Ты ж пойми: у других мамы и папы, хоть какие-нибудь. А у Богдаши – мы. Может, он нас даже стесняется, хоть этого и не говорит. Мы же люди простые. А ему хочется современных, молодых. Чтоб ездить на природу, в эти… торговые центры. В футбол там или во что-то играть. Он по отцу ужасно скучает. Если бы ты знала, как он его ждет. А в глаза как заглядывает, когда тот приезжает. Ну точно тот щенок. Прям перед глазами картина, сердце за него болит, – Вера заплакала и вытерла слезы тыльной стороной ладони. – А потом еще долго ходит важный и копирует его во всем. Как он садится и читает, как говорит. Если бы Сергей Дмитриевич мог бы хоть чуточку чаще приезжать. Но он так занят, почти не бывает в стране. Все контракты, переговоры… Эх, – встряхнула она рукой.
– А мать? – спросила Люда чуть слышно.
Вера испуганно посмотрела на нее. Снова отвела взгляд. Снова долго думала. Разглядывала Богдана в окне.
– Мы про нее не вспоминаем, – через время ответила. – У нее там что-то было, уж не знаю. То ли депрессия или другая хворь. То ли родовая, то ли постродовая. Тогда и не знали таких слов. Она как Богдашу родила, так чего-то там переклинило у ней. Грустно отчего-то ей стало. То посуду бьет, то пластом лежит. И в потолок смотрит. Богдашу на руки не берет. А потом и вовсе сбежала. Или с хахалем каким, или одна. Бог ей, как говорится, судья.
Она опять недолго помолчала, потом добавила:
– И Сергей Дмитриевич после этого почерствел. Как будто бы замкнулся. Хоть Богданчика сильно любит, но нет в нем какой-то теплоты. Поговорить там, обнять, порасспрашивать. Вот если бы встретилась ему хорошая такая женщина. Чтоб приголубила, подсказала. Так нет же – водит «костылей». С пустыми глазами и расфуфыренными так, что тошно глянуть. Но сюда, вот те крест – никогда. Сама всего несколько раз их видела, когда он их на «фазенду» привозил. А меня приглашал готовить. Все, как на подбор – гремят своими костями и ресницами коровьими моргают. И духи их неделю не проходят… Так еще Богдаша за ним повторяет, заводит таких же «костылей»… – она резко замолчала и застыла, глядя на Люду.
Затем скоро развернулась к окну и принялась по нему стучать.
– Ты ж посмотри, что эта тварь вытворяет. Хоть бы ж оно не сожрало Богдана и не попало лапою ему в висок. Не приведи Создатель, – и распахнула окно. – Богдан, быстро возвращайся в дом. Пока оно тебя не придавило.
– Сейчас, только покормлю! – закричал Богдан.
– Не надо его кормить, в институт опоздаешь, – и тихо добавила: – Такой дурак он после каши корм жрать.
Извиняющимся взглядом она посмотрела на Люду:
– Ты это… не подумай чего. То ж оно раньше так было. А как было, так и прошло…
Богдан вернулся, сел за стол. На Люду внимания не обращал, на Веру бурчал. Хмурился и злился.
По дороге к университету снова и слова не говорил. Только уже при подъезде развернулся к Люде и цепко всмотрелся в ее лицо.
– Что там тебе Вера наговорила? – спросил строго.
Люда повела плечами:
– Ничего. Так: о погоде, о продуктах. Про собаку…
Он еще внимательней всматривался в ее глаза, будто пытаясь понять, врет ли Люда.
– Ладно, – кивнул и отвернулся.
Появление Людочки вместе с Богданом вызвало в группе понятную сенсацию. Перед зданием университета невыспавшиеся курильщики и рядом ошивающиеся им «сочувствующие» недоуменно переглянулись при виде приближающейся парочки. Весть быстро разнеслась по аудиториям, оттуда – по потоку и скоро – на весь остальной ВУЗ. «Богдан – краса и гордость наша – приехал с замухрышкой на занятия», – читалось на лицах студентов и отражалось в глазах преподавателей. Никто не спрашивал в лоб, но уже шептались, причем не таясь.
