый диверсант украсил Людочкину дверь приглашением «Можете в двадцатую приходить, но с собой еще берите. У нас у самих мало». И, не успела Люда отлучиться на минуту в комнату, как приписали: «Только Ленку с семнадцатой не приглашайте». Далее, к оторопению Людмилы, следовала краткая характеристика личностных качеств Ленки в довольно грубой форме и, по всей видимости, Ленкин портрет, вернее его фривольный набросок, сконцентрированный на выдающихся частях тела Ленки. Буквально через полчаса на двери выросли соображения самой Ленки и подробный список имен и псевдонимов художников, манеру исполнения которых Ленка узнает.
Затем кто-то пригласил и Ленку, но раздумывал над тем, какими болезнями Ленка болела. Спрашивал мнения самой носительницы предполагаемой хвори. Ленка не растерялась и приписала, что болела не она, а Аленка из совсем другой комнаты, а для полного убеждения привела список своих заболеваний. Кто-то тут же разыскивал плед и воспроизводил фоторобот рисунка пледа. И ему написали, что этот самый плед видели уже у кастелянши в подсобке. Что она сама утерянные вещи подбирает, а потом еще и штраф дерет. А сама кастелянша написала, что когда узнает, кто ее так опрометчиво в подлянстве обвиняет – руки тому оборвет.
Мало того, что «писаки» уже спустились к порогу и рисковали записями перейти на пол, так никто и не подумал красить. И к Людочкиному полному возмущению, поперевешивали со своих дверей на чужие те таблички, которые Люда так прилежно готовила. Вон возле двадцать первой, которая пустует, этих табличек уже целая гора.
Люда опечалилась, ей показалось, что она никогда не одолеет сложное задание комендантши.
– Ты бы не бралась сразу за всех, а начала бы с кого-нибудь одного, – посоветовала ей Ангелинка. – Как в фильме говорилось: «Сложно с одним, а потом количество значения не имеет».
– Говорилось – с тремя, – вздохнула Люда.
– Так то в фильме, а ты с одного начни. Только выбирай кого-нибудь такого… понажористей… чтобы сразу наверняка.
И Люда выбрала особо нажористую особь, а именно – главного разгильдяя общежития Ваньку. Подождала особь на кухне, так как особь ей дверь не открыла бы, и изложила суть тревожащего ее дела. Особь слушала, кивала и входила в положение:
– О чем речь, Лидок, конечно же, покрашу. Прямо, глядя в глаза, говорю. Вот к семинару подготовлюсь и сразу красить как пойду. Ты готовь пока кисточку и краску, и за местом моим красильным наблюдай, чтобы никакая сволочь его без меня не покрасила бы случайно.
Люда удивилась, что Иван так быстро согласился, но очень этому обрадовалась. Даже попыталась не замечать, что готовиться к семинару Ванька собирался на кухне, соорудив себе газетную полянку с воблой и пивком.
– Но я буду тебе напоминать, – добавила она осторожно.
– Конечно, – согласился Ванька. – Всегда напоминай.
– Меня, кстати, Людой зовут, – напоследок сообщила девушка. – Но если тебе удобней Лидой называть, то я не возражаю.
– Конечно, я запомню, – выпроводил Ванька ее за дверь. – Об этом тоже напоминай.
И Люда напоминала. Так тщательно, как Ванька и не мог предполагать. Оказывается, Людино «всегда» от его понятия отличалось. Теперь Люда следовала за ним по пятам, куда бы ни направился Ванька. Заглядывала в его глаза и с надеждой спрашивала: «Сегодня покрасишь?». Приходила несколько раз за вечер в комнату, поджидала в кухне, брела за ним в магазин. Даже на парах оказывалась с ним рядом, хоть учились они на разных курсах. Ванька соглашался, говорил – «Вот-вот», Люда тоже соглашалась с его различными доводами и повторяла о важности дела. Переспрашивала, нужно ли Ваньке напоминать, и приходила снова.
