– Ты хочешь большего? – оживился Богдан.
– Ну уж нет уж! – Люда щурилась, взывая к его рассудку.
– Почему тогда мы не можем полежать? Если нам обоим это… приятно?
«Беги! – пронеслась в голове обезумевшая мысль. – Он странный. Странный».
Но почему-то вслух Люда сказала:
– Ладно, только недолго… И без касаний.
– Ладно, – согласился Богдан.
Она медленно подошла к кровати, он мягко приостановил ее за руку:
– Разденешься?
Ну это как-то чересчур. Люда попыталась отступить, но он чуть сильней сжал запястье.
– О чем ты дальше попросишь?
– Ни о чем, – он, поколебавшись, даже отпустил ее руку. – Просто лежать в кровати одетыми немного странно.
«Странно в чужой кровати лежать», – про себя подумала Люда.
– Ты можешь раздеться под одеялом, – предложил Богдан.
Люда еще пристальней посмотрела на него, но на лице парня не было ни насмешки, ни издевки. Только нерешительный вопрос. Да и само лицо ей показалось каким-то близким. Нет, не родным, но таким, что подумалось – ему можно доверять.
Она чуть заметно кивнула, Богдан порывисто и чуть спешно откинул покрывало. Девушка осторожно легла на самый край, и несколько минут они под одеялом неуклюже стягивали одежду. Наверное, со стороны это было смешно, как они, будто два слепых крота, неловко путались в одеяле. Люда изворачивалась, пытаясь дотянуться до застежки на боку.
– Тебе помочь? – тихо спросил Богдан.
– Сама, – буркнула в ответ Людмила. – И, смотри – белье не снимай.
– Хорошо, – ответил он, а Люде показалось, что парень сдерживает смех. И непонятно – его голос звучит довольно или немного нервно.
Потом они лежали какое-то время на расстоянии друг от друга, разглядывая потолок. Богдан осторожно к ней придвинулся:
– Я тебя обниму. Ладно?
Люда многозначительно промолчала. Он тихо усмехнулся и бережно перевернул ее на бок. Прижался. Через несколько минут незаметно положил руку на живот. А когда она непроизвольно вздрогнула, еле слышно прошептал:
– Тише, тише…
Каждая частичка ее тела была напряжена. Но прошло несколько минут – и спокойное дыхание парня будто ее заворожило. Люда дышала теперь чуть глубже, успокаиваясь. А от позвоночника по всему телу разливалось тепло. Тягучее и обволакивающее, не обходящее своим вниманием ни одной, даже самой незначительной, клеточки.
Она чувствовала, как парень едва заметно дотрагивался губами до плеча. Призрачно и очень осторожно, но на месте прикосновения зарождались миллионы щекочущих мурашек, нетерпеливо разбегающихся по всей поверхности кожи. Всего несколько секунд – и он бережно заставил ее чуть развернуться. Его губы, такие мягкие и теплые, чуть касались ее губ. Невесомо, удивительно нежно и долго. Так долго, что колючих мурашек уже не миллионы, а совершенно невероятное число. И они обжигали тонкую кожу, исполняя свой странный, безудержный танец.
Очень бережно Богдан погладил ее плечо. Зарылся лицом в ее волосы и протяжно вздохнул. Будто хотел втянуть в себя запах ее волос. Снова положил руку на живот. И осторожно опустил чуть ниже. Полуприкрытыми глазами внимательно за ней наблюдал, внимая каждому вдоху и малейшей дрожи. Пронзительно, глубоко и неотрывно. И только Люда чуть заметно и нервно сжалась, тотчас отодвинулся от нее. Сел, ненадолго сжал пальцами переносицу, чуть покачал головой. Завернулся в покрывало и вышел в ванную комнату.
Люда привстала. Слышно было, как он включает воду. Люда ловила каждый звук. Но кроме шума льющейся воды ничего разобрать не получилось. Без Богдана теперь неуютно и… глупо. Внизу живота растет тугой комок и неприятно сводит ноги.
Парень вышел спустя какое-то время. Остановился и посмотрел на нее. Наверно, Люда выглядела нелепо, взлохмаченной и с громадными глазами, так как он на мгновение усмехнулся. Беззлобно и с небольшой ноткой сожаления.