А после… предсказуемое продолжение. Уже на следующий день Богдан опять отгородился от Люды и даже здоровался по утрам «через зубы». Такое его поведение обидно было, но до боли привычно. И Люда, кажется, понимала, что его злит. Она стала невольным свидетелем крушения образа, создававшегося парнем годы. Он сам ее пригласил, и сам позволил все увидеть, а теперь будто сердится на то, что она узнала про него. Это глупо, ведь понимает же – Люда никому не расскажет. Да и вполне возможно, что другие ребята знают непростую ситуацию его семьи. Может, прямо не говорят, но, конечно, знают.
Хотя остается и вероятность того, что этот момент между друзьями не обсуждается. Поведение матери, конечно, не утаить, ну а другое понятно. Богатые детки ужасно эгоистичны, это Людочка уже точно знает, сама с этим сталкивалась не раз. Их абсолютно не колышет, что чувствуют другие. Даже если другие – их же друзья. Отец бывает редко – ну и ладно. Может, они даже завидуют тому, что за Богданом нет пристального контроля и можно использовать дом для гулянок. А что Богдан скучает по отцу – их это вряд ли заботит. Да и сам он такой, что не признается, что ему тяжело. Посчитает слабостью. А слабость он в себе не приемлет, это Люде тоже понятно.
Маму Веру самолюбивые друзья могут считать просто кухаркой и не вникать, что она значит для Богдана. Люда очень сомневалась, что они сидят с мамой Верой на кухне и беседуют о том, что тревожит ее любимца. И сама она, как мудрая женщина, может вести себя в присутствии шакалят осторожно.
Тогда Люде понятно, почему Богдан не постеснялся пригласить ее в дом. Думал, как обычно, не возникнет вопросов. Да и мамой Веру сначала не называл. Только когда испугался, что ее удар хватит. И непроизвольно обратился к ней так, как привык. Хотя если и друзья Богдана ее называют мамой, значит уже давно эта приставка к имени стала нарицательной и не вызывает ни у кого недоумения.
Прошла почти неделя. А в пятницу, выходя из универа, Люда увидела неприятную картину. Прямо на парковке, возле машины, Богдан ссорился с Лизой. Девушка на него кричала, лезла в драку. Богдан отстранился и перехватил ее за запястья. Что-то раздраженно бросил в ответ. Это Лизу еще больше распалило. Она стукнула сумочкой по лобовому стеклу автомобиля Богдана. Парень твердо отодвинул ее, но Лиза попыталась до него дотянуться, чтобы хоть как-то выместить свою злость. От бессилия она злилась еще сильнее и истерично пинала колесо машины длиннющим каблуком. Что-то достала из сумки, бросила этим в Богдана. Потом села в свою машину, громко хлопнув дверцей, и резко проехала в миллиметре от него. Богдан отскочил в последнюю секунду и раздраженно бросил в пустоту:
– Е…ая дрянь.
Люда остолбенела. Она никогда не слышала от парня таких слов. Как бы сильно он не злился – всегда оставался предельно корректен и немного насмешлив. Не понимая, для чего ей это нужно, Люда поспешила к нему:
– С тобой все в порядке? Что случилось?
Она с тревогой всматривалась в его глаза… А в них – бешенство, дикая злость и ярость. Люду будто градом ледяным окатило. Даже отшатнулась от него. Богдан за секунду прыгнул к ней, схватил мертвой хваткой за руку и прижал к машине. Навалился всем телом. Даже дышать невозможно. Так близко, что ни отодвинуться, ни отвернуться. Только наблюдать, как загипнотизированная мышь за удавом. Вглядываться в движения губ, чтобы хоть что-нибудь по ним разобрать, потому что от страха не воспринимаются звуки. А он зашипел ей прямо в лицо:
– Чего ты пристала? Что ты хочешь? Ты уже достала. Смотришь постоянно, скоро дыру на мне взглядом прожжешь. Может, тебя нужно наконец отыметь, и ты тогда отстанешь? Ты этого добиваешься, а?