Так продолжалось несколько дней и, возможно, довольно скоро бы закончилось, если бы неожиданно Ванька не слег. То ли от полученного в виде Людочки стресса, то ли подцепил чего – науке пока неизвестно. Хотя последнее маловероятно, так как Люда везде присутствовала рядом, а в отличие от Ваньки осталась даже очень себе жизнеспособной. А вот Ванька, как на грех, расклеился дюже. Думал, будет себе в комнате лежать и температурку мерить. Но Люду посетило размышление, что чем быстрее выздоровеет Ванька, тем быстрее сразу же возьмется за покраску этих самых стен.
Сама Люда лечить не умела. Но для этого действа в ее комнате обитал специально обученный самим собою организм. Организм в лице Ангелинки недавно очень кстати приобрел весьма полезный альманах «Лекарства с грядки» и уж очень желал опробовать рецепты журнала на том, кого не сильно жалко.
Вначале Ваньке очень нравилось наблюдать около своей постели стройные ножки Ангелины и попивать Людочкин куриный бульон. Но на пятый раз за день бульон его слегка огорчать начал. Тем более что альманах совместно с Ангелиной советовал обильное питье, и посему каждые пятнадцать минут Ангелина подсовывала чашку и пристально следила, чтобы кипяток был испит Ванькой до последней капли. Ну и к тому же к ногам Ангелины и злосчастному же альманаху прилагались различные зелья, которые Ваньке приходилось употреблять. Коренья и травинки, лопухи с подорожниками, одуванчики, казалось бы, в такое время года не растут, но были припасены целительницей в подходящий им срок и завезены по месту обитания Ангелинки и альманаха. А те запасы, что имели неосторожность закончиться, тотчас же пополнялись заботливой семьей.
Остальные жители комнаты в присутствии целителей уже и кашлянуть боялись, а вскоре и вовсе покинули лазарет, чтобы не тревожить больного, и из чувства своей же безопасности приютившись у соседей. А вот Светка, заскучав в одиночестве, как раз заселилась наравне с Людочкой и Ангелиной в Ванькино помещение. Так и проходили Ванькины однообразные дни: Люда в перерывах между приготовлением бульона зубрила домашку вслух, Света рассказывала о развитии сына, а Ангелина и вовсе не собиралась зацикливаться на одном разделе альманаха и, к ужасу Ваньки, серьезно подозревала у него сопутствующий простуде аппендицит. Все признаки соответствующего раздела для нее совпадали: головокруженье и тошнота, бледность всех видимых Ангелинке покровов и спутанность сознания, причем от рождения. А при попытках Ваньки уединиться хоть бы в туалете, в таблицу признаков болезни уверенно проставлялась галочка в строке «Расстройство и понос».
В придачу к целительницам переехали и их личные вещи. Пудры и косметички, плойки и бигуди, сменная одежда «на всякий случай» и даже нижнее белье: все это словно спрут распространялось по комнатушке, угрожая вытеснить и самого Ваньку. Его же вещи теперь обязаны были находиться на «своих местах», а проще сказать – там, где никогда они не лежали и не подозревались даже. На робкие Ванькины вопросы, почему на отведенных местах должны лежать только его вещи, парень получал лишь один ответ: что он по жизни «разгильдяй» и лучше пусть молча выполняет то, что говорят более сведущие в порядках люди. И прибавлялась тревожащая Ваньку угроза о том, что, как бы тяжело это ни давалось, а к дисциплине его, в конце концов, приучат. И Ванька с ужасом ожидал этих «концов».
Но самое ошарашивающее для больного было в том, что Людочка, в перерывах между его лечением, уже сгоняла в деканат и оформила там заявление на свободное посещение занятий до полного выздоровления Ваньки.
Так что будущее Ванька видел в мрачном свете, тем более Ангелина начала предполагать, что сама не справится с течением болезни. Для этого хмурого сюжета в противный альманах внесены были контакты целителей и гомеопатов, особо уважаемых в специфических кругах. Не дожидаясь проведения консилиума лекарей, знахарей и прочих недоэскулапов в своей комнатушке, Ванька лихорадочно принялся выздоравливать. Он отчетливо понимал, что единственным подтверждением его полного здравия для безжалостных врачевателей станет лишь роспись краской стен.