– Ложись, чего ты вскочила? – голос его звучал как-то глухо. – Уже поздно. Завтра вместе поедем в универ.
Он лег и снова ее обнял. Не крепко, совсем чуть-чуть.
– Не переживай, все нормально.
Его прохладное тело быстро стало теплым. От этого тепла ей и самой становилось уютней. Неприятные ощущения никуда не ушли, и внутри Люда чувствовала себя раздраженной. Будто что-то сильно злило. Такое настроение ей было непривычно. Она редко испытывала злость. А вот пустоту и небольшое напряжение сейчас компенсирует присутствие Богдана. С ним спокойно и легко. Она слышала, как он засыпает. И в который раз это ее расслабило и увлекло в непродолжительный сон. Снова рывками, снова тревожный. Но, как Люда теперь себе могла признаться, эти робкие мгновения – самые волнительные в ее жизни. И пусть она опять не выспится с ним рядом, но эти часы ни на что не променяет.
Утром она осторожно поднялась в кровати, долго изучала Богдана. Он спал безмятежно, и его лицо было спокойно и умиротворенно. Совсем не такое, как тогда… с этой Надей. Тогда во сне он был тревожным и резким, а сейчас… другой. Расслабленный, даже чуть улыбается.
Тихо, чтобы его не разбудить, Люда выскользнула из постели, быстро натянула одежду и вышла за дверь. Еще было слишком рано, утро только наступало, окрашивая за окном все в нежный, чуть оранжевый цвет. Утром в таком большом доме оказалось очень непривычно. Его нельзя назвать совсем уж неуютным, нет. Но он большой и слишком светлый. Лаконичный.
Люде нравилось, что здесь нет тяжелых темных кресел, столов, каких-нибудь портьер. Чего-то в духе тех классических домов, хозяев которых все безудержно хвалят за безупречный вкус и антиквариат. И чего Люда ну совсем не понимает. Нет, здесь все просто и открыто, без странных картин и хрусталя. Без замысловатых безделушек, привезенных из далеких стран. Но и чего-то не хватает. Дом будто существует без хозяев. Или отдельно от них. Убранный, чистый, но безликий. Он может быть хоть чьим-нибудь. По нему совершенно понятно, что никому до него дела нет. Его никак не украшают, хоть постоянно делают ремонт. Не приносят сюда дорогие сердцу вещицы. И обустраивают так, чтобы ничто не мешало по нему передвигаться. И было все, что может пригодиться, ни больше и не меньше.
Люде больше нравилась комната Богдана. В ней уютней и теплей. Нет ослепляющего белого цвета и много разных вещей. Мячи, кубки, ноутбук. Стол для занятий. Журналы и черное постельное белье. Пусть спальня тоже большая, но в ней нет этой пустоты. А от вещей исходит запах. Чуть табачный, чуть терпкий и едва заметно сладкий. А остальные вещи в доме очень дорогие, но аромата у них нет. Как нет ни потертостей, ни пятен, ни истории, ни глубины. Ни пушистых пледов, ни лающих собак.
Ей очень хотелось пить. Найти кухню оказалось не сложно. Располагалась она, как и там, в загородном доме, на первом этаже и чуть в стороне от холла.
В кухне был совершенно другой мир. Множество запахов. Красивые цветы на столе и кружевные салфетки. Много разных приправ, на подоконниках – фиалки. Чайнички в забавных мешочках, сберегающих тепло. Фотографии Богдана в рамочках в клетку. Там, где он уже большой, и много детских. Голубые чашки с узором в меленький цветочек. Яркие прихватки, полотенца. Стопка потрепанных книг. После высокомерного дома кухня кажется островком заботы и душевности.
– Уже проснулась, деточка? – услышала она за спиной мягкий голос. – Хочешь перекусить? Сейчас я быстро что-нибудь сготовлю. Садись на стульчик.