Люде стало страшно. Очень страшно. Даже коленки дрожали. Она оторопело продолжала цепляться взглядом за его губы. Почему-то не к месту вспомнила, как эти губы ее целовали. Тогда она даже не подозревала, что парень способен на такую нежность. Будто бархатом касался. А теперь… Раньше он не злился. Ей просто казалось. Она просто предчувствовала, что он может быть таким. Грубым, злым. Яростным. А видит лишь теперь. И за что? Чем она заслужила? Эти слова… Эта грубость. Это вдавливание ее в ледяной металл. Эти глаза, ненавистью выжигающие ее лицо. И зверское сжимание ее плеча. Ей кажется, уже и до кости достает – так больно. Втянув в легкие кислород со всего тела, Люда заговорила, стараясь, чтобы голос не дрожал, и получилось на удивление твердо. И тихо.
– Убери от меня руку, – она боялась, но все равно продолжала. – И не подходи никогда. Я думала – ты хороший, а ты избалованный истеричный тип. И души у тебя нет.
Богдан от неожиданности отпрянул. Он растерян, в глазах сожаление.
Но молчал. Отодвинулся и пропустил ее. Долго смотрел вслед. Люда чувствовала это спиной, между лопатками жгло. Но она не обернулась.
Всего пару дней спустя она встретила Лизу. Та снова околачивалась под универом. Она позвала Люду в своей привычной манере:
– Эй ты!
Люда остановилась и равнодушно на нее посмотрела. Если Лизе надо – пусть сама подходит. Достала со своим этим «эй».
Лиза, понимая, что Люда не сдвинется с места, неохотно подошла сама. И даже, подумав немного, бросила в нее почти дружелюбное «Привет». Наверное, уверена, что этим Люду одарила и задала беседе доверительный тон.
Люда не ответила. Щурилась и молчала. Исподлобья наблюдала за Лизой. И почему она раньше считала Лизу красивой? Сейчас ничего в ней красивого нет. Лиза еще больше похудела и хрупкие ключицы острыми углами выпирают из линии плеч. Волосы всколочены, пухлые губы размазаны. И глаза лихорадочно горят. Наверно, Лиза что-то употребляет, потому что этот ядовитый блеск в глазах не скрывает их усталость. Весеннее солнце наградило девушку милыми веснушками, но она, очевидно, милыми их абсолютно не считает и отчаянно пытается замазать рваными слоями тональной пасты. Получается нелепо. Вблизи – будто потрескавшаяся маска. И странный чуть оранжевый цвет.
– Ты же учишься с Богданом? – уточнила она, как и в прошлый раз.
Люда невольно усмехнулась. Эти одурманенные детки постоянно сомневаются, кто кому принадлежит. Видят лишь размытые лица и дергано пытаются заставить мозг слепить обрывки воспоминаний воедино.
– Чего молчишь? Он уже и до тебя добрался? – поторапливала ее Лиза.
– Нет, – устало произнесла Люда. – Не пойму, чего вы от меня хотите.
Лиза некрасиво шмыгнула носом. Людочка отвела от нее взгляд. Такое она тоже видела на вечеринке Богдана. Некоторые из ребят так же судорожно втягивали воздух.
Лиза что-то долго говорила. Нервно, обрывисто, невнятно. Ограняя и без того непонятные слова отборным матом. Забывая, что хотела сказать, повторяя. Путаясь, теряя нить. Люда хмуро слушала вполуха и не пыталась уловить ускользающую от Лизы мысль.
Потом Лиза скривилась и до Люды долетело:
– Я ж его люблю… Понимаешь? Ненавижу и люблю. Этих тварей ему прощаю. Которых он приходует пачками. Ты должна с ним поговорить, – она ткнула в Люду дрожащим пальцем.
– Почему я? – стряхнула с себя Люда туманное оцепененье.
Лизу шатало, штормило. Она схватилась за Люду.