Труд в одиночестве Ванька категорически не признавал, поэтому хитростью и ощутимым давлением принудил к работе покинувших комнату соседей.
– Пока мы не покрасим эти стены, они не отцепятся. Уже перестановку в комнате обдумывают. И матрасы поменяли. Я уже пропахся весь духами и вынужден бриться каждый день. Но самое ужасное не в этом: они постоянно говорят. Постоянно! Рты не закрываются ни на секунду – «бубу-бу, бубу-бу». Трещат, как последние бедуины, обо всем, что вокруг себя наблюдают. У меня бы уже язык опух и отвалился, а этим нипочем. Имейте в виду, если не будете со мной красить, скажу Руденко, что у тебя хронический бронхит, а Людке – что у тебя дядя маляр.
В память о Ванькином былом авторитете и устав скитаться по соседям, эти двое согласились на труд. А справедливости заради угрожали там, где временно жили:
– Хотите жить, как прежде, сами – кисточки хватайте. А то Люда Ваньку до дыр залечит и доберется к вам.
Те, в свою очередь, тоже угрожали по этажу. А остальные этажи, не дожидаясь межэтажных конфликтов, подтягивались тем временем сами.
– Видишь, Антипова, говорила же тебе, что вижу в тебе стержень, – похвалила ее Степановна, принимая работу.
– Я не знаю, – отказывалась от лавр Люда, разумно опасаясь будущих поручений комендантши. – Оно само как-то получилось.
– У хорошего руководителя, Антипова, – настаивала та, – всегда само все получается. Его, руководителя, дело – наблюдать и своевременно уведомлять работников о том, что они все дураки. А если руководителю приходится прилагать усилия и, не дай бог, еще и что-то делать самому, то это не руководитель, а работник.
Людочка неспешно прогуливалась по аллее. Май! Томный, жаркий. Наполненный тревожным предвкушением.
Солнце щедро ласкает землю. Отражается в молочной листве. Напитывает синее небо головокружительным теплом. Все дышит, тянется, играет. Волнуется, щебечет, ждет.
Ей нравится весна. И это чувство приближения чего-то упоительно-волшебного. Сердце порхает бойкой птицей и радостно стучится в такт весне.
Скоро, совсем уже скоро долгожданные каникулы. Стоит лишь немного подождать и пережить беспокойные экзамены. А потом она поедет к маме. Домой. Будет купаться в речке и дышать чистотой, свежестью родного края. Смотреть на его благодатную землю. Сидеть с мамкой на кухне по вечерам. И забудет про Богдана. Не будет его видеть и вспоминать. Не будет упиваться своей болью.
Уже почти четыре месяца прошло, но она не забыла. И не простила ему ту его злость. И не простила то, что он прикидывался добрым. И то, что она стала ему доверять.
С Лизой он, очевидно, помирился. Людочка периодически видела, как она ждет Богдана после пар. Видела, как иногда они ругаются. И как мирятся – тоже видела. Замечала и других девчонок. Почему-то у Богдана их сейчас катастрофически много. Все никак не нагуляется, будто гормоны ему в голову бьют. Все никак не угомонится, словно рекорды ставит. Уже даже ребята смеются. Говорят: «Богдан, наверно, не успокоится, пока не перепробует всех».
Люда даже однажды увидела, как он после переменки вылезал из машины сразу с двумя. И лица их были весьма красноречивы. Довольные, как у слонят. Это выглядело мерзко: не мог и до вечера дотерпеть. А Люде пришлось еще и через спортплощадку делать круг, чтобы на глаза не попадаться.
Она теперь вообще старается лишний раз с ним не встречаться. И в его сторону не смотреть. Сказал же – ему неприятно. Гораздо милее тягать других девчонок. Но ей все равно. Пусть хоть в кровь себе там все сдерет – ей безразлично. Раньше было неприятно. Даже больно. А потом… в один миг как отрезало напрочь.