Вера уже аккуратно одета и явно с нетерпением готова потчевать гостей. Люде же до дрожи неудобно. И очень-очень стыдно. Нужно было покинуть дом, пока все еще спали. Но как? Здесь скорей всего злая охрана, и вероятно, на ночь выпускают собак. Откуда ей знать, какие меры безопасности в этом доме? Вдруг от души шандарахнет электрическим током, когда она станет приближаться к забору? А еще хуже – явится полиция? Это к их соседям в деревне участковый добирался несколько дней и шел бы еще столько, если бы его не перехватили под домом, когда он намеревался залить самогонкой стресс и безделье прожитого рабочего дня. А к богатым, вполне возможно, полиция ездит еще до событий. А тут им извольте – ошарашенная током Людмила. Вот была бы слава и известность. И среди буржуйских соседей, и на весь универ. А еще на такие «торжества» любит пожаловать и телевидение. Не хватало мамке с папкой узнать любимую дочь с неожиданной для них стороны.
Но вот теперь из-за собственной нерешительности приходится разглядывать пол в присутствии хозяйки кухни. Та хоть и делает вид, что все довольно обычно, но что думает о том, для чего Люда осталась в этом доме, не поймешь.
– Зови меня мамой Верой, – между делом продолжила кухарка. – Меня так все друзья Богданушки зовут. Я их с отакого вот знаю, – ударила себя на уровне бедра. – Спокойно и сейчас по жопе смогу дать. И за дело, и предупредительно.
Она деловито завозилась у плиты.
– Ты молоко пьешь или нет? – развернулась к Людочке строго. – У тебя аллергийки нет? Или этой… непереносимости. Лактозы или как там ее зовут.
– Нет, – испугалась Люда. – Я переношу.
– Вот и умница, – похвалила ее Вера. – А то развели непонятные науке болячки. То переносимости какие, то этот грипп. Раньше были просто сопли и горя никто не подозревал. А теперь какие-то «штампы». То им «А», то им «Г». То животиной обзывают. Ну какая, скажи, у курицы простуда? Или у той же свиньи. Ну смешно же… А яички ты домашние ешь?
Люда бодро кивнула.
– Ну какая же ты молодец. Любо-дорого глянуть, – не могла нарадоваться Вера.
Девушке стало на душе так светло и радостно, будто она приехала домой. За хороший аппетит ее хвалили только мамка с бабкой. От Веры исходила такая же щедрая порция добра. Можно наблюдать, как она ловко управляется по кухне, и слушать ее тихую болтовню.
Вера быстро приготовила пушистый омлет, отрезала добрый ломоть хлеба и села наблюдать, как Люда ест, подперев рукою подбородок. Подсыпать ей ложкой сметану и с восторгом причитать, глядя, как девушка отправляет очередной кусок себе в рот.
– И хлебушком закусывай, не забывай. И огурчик, и огурчик сразу в рот, пока не прожевала. Чтобы плотненько в желудочек легло и пустот не образовалось. А то потом начнет бурлить, зачем оно тебе на занятиях надо. И сметанку бери, а лучше в блюдечко макай, чтобы хорошенько так его бы обернуло.
Люда послушно трескала, как за три щеки, что очень радовало Веру.
– Молочком запивай, – продолжала она напутствия. – И сейчас компотика плесну… Попробуй, не кислый? Сахарочка добавить?
– Добавить, – набив рот, согласилась Люда.
– Как хорошо! – восхитилась Вера. – Тебе две ложечки или три на стаканчик? Давай на всякий случай три, лучше потом недомешаешь.
Внезапно, чудным образом не разгромив стекло, на окно наскочила огромная морда и отчаянно заскребла по нему громадными лапами. Люда в ужасе подпрыгнула. Все-таки как хорошо, что нелегкая не потянула ее выйти утром во двор. Это бы была феерическая, но слишком короткая встреча.
– А чтоб тебе ни дна, ни покрышки… Ах ты бесовское отродье, – со всей силы застучала по окну ложкой мама Вера. – Когда ж ты уже сдохнешь!
Люда судорожно сглотнула.
– Не бойся, не сдохнет, – успокоила ее Вера. – Малый еще. Я быстрее его на тот свет отправлюсь! – закричала она псу через стекло. – Купили его, на мою голову. Такой хорошенький был. Ну прямо чудо-клубочек. Пушистый, как одуванчик, даже глазок не было видно. Правда, три мисочки молока за раз уплетал. И вон оно выросло чего... Что ж ты, черт такой, когтями подоконники дерешь? Вот зараза. Сейчас буду тебя кормить. Когда ж ты уже лопнешь?