– Ты похожа на ту бабку, которую обожает Богдан. Эту… маму Веру. Которая вечно задувает ему под хвост, – она отчаянно вглядывалась в Люду. – Хоть он и пытается строить из себя невесть что – мы все прекрасно знаем, кто ему в детстве сиську в рот совал. Его мамаша – шалава, как и сын. Сбежала, только он появился. А эта Верка с ним носилась, своего отребья у нее нет. Вот его к селу и тянет. И морду кривит от нас. От меня! У меня папа дипломат, белая кость! Мы от Тепловых род ведем. Ты хоть знаешь, кто такие Тепловы? Двоюродный брат моего предка был личным истопником Екатерины Великой. И ее же е…л. А теперь этот Богдан от меня воротит нос. Который и мамашу-то свою не знает.
«Белая кость» зашаталась и чудом устояла на ногах, явно не без помощи магического вмешательства могущественных предков.
– Ты поговоришь? – добавила она почти жалостливо.
– Хорошо, – кивнула Люда.
Лиза долго вглядывалась в ее лицо, пытаясь определить, не обманет ли. Нетвердой походкой загребла к машине. Нервно дернула ручку дверцы.
– Подожди, ты куда? – встрепенулась Люда.
– Уеззз-зжаю! – широко повела рукой Лиза.
– Не надо, – Люда схватила ее за плечо.
Лиза взвизгнула, вырываясь и щедро поливая Люду отборнейшей бранью. От нее противно несло алкоголем.
Люда была гораздо сильней и держала крепко. Даже боялась что-то ей поломать. Лиза казалась хрупкой, будто в любой момент рассыплется. Только уж больно крикливая она. Одной рукой Люда потянула ее телефон, нашла в контактах имя Богдана и нехотя нажала на значок вызова.
– Выйди быстро, – не здороваясь, сказала. – Здесь Лиза, и она очень пьяная.
– Вы где? – только и спросил Богдан.
– На парковке, – ответила Люда и сбросила вызов.
Богдан появился почти сразу. Торопился, почти бежал. Недоуменно посмотрел на Люду, перевел взгляд на Лизу. Морщился, даже чуть злился. Потом в его взгляде проскользнула жалость. Он бережно взял Лизу на руки. Прошептал ей что-то тихо на ухо. Успокаивал. Лиза замерла и прижалась к нему. Богдан уложил ее на заднее сиденье. Укрыл курткой. Сам сел за руль. Долго и пронзительно смотрел на Люду. Молчал. В глазах – небольшой намек на благодарность. Но так ничего не сказал.
Только Люда появилась на пороге общежития – как увидела мощный затылок Степановны. Остальная часть головы комендантши, как прежде, внимала мексиканским страстям. Люда пыталась придумать, каким бы волшебным способом ей пролизнуть на свой этаж. Меньше всего ее сейчас тянуло на высокопарные беседы с комендантшей. Она даже готова была, подобно мальчишкам, пролезть в комнату через пожарную лестницу. Но поздно: затылок Степановны вступил в высокочастотную ментальную связь со всем образом Люды, и комендантша ее позвала.
– Чего, Антипова, стоишь, как мужики в мохнатых шапках перед англицким дворцом? Не теряй время понапрасну и центруй сюды.
Люда вздохнула и поцентровала.
– Подождать? Пока титры не закончатся?
Комендантша великодушно кивнула. Люда смирно ожидала упоминания Пимштейна и последующего восторга ведьмы. Но та сощурилась и сказала:
– Что-то ты, Антипова, расстроена будто? У меня аж мурашки по руке идут. По той, которая к тебе поближе будет.
Люда даже не насторожилась, чего еще от ведьмы ожидать? А у нее, наверно, и на лице написано курсивом, какая обида гложет.
– Все нормально.
– Знаю я ваше «нормально», – пробурчала Степановна. – Я тебя, Антипова, предупреждаю – надумаешь причинить себе увечье в стенах подконтрольного мне помещения – голову тебе оторву. – Она всмотрелась в лицо Люды. – Это из-за Богданчика, что ль?