А скоро она и совсем все забудет – стоит лишь уехать в деревню. Людочка улыбалась, вспоминая, как ездила домой прошлый раз. Был март, мамка позвонила и заговорщическим тоном сказала:
– Люд? Ты когда уже приедешь? У нас тут такое произошло! Петька привел себе невесту, и она, Люд, по-моему, того… ожидает. Вам, кстати, в общежитие котята не нужны?
– Не, мам, здесь в общаге голодуха – коты не приживутся. А рядом к тому ж общежитие международных отношений, и корейцы там живут. А про них ходят слухи, что вроде бы они поедают собак, ну и кошек тоже могут.
Люда засомневалась в разумности выбора комендантши:
– Так почему я? У меня же нет этого… как его… внутреннего стержня, и я ни на чем не могу настоять.
– Так они тебя пару раз пошлют в неприличные места – и у тебя все стержни мигом заиграют. Сразу найдешь способ настоять. Тем более – верь мне – я все стержни превосходно вижу. И у тебя они точно есть. Их только и нужно что сформировать и подтолкнуть в правильную сторону верха.
Люде не хотелось общественно-полезных дел и чтобы ее посылали, но, как говорят преподаватели и папка, она девушка ответственная. Поэтому нехотя Люда пошла в подсобку, расписалась за инвентарь и принялась обходить комнаты общежития, чтобы всех лично предупредить. В ответ получала лишь усмешки и в лучшем случае – довольно искренние заверения в том, что «зуб дают». Когда весть о проходящем мероприятии разнеслась по заведению, то ей уже и двери не открывали, а тот, кто зуб давал, решил, видимо, что зубов у нее и так слишком много.
Людочка не сдавалась – строила график выполнения покраски с перечислением комнат общежития и даже вешала на двери таблички, в какой день комната должна присоединиться к полезно-нужному труду. Но это не только не принесло результата, но и довольно скоро Людочка обнаружила на двери в собственную комнату потрясающую своим равнодушием к намечающемуся труду фразу, накаляканную этой самой краской.
– «Кто хочет вечером прибухнуть – берите закусь и стучитесь в тридцать девятую», – прочла вместо нее Ангелинка, так как у самой Люды дар речи отнялся. – А в тридцать девятой кто живет? – спросила она зачем-то у Люды. – Не Ромка Игнатьев случайно?
Люда пожала плечами. Может, и Игнатьев – нужно в списке поглядеть.
– Свет! – крикнула Ангелинка. – А Ромка Игнатьев в какой комнате живет?
– В тридцать девятой вроде, – возникла на пороге Света. – А что?
– Они тут гульнуть предлагают, – сообщила ей подруга. – А что у нас из еды есть?
– Не знаю, – принялась размышлять Света, наматывая локон на палец. – Немного картошки есть. И макароны. Мы же давно домой не ездили, сейчас у всей общаги тяжелые времена. А сколько надо?
– Не пишут, – недовольно отозвалась ее соседка. – Надо бы спросить, – и на глазах у возмущенной Люды она бессовестно вывела краской пониже приглашения – «А сколько закуси-то брать?».
А Света, бросив взгляд на Люду, не менее бессовестно приписала еще ниже «И во сколько приходить?».
– Чего ты дуешься, Людка? – захлопала глазами Ангелина. – Все равно закрашивать придется.
К вечеру появилось еще несколько надписей все той же общественной краской в духе «А двадцать седьмую возьмете?» и «Жратвы у вас нет, а сковородку сперли». А затем и вовсе разочаровующее «Можете уже никто не приходить, все выпили».
– Не – нормально? – злится Ангелина. – Я уже настроилась.
Света кивнула и дописала внизу «А к кому тогда приходить?».
Вскоре новый диверсант украсил Людочкину дверь приглашением «Можете в двадцатую приходить, но с собой еще берите. У нас у самих мало». И, не успела Люда отлучиться на минуту в комнату, как приписали: «Только Ленку с семнадцатой не приглашайте». Далее, к оторопению Людмилы, следовала краткая характеристика личностных качеств Ленки в довольно грубой форме и, по всей видимости, Ленкин портрет, вернее его фривольный набросок, сконцентрированный на выдающихся частях тела Ленки. Буквально через полчаса на двери выросли соображения самой Ленки и подробный список имен и псевдонимов художников, манеру исполнения которых Ленка узнает.