Она открыла в холодильник и что-то принялась рассматривать.
– А Богданчик все носится с ним, шампуни заграничные покупает. А этот дьявол через кусты шмыг – и все пузо в грязи. Все кусты Петровичу обглодало то ли пузом, то ли зубами. Такие шикарные были туи, так нет же – завели эту образину… Та сейчас! – снова крикнула она. – Ты глянь, еще меня и подгоняет. Что ж тебе в морду тыкнуть, чтоб угомонился наконец? – размышляла она над холодильником. – Я ж его и покормить как следует не могу, пока Богданчик не уедет. Он, представляешь, выдумал чего: говорит, этого демона нужно только кормами кормить. Типа у него, паразита, порода такая. Ему обычную еду, видите ли, черту окаянному, нельзя. От еды у него не так шерсть переливается, и желудок может скрутить. А этот черт, наверное, и камни втихомолку жрет. Так Богданушка ему кормов назавозил, тремя грузовиками, весь подвал этим кормом заставил. А мне этого гада вроде бы жаль. Что ж оно жрет всухомятку? Так я этот корм по чуть-чуть отсыпаю, а чертяке кашу на сале варю. Так оно, гадина такая, три ведра за сутки жрет. И трехлитровую же банку молока всасывает враз… Вот же дрянь… Только ты Богданчику не говори… он теперь ишь чего выдумал: нанял этому дьяволу учителя. Нет, ну ты представляешь? Два раза в неделю приходит этот самый учитель и этого чему-то обучает. То ли ходить, то ли лежать. Будто он, пасть ненасытная, этого сам не умеет. Половину суток и без учения лежит, а вторую, бусурман такой, по газонам гоняет.
На пороге появился Богдан. Ощетинился, сердито разглядывая Люду и Веру. Видно: недоволен, что они сидят здесь.
– Доброе утро, – сказал спустя время и прошел к столу.
– Проснулся, Богданчик? – заворковала Вера. – Садись за стол, сейчас быстро тебе сготовлю омлет.
Богдан пристально посмотрел на Люду.
– Я не хочу есть. Буду только кофе.
– Даже слушать не буду, что ты такое несешь, – вскинулась Вера. – Будто бы ты не дома, а в каком-нибудь «кахфэ».
При виде Богдана пес взорвался щенячьим восторгом и подпрыгнул до середины окна. Богдан засмеялся и похлопал ладонью по стеклу.
– Дьявол уже проснулся? Привет, мой хороший.
– Нет, ты слышишь, как он его назвал? – обратилась к Люде мама Вера. – Сколько раз ему говорю: эти стены, – она широко развела руки, – не должны слышать таких слов. Каждый раз, когда ты его, гада окаянного, подзываешь, привлекаешь нечистую силу в дом, – она обильно перекрестилась, тотчас забыв, как сама называла пса минуту назад. – Откуда нечистый разберет: ты его зазываешь или собаку свою?.. Не приведи Господь, – перекрестилась она еще раз на всякий случай.
– Ну не Шариком же его было называть, – засмеялся Богдан и встал.
– В мире много имен, – проворчала мама Вера. – А этот и так подбегает… А ты куда?
– Выйду к Дьяволу во двор.
– Нет, ты представляешь, – вскрикнула она. – Не успел открыть глаза и к собаке своей идет, не покушав. Трогать его, грязного, руками. Сначала поешь.
– Я быстро, – Богдан вышел за дверь.
В окно Люда смотрела, как он играет с псом. Треплет его за загривок, позволяет облизать лицо. Смеется. Падает с ним на траву. Люда подсознательно залюбовалась Богданом. Его спортивной фигурой, легкими и складными движениями. Он резвился с собакой, как мальчишка. Бросал палку и бегал вместе с псом.
– Вы очень любите Богдана, правда? – спросила она маму Веру.
Та подошла к окну и тоже принялась рассматривать Богдана. Долго и очень внимательно.
– Он хороший парень, – чуть поколебавшись, ответила женщина. – Чуть подражает отцу. Напускает на себя всю эту браваду. Но на самом деле очень добрый мальчик.
Она подумала и сказала скорей для себя:
– Я же его с самого рождения знаю. И воспитали его мы. Я, Петрович и Миша с дачи. Только ты ему не говори. Он очень переживает.