Затем кто-то пригласил и Ленку, но раздумывал над тем, какими болезнями Ленка болела. Спрашивал мнения самой носительницы предполагаемой хвори. Ленка не растерялась и приписала, что болела не она, а Аленка из совсем другой комнаты, а для полного убеждения привела список своих заболеваний. Кто-то тут же разыскивал плед и воспроизводил фоторобот рисунка пледа. И ему написали, что этот самый плед видели уже у кастелянши в подсобке. Что она сама утерянные вещи подбирает, а потом еще и штраф дерет. А сама кастелянша написала, что когда узнает, кто ее так опрометчиво в подлянстве обвиняет – руки тому оборвет.
Мало того, что «писаки» уже спустились к порогу и рисковали записями перейти на пол, так никто и не подумал красить. И к Людочкиному полному возмущению, поперевешивали со своих дверей на чужие те таблички, которые Люда так прилежно готовила. Вон возле двадцать первой, которая пустует, этих табличек уже целая гора.
Люда опечалилась, ей показалось, что она никогда не одолеет сложное задание комендантши.
– Ты бы не бралась сразу за всех, а начала бы с кого-нибудь одного, – посоветовала ей Ангелинка. – Как в фильме говорилось: «Сложно с одним, а потом количество значения не имеет».
– Говорилось – с тремя, – вздохнула Люда.
– Так то в фильме, а ты с одного начни. Только выбирай кого-нибудь такого… понажористей… чтобы сразу наверняка.
И Люда выбрала особо нажористую особь, а именно – главного разгильдяя общежития Ваньку. Подождала особь на кухне, так как особь ей дверь не открыла бы, и изложила суть тревожащего ее дела. Особь слушала, кивала и входила в положение:
– О чем речь, Лидок, конечно же, покрашу. Прямо, глядя в глаза, говорю. Вот к семинару подготовлюсь и сразу красить как пойду. Ты готовь пока кисточку и краску, и за местом моим красильным наблюдай, чтобы никакая сволочь его без меня не покрасила бы случайно.
Люда удивилась, что Иван так быстро согласился, но очень этому обрадовалась. Даже попыталась не замечать, что готовиться к семинару Ванька собирался на кухне, соорудив себе газетную полянку с воблой и пивком.
– Но я буду тебе напоминать, – добавила она осторожно.
– Конечно, – согласился Ванька. – Всегда напоминай.
– Меня, кстати, Людой зовут, – напоследок сообщила девушка. – Но если тебе удобней Лидой называть, то я не возражаю.
– Конечно, я запомню, – выпроводил Ванька ее за дверь. – Об этом тоже напоминай.
И Люда напоминала. Так тщательно, как Ванька и не мог предполагать. Оказывается, Людино «всегда» от его понятия отличалось. Теперь Люда следовала за ним по пятам, куда бы ни направился Ванька. Заглядывала в его глаза и с надеждой спрашивала: «Сегодня покрасишь?». Приходила несколько раз за вечер в комнату, поджидала в кухне, брела за ним в магазин. Даже на парах оказывалась с ним рядом, хоть учились они на разных курсах. Ванька соглашался, говорил – «Вот-вот», Люда тоже соглашалась с его различными доводами и повторяла о важности дела. Переспрашивала, нужно ли Ваньке напоминать, и приходила снова.
Так продолжалось несколько дней и, возможно, довольно скоро бы закончилось, если бы неожиданно Ванька не слег. То ли от полученного в виде Людочки стресса, то ли подцепил чего – науке пока неизвестно. Хотя последнее маловероятно, так как Люда везде присутствовала рядом, а в отличие от Ваньки осталась даже очень себе жизнеспособной. А вот Ванька, как на грех, расклеился дюже. Думал, будет себе в комнате лежать и температурку мерить. Но Люду посетило размышление, что чем быстрее выздоровеет Ванька, тем быстрее сразу же возьмется за покраску этих самых стен.
Сама Люда лечить не умела. Но для этого действа в ее комнате обитал специально обученный самим собою организм. Организм в лице Ангелинки недавно очень кстати приобрел весьма полезный альманах «Лекарства с грядки» и уж очень желал опробовать рецепты журнала на том, кого не сильно жалко.
Вначале Ваньке очень нравилось наблюдать около своей постели стройные ножки Ангелины и попивать Людочкин куриный бульон. Но на пятый раз за день бульон его слегка огорчать начал. Тем более что альманах совместно с Ангелиной советовал обильное питье, и посему каждые пятнадцать минут Ангелина подсовывала чашку и пристально следила, чтобы кипяток был испит Ванькой до последней капли. Ну и к тому же к ногам Ангелины и злосчастному же альманаху прилагались различные зелья, которые Ваньке приходилось употреблять. Коренья и травинки, лопухи с подорожниками, одуванчики, казалось бы, в такое время года не растут, но были припасены целительницей в подходящий им срок и завезены по месту обитания Ангелинки и альманаха. А те запасы, что имели неосторожность закончиться, тотчас же пополнялись заботливой семьей.
Остальные жители комнаты в присутствии целителей уже и кашлянуть боялись, а вскоре и вовсе покинули лазарет, чтобы не тревожить больного, и из чувства своей же безопасности приютившись у соседей. А вот Светка, заскучав в одиночестве, как раз заселилась наравне с Людочкой и Ангелиной в Ванькино помещение. Так и проходили Ванькины однообразные дни: Люда в перерывах между приготовлением бульона зубрила домашку вслух, Света рассказывала о развитии сына, а Ангелина и вовсе не собиралась зацикливаться на одном разделе альманаха и, к ужасу Ваньки, серьезно подозревала у него сопутствующий простуде аппендицит. Все признаки соответствующего раздела для нее совпадали: головокруженье и тошнота, бледность всех видимых Ангелинке покровов и спутанность сознания, причем от рождения. А при попытках Ваньки уединиться хоть бы в туалете, в таблицу признаков болезни уверенно проставлялась галочка в строке «Расстройство и понос».
В придачу к целительницам переехали и их личные вещи. Пудры и косметички, плойки и бигуди, сменная одежда «на всякий случай» и даже нижнее белье: все это словно спрут распространялось по комнатушке, угрожая вытеснить и самого Ваньку. Его же вещи теперь обязаны были находиться на «своих местах», а проще сказать – там, где никогда они не лежали и не подозревались даже. На робкие Ванькины вопросы, почему на отведенных местах должны лежать только его вещи, парень получал лишь один ответ: что он по жизни «разгильдяй» и лучше пусть молча выполняет то, что говорят более сведущие в порядках люди. И прибавлялась тревожащая Ваньку угроза о том, что, как бы тяжело это ни давалось, а к дисциплине его, в конце концов, приучат. И Ванька с ужасом ожидал этих «концов».
Но самое ошарашивающее для больного было в том, что Людочка, в перерывах между его лечением, уже сгоняла в деканат и оформила там заявление на свободное посещение занятий до полного выздоровления Ваньки.
Так что будущее Ванька видел в мрачном свете, тем более Ангелина начала предполагать, что сама не справится с течением болезни. Для этого хмурого сюжета в противный альманах внесены были контакты целителей и гомеопатов, особо уважаемых в специфических кругах. Не дожидаясь проведения консилиума лекарей, знахарей и прочих недоэскулапов в своей комнатушке, Ванька лихорадочно принялся выздоравливать. Он отчетливо понимал, что единственным подтверждением его полного здравия для безжалостных врачевателей станет лишь роспись краской стен.
Труд в одиночестве Ванька категорически не признавал, поэтому хитростью и ощутимым давлением принудил к работе покинувших комнату соседей.
– Пока мы не покрасим эти стены, они не отцепятся. Уже перестановку в комнате обдумывают. И матрасы поменяли. Я уже пропахся весь духами и вынужден бриться каждый день. Но самое ужасное не в этом: они постоянно говорят. Постоянно! Рты не закрываются ни на секунду – «бубу-бу, бубу-бу». Трещат, как последние бедуины, обо всем, что вокруг себя наблюдают. У меня бы уже язык опух и отвалился, а этим нипочем. Имейте в виду, если не будете со мной красить, скажу Руденко, что у тебя хронический бронхит, а Людке – что у тебя дядя маляр.