– Ну уж нет уж! – Люда щурилась, взывая к его рассудку.
– Почему тогда мы не можем полежать? Если нам обоим это… приятно?
«Беги! – пронеслась в голове обезумевшая мысль. – Он странный. Странный».
Но почему-то вслух Люда сказала:
– Ладно, только недолго… И без касаний.
– Ладно, – согласился Богдан.
Она медленно подошла к кровати, он мягко приостановил ее за руку:
– Разденешься?
Ну это как-то чересчур. Люда попыталась отступить, но он чуть сильней сжал запястье.
– О чем ты дальше попросишь?
– Ни о чем, – он, поколебавшись, даже отпустил ее руку. – Просто лежать в кровати одетыми немного странно.
«Странно в чужой кровати лежать», – про себя подумала Люда.
– Ты можешь раздеться под одеялом, – предложил Богдан.
Люда еще пристальней посмотрела на него, но на лице парня не было ни насмешки, ни издевки. Только нерешительный вопрос. Да и само лицо ей показалось каким-то близким. Нет, не родным, но таким, что подумалось – ему можно доверять.
Она чуть заметно кивнула, Богдан порывисто и чуть спешно откинул покрывало. Девушка осторожно легла на самый край, и несколько минут они под одеялом неуклюже стягивали одежду. Наверное, со стороны это было смешно, как они, будто два слепых крота, неловко путались в одеяле. Люда изворачивалась, пытаясь дотянуться до застежки на боку.
– Тебе помочь? – тихо спросил Богдан.
– Сама, – буркнула в ответ Людмила. – И, смотри – белье не снимай.
– Хорошо, – ответил он, а Люде показалось, что парень сдерживает смех. И непонятно – его голос звучит довольно или немного нервно.
Потом они лежали какое-то время на расстоянии друг от друга, разглядывая потолок. Богдан осторожно к ней придвинулся:
– Я тебя обниму. Ладно?
Люда многозначительно промолчала. Он тихо усмехнулся и бережно перевернул ее на бок. Прижался. Через несколько минут незаметно положил руку на живот. А когда она непроизвольно вздрогнула, еле слышно прошептал:
– Тише, тише…
Каждая частичка ее тела была напряжена. Но прошло несколько минут – и спокойное дыхание парня будто ее заворожило. Люда дышала теперь чуть глубже, успокаиваясь. А от позвоночника по всему телу разливалось тепло. Тягучее и обволакивающее, не обходящее своим вниманием ни одной, даже самой незначительной, клеточки.
Она чувствовала, как парень едва заметно дотрагивался губами до плеча. Призрачно и очень осторожно, но на месте прикосновения зарождались миллионы щекочущих мурашек, нетерпеливо разбегающихся по всей поверхности кожи. Всего несколько секунд – и он бережно заставил ее чуть развернуться. Его губы, такие мягкие и теплые, чуть касались ее губ. Невесомо, удивительно нежно и долго. Так долго, что колючих мурашек уже не миллионы, а совершенно невероятное число. И они обжигали тонкую кожу, исполняя свой странный, безудержный танец.
Очень бережно Богдан погладил ее плечо. Зарылся лицом в ее волосы и протяжно вздохнул. Будто хотел втянуть в себя запах ее волос. Снова положил руку на живот. И осторожно опустил чуть ниже. Полуприкрытыми глазами внимательно за ней наблюдал, внимая каждому вдоху и малейшей дрожи. Пронзительно, глубоко и неотрывно. И только Люда чуть заметно и нервно сжалась, тотчас отодвинулся от нее. Сел, ненадолго сжал пальцами переносицу, чуть покачал головой. Завернулся в покрывало и вышел в ванную комнату.
Люда привстала. Слышно было, как он включает воду. Люда ловила каждый звук. Но кроме шума льющейся воды ничего разобрать не получилось. Без Богдана теперь неуютно и… глупо. Внизу живота растет тугой комок и неприятно сводит ноги.
Парень вышел спустя какое-то время. Остановился и посмотрел на нее. Наверно, Люда выглядела нелепо, взлохмаченной и с громадными глазами, так как он на мгновение усмехнулся. Беззлобно и с небольшой ноткой сожаления.
– Ложись, чего ты вскочила? – голос его звучал как-то глухо. – Уже поздно. Завтра вместе поедем в универ.
Он лег и снова ее обнял. Не крепко, совсем чуть-чуть.
– Не переживай, все нормально.
Его прохладное тело быстро стало теплым. От этого тепла ей и самой становилось уютней. Неприятные ощущения никуда не ушли, и внутри Люда чувствовала себя раздраженной. Будто что-то сильно злило. Такое настроение ей было непривычно. Она редко испытывала злость. А вот пустоту и небольшое напряжение сейчас компенсирует присутствие Богдана. С ним спокойно и легко. Она слышала, как он засыпает. И в который раз это ее расслабило и увлекло в непродолжительный сон. Снова рывками, снова тревожный. Но, как Люда теперь себе могла признаться, эти робкие мгновения – самые волнительные в ее жизни. И пусть она опять не выспится с ним рядом, но эти часы ни на что не променяет.
Утром она осторожно поднялась в кровати, долго изучала Богдана. Он спал безмятежно, и его лицо было спокойно и умиротворенно. Совсем не такое, как тогда… с этой Надей. Тогда во сне он был тревожным и резким, а сейчас… другой. Расслабленный, даже чуть улыбается.
Тихо, чтобы его не разбудить, Люда выскользнула из постели, быстро натянула одежду и вышла за дверь. Еще было слишком рано, утро только наступало, окрашивая за окном все в нежный, чуть оранжевый цвет. Утром в таком большом доме оказалось очень непривычно. Его нельзя назвать совсем уж неуютным, нет. Но он большой и слишком светлый. Лаконичный.
Люде нравилось, что здесь нет тяжелых темных кресел, столов, каких-нибудь портьер. Чего-то в духе тех классических домов, хозяев которых все безудержно хвалят за безупречный вкус и антиквариат. И чего Люда ну совсем не понимает. Нет, здесь все просто и открыто, без странных картин и хрусталя. Без замысловатых безделушек, привезенных из далеких стран. Но и чего-то не хватает. Дом будто существует без хозяев. Или отдельно от них. Убранный, чистый, но безликий. Он может быть хоть чьим-нибудь. По нему совершенно понятно, что никому до него дела нет. Его никак не украшают, хоть постоянно делают ремонт. Не приносят сюда дорогие сердцу вещицы. И обустраивают так, чтобы ничто не мешало по нему передвигаться. И было все, что может пригодиться, ни больше и не меньше.
Люде больше нравилась комната Богдана. В ней уютней и теплей. Нет ослепляющего белого цвета и много разных вещей. Мячи, кубки, ноутбук. Стол для занятий. Журналы и черное постельное белье. Пусть спальня тоже большая, но в ней нет этой пустоты. А от вещей исходит запах. Чуть табачный, чуть терпкий и едва заметно сладкий. А остальные вещи в доме очень дорогие, но аромата у них нет. Как нет ни потертостей, ни пятен, ни истории, ни глубины. Ни пушистых пледов, ни лающих собак.
Ей очень хотелось пить. Найти кухню оказалось не сложно. Располагалась она, как и там, в загородном доме, на первом этаже и чуть в стороне от холла.
В кухне был совершенно другой мир. Множество запахов. Красивые цветы на столе и кружевные салфетки. Много разных приправ, на подоконниках – фиалки. Чайнички в забавных мешочках, сберегающих тепло. Фотографии Богдана в рамочках в клетку. Там, где он уже большой, и много детских. Голубые чашки с узором в меленький цветочек. Яркие прихватки, полотенца. Стопка потрепанных книг. После высокомерного дома кухня кажется островком заботы и душевности.
– Уже проснулась, деточка? – услышала она за спиной мягкий голос. – Хочешь перекусить? Сейчас я быстро что-нибудь сготовлю. Садись на стульчик.