В память о Ванькином былом авторитете и устав скитаться по соседям, эти двое согласились на труд. А справедливости заради угрожали там, где временно жили:
– Хотите жить, как прежде, сами – кисточки хватайте. А то Люда Ваньку до дыр залечит и доберется к вам.
Те, в свою очередь, тоже угрожали по этажу. А остальные этажи, не дожидаясь межэтажных конфликтов, подтягивались тем временем сами.
– Видишь, Антипова, говорила же тебе, что вижу в тебе стержень, – похвалила ее Степановна, принимая работу.
– Я не знаю, – отказывалась от лавр Люда, разумно опасаясь будущих поручений комендантши. – Оно само как-то получилось.
– У хорошего руководителя, Антипова, – настаивала та, – всегда само все получается. Его, руководителя, дело – наблюдать и своевременно уведомлять работников о том, что они все дураки. А если руководителю приходится прилагать усилия и, не дай бог, еще и что-то делать самому, то это не руководитель, а работник.
ГЛАВА 13
Людочка неспешно прогуливалась по аллее. Май! Томный, жаркий. Наполненный тревожным предвкушением.
Солнце щедро ласкает землю. Отражается в молочной листве. Напитывает синее небо головокружительным теплом. Все дышит, тянется, играет. Волнуется, щебечет, ждет.
Ей нравится весна. И это чувство приближения чего-то упоительно-волшебного. Сердце порхает бойкой птицей и радостно стучится в такт весне.
Скоро, совсем уже скоро долгожданные каникулы. Стоит лишь немного подождать и пережить беспокойные экзамены. А потом она поедет к маме. Домой. Будет купаться в речке и дышать чистотой, свежестью родного края. Смотреть на его благодатную землю. Сидеть с мамкой на кухне по вечерам. И забудет про Богдана. Не будет его видеть и вспоминать. Не будет упиваться своей болью.
Уже почти четыре месяца прошло, но она не забыла. И не простила ему ту его злость. И не простила то, что он прикидывался добрым. И то, что она стала ему доверять.
С Лизой он, очевидно, помирился. Людочка периодически видела, как она ждет Богдана после пар. Видела, как иногда они ругаются. И как мирятся – тоже видела. Замечала и других девчонок. Почему-то у Богдана их сейчас катастрофически много. Все никак не нагуляется, будто гормоны ему в голову бьют. Все никак не угомонится, словно рекорды ставит. Уже даже ребята смеются. Говорят: «Богдан, наверно, не успокоится, пока не перепробует всех».
Люда даже однажды увидела, как он после переменки вылезал из машины сразу с двумя. И лица их были весьма красноречивы. Довольные, как у слонят. Это выглядело мерзко: не мог и до вечера дотерпеть. А Люде пришлось еще и через спортплощадку делать круг, чтобы на глаза не попадаться.
Она теперь вообще старается лишний раз с ним не встречаться. И в его сторону не смотреть. Сказал же – ему неприятно. Гораздо милее тягать других девчонок. Но ей все равно. Пусть хоть в кровь себе там все сдерет – ей безразлично. Раньше было неприятно. Даже больно. А потом… в один миг как отрезало напрочь.
А скоро она и совсем все забудет – стоит лишь уехать в деревню. Людочка улыбалась, вспоминая, как ездила домой прошлый раз. Был март, мамка позвонила и заговорщическим тоном сказала:
– Люд? Ты когда уже приедешь? У нас тут такое произошло! Петька привел себе невесту, и она, Люд, по-моему, того… ожидает. Вам, кстати, в общежитие котята не нужны?
– Не, мам, здесь в общаге голодуха – коты не приживутся. А рядом к тому ж общежитие международных отношений, и корейцы там живут. А про них ходят слухи, что вроде бы они поедают собак, ну и кошек тоже могут.