Вера уже аккуратно одета и явно с нетерпением готова потчевать гостей. Люде же до дрожи неудобно. И очень-очень стыдно. Нужно было покинуть дом, пока все еще спали. Но как? Здесь скорей всего злая охрана, и вероятно, на ночь выпускают собак. Откуда ей знать, какие меры безопасности в этом доме? Вдруг от души шандарахнет электрическим током, когда она станет приближаться к забору? А еще хуже – явится полиция? Это к их соседям в деревне участковый добирался несколько дней и шел бы еще столько, если бы его не перехватили под домом, когда он намеревался залить самогонкой стресс и безделье прожитого рабочего дня. А к богатым, вполне возможно, полиция ездит еще до событий. А тут им извольте – ошарашенная током Людмила. Вот была бы слава и известность. И среди буржуйских соседей, и на весь универ. А еще на такие «торжества» любит пожаловать и телевидение. Не хватало мамке с папкой узнать любимую дочь с неожиданной для них стороны.
Но вот теперь из-за собственной нерешительности приходится разглядывать пол в присутствии хозяйки кухни. Та хоть и делает вид, что все довольно обычно, но что думает о том, для чего Люда осталась в этом доме, не поймешь.
– Зови меня мамой Верой, – между делом продолжила кухарка. – Меня так все друзья Богданушки зовут. Я их с отакого вот знаю, – ударила себя на уровне бедра. – Спокойно и сейчас по жопе смогу дать. И за дело, и предупредительно.
Она деловито завозилась у плиты.
– Ты молоко пьешь или нет? – развернулась к Людочке строго. – У тебя аллергийки нет? Или этой… непереносимости. Лактозы или как там ее зовут.
– Нет, – испугалась Люда. – Я переношу.
– Вот и умница, – похвалила ее Вера. – А то развели непонятные науке болячки. То переносимости какие, то этот грипп. Раньше были просто сопли и горя никто не подозревал. А теперь какие-то «штампы». То им «А», то им «Г». То животиной обзывают. Ну какая, скажи, у курицы простуда? Или у той же свиньи. Ну смешно же… А яички ты домашние ешь?
Люда бодро кивнула.
– Ну какая же ты молодец. Любо-дорого глянуть, – не могла нарадоваться Вера.
Девушке стало на душе так светло и радостно, будто она приехала домой. За хороший аппетит ее хвалили только мамка с бабкой. От Веры исходила такая же щедрая порция добра. Можно наблюдать, как она ловко управляется по кухне, и слушать ее тихую болтовню.
Вера быстро приготовила пушистый омлет, отрезала добрый ломоть хлеба и села наблюдать, как Люда ест, подперев рукою подбородок. Подсыпать ей ложкой сметану и с восторгом причитать, глядя, как девушка отправляет очередной кусок себе в рот.
– И хлебушком закусывай, не забывай. И огурчик, и огурчик сразу в рот, пока не прожевала. Чтобы плотненько в желудочек легло и пустот не образовалось. А то потом начнет бурлить, зачем оно тебе на занятиях надо. И сметанку бери, а лучше в блюдечко макай, чтобы хорошенько так его бы обернуло.
Люда послушно трескала, как за три щеки, что очень радовало Веру.
– Молочком запивай, – продолжала она напутствия. – И сейчас компотика плесну… Попробуй, не кислый? Сахарочка добавить?
– Добавить, – набив рот, согласилась Люда.
– Как хорошо! – восхитилась Вера. – Тебе две ложечки или три на стаканчик? Давай на всякий случай три, лучше потом недомешаешь.
Внезапно, чудным образом не разгромив стекло, на окно наскочила огромная морда и отчаянно заскребла по нему громадными лапами. Люда в ужасе подпрыгнула. Все-таки как хорошо, что нелегкая не потянула ее выйти утром во двор. Это бы была феерическая, но слишком короткая встреча.
– А чтоб тебе ни дна, ни покрышки… Ах ты бесовское отродье, – со всей силы застучала по окну ложкой мама Вера. – Когда ж ты уже сдохнешь!
Люда судорожно сглотнула.
– Не бойся, не сдохнет, – успокоила ее Вера. – Малый еще. Я быстрее его на тот свет отправлюсь! – закричала она псу через стекло. – Купили его, на мою голову. Такой хорошенький был. Ну прямо чудо-клубочек. Пушистый, как одуванчик, даже глазок не было видно. Правда, три мисочки молока за раз уплетал. И вон оно выросло чего... Что ж ты, черт такой, когтями подоконники дерешь? Вот зараза. Сейчас буду тебя кормить. Когда ж ты уже лопнешь?
Она открыла в холодильник и что-то принялась рассматривать.
– А Богданчик все носится с ним, шампуни заграничные покупает. А этот дьявол через кусты шмыг – и все пузо в грязи. Все кусты Петровичу обглодало то ли пузом, то ли зубами. Такие шикарные были туи, так нет же – завели эту образину… Та сейчас! – снова крикнула она. – Ты глянь, еще меня и подгоняет. Что ж тебе в морду тыкнуть, чтоб угомонился наконец? – размышляла она над холодильником. – Я ж его и покормить как следует не могу, пока Богданчик не уедет. Он, представляешь, выдумал чего: говорит, этого демона нужно только кормами кормить. Типа у него, паразита, порода такая. Ему обычную еду, видите ли, черту окаянному, нельзя. От еды у него не так шерсть переливается, и желудок может скрутить. А этот черт, наверное, и камни втихомолку жрет. Так Богданушка ему кормов назавозил, тремя грузовиками, весь подвал этим кормом заставил. А мне этого гада вроде бы жаль. Что ж оно жрет всухомятку? Так я этот корм по чуть-чуть отсыпаю, а чертяке кашу на сале варю. Так оно, гадина такая, три ведра за сутки жрет. И трехлитровую же банку молока всасывает враз… Вот же дрянь… Только ты Богданчику не говори… он теперь ишь чего выдумал: нанял этому дьяволу учителя. Нет, ну ты представляешь? Два раза в неделю приходит этот самый учитель и этого чему-то обучает. То ли ходить, то ли лежать. Будто он, пасть ненасытная, этого сам не умеет. Половину суток и без учения лежит, а вторую, бусурман такой, по газонам гоняет.
На пороге появился Богдан. Ощетинился, сердито разглядывая Люду и Веру. Видно: недоволен, что они сидят здесь.
– Доброе утро, – сказал спустя время и прошел к столу.
– Проснулся, Богданчик? – заворковала Вера. – Садись за стол, сейчас быстро тебе сготовлю омлет.
Богдан пристально посмотрел на Люду.
– Я не хочу есть. Буду только кофе.
– Даже слушать не буду, что ты такое несешь, – вскинулась Вера. – Будто бы ты не дома, а в каком-нибудь «кахфэ».
При виде Богдана пес взорвался щенячьим восторгом и подпрыгнул до середины окна. Богдан засмеялся и похлопал ладонью по стеклу.
– Дьявол уже проснулся? Привет, мой хороший.
– Нет, ты слышишь, как он его назвал? – обратилась к Люде мама Вера. – Сколько раз ему говорю: эти стены, – она широко развела руки, – не должны слышать таких слов. Каждый раз, когда ты его, гада окаянного, подзываешь, привлекаешь нечистую силу в дом, – она обильно перекрестилась, тотчас забыв, как сама называла пса минуту назад. – Откуда нечистый разберет: ты его зазываешь или собаку свою?.. Не приведи Господь, – перекрестилась она еще раз на всякий случай.
– Ну не Шариком же его было называть, – засмеялся Богдан и встал.
– В мире много имен, – проворчала мама Вера. – А этот и так подбегает… А ты куда?
– Выйду к Дьяволу во двор.
– Нет, ты представляешь, – вскрикнула она. – Не успел открыть глаза и к собаке своей идет, не покушав. Трогать его, грязного, руками. Сначала поешь.
– Я быстро, – Богдан вышел за дверь.
В окно Люда смотрела, как он играет с псом. Треплет его за загривок, позволяет облизать лицо. Смеется. Падает с ним на траву. Люда подсознательно залюбовалась Богданом. Его спортивной фигурой, легкими и складными движениями. Он резвился с собакой, как мальчишка. Бросал палку и бегал вместе с псом.
– Вы очень любите Богдана, правда? – спросила она маму Веру.
Та подошла к окну и тоже принялась рассматривать Богдана. Долго и очень внимательно.
– Он хороший парень, – чуть поколебавшись, ответила женщина. – Чуть подражает отцу. Напускает на себя всю эту браваду. Но на самом деле очень добрый мальчик.
Она подумала и сказала скорей для себя:
– Я же его с самого рождения знаю. И воспитали его мы. Я, Петрович и Миша с дачи. Только ты ему не говори. Он очень переживает.