Люда часто заморгала и отвернулась в сторону. Комендантша, поджав губу, покачала головой:
– Ох, детки, вы даете. Ты посмотри на других: сегодня с тем, а завтра с этим, и не задумывается никто. И глазками, как ты, в сторонку не моргает. Ты обожди немножко время, а потом уж и расстраивайся так. Поругались – помиритесь двадцать два раза. А потом еще триста раз поссоритесь снова. Ты что ж – каждый раз так будешь моргать? Или это просто с непривычки?
Люда пожала плечами. Степановна может думать, что хочет, но Люда знала наверняка: они никогда не помирятся с Богданом.
– А чтобы ты как следует отвлеклась от своих грустных измышлений – прописываю тебе рецепт. Так скажем, панацея и подорожник в одном лице и на все же времена. Поручу тебе общественное дело, чтобы различная дурь в твою девичью башку пока не лезла. Будешь следить за покраской «калидоров» общежития и внимательно при этом наблюдать, чтобы ни один тунеядский житель заведения от покраски бы не отвертелся.
– А мать? – спросила Люда чуть слышно.
Вера испуганно посмотрела на нее. Снова отвела взгляд. Снова долго думала. Разглядывала Богдана в окне.
– Мы про нее не вспоминаем, – через время ответила. – У нее там что-то было, уж не знаю. То ли депрессия или другая хворь. То ли родовая, то ли постродовая. Тогда и не знали таких слов. Она как Богдашу родила, так чего-то там переклинило у ней. Грустно отчего-то ей стало. То посуду бьет, то пластом лежит. И в потолок смотрит. Богдашу на руки не берет. А потом и вовсе сбежала. Или с хахалем каким, или одна. Бог ей, как говорится, судья.
Она опять недолго помолчала, потом добавила:
– И Сергей Дмитриевич после этого почерствел. Как будто бы замкнулся. Хоть Богданчика сильно любит, но нет в нем какой-то теплоты. Поговорить там, обнять, порасспрашивать. Вот если бы встретилась ему хорошая такая женщина. Чтоб приголубила, подсказала. Так нет же – водит «костылей». С пустыми глазами и расфуфыренными так, что тошно глянуть. Но сюда, вот те крест – никогда. Сама всего несколько раз их видела, когда он их на «фазенду» привозил. А меня приглашал готовить. Все, как на подбор – гремят своими костями и ресницами коровьими моргают. И духи их неделю не проходят… Так еще Богдаша за ним повторяет, заводит таких же «костылей»… – она резко замолчала и застыла, глядя на Люду.
Затем скоро развернулась к окну и принялась по нему стучать.
– Ты ж посмотри, что эта тварь вытворяет. Хоть бы ж оно не сожрало Богдана и не попало лапою ему в висок. Не приведи Создатель, – и распахнула окно. – Богдан, быстро возвращайся в дом. Пока оно тебя не придавило.
– Сейчас, только покормлю! – закричал Богдан.
– Не надо его кормить, в институт опоздаешь, – и тихо добавила: – Такой дурак он после каши корм жрать.
Извиняющимся взглядом она посмотрела на Люду:
– Ты это… не подумай чего. То ж оно раньше так было. А как было, так и прошло…
Богдан вернулся, сел за стол. На Люду внимания не обращал, на Веру бурчал. Хмурился и злился.
По дороге к университету снова и слова не говорил. Только уже при подъезде развернулся к Люде и цепко всмотрелся в ее лицо.
– Что там тебе Вера наговорила? – спросил строго.
Люда повела плечами:
– Ничего. Так: о погоде, о продуктах. Про собаку…
Он еще внимательней всматривался в ее глаза, будто пытаясь понять, врет ли Люда.
– Ладно, – кивнул и отвернулся.
ГЛАВА 11
Появление Людочки вместе с Богданом вызвало в группе понятную сенсацию. Перед зданием университета невыспавшиеся курильщики и рядом ошивающиеся им «сочувствующие» недоуменно переглянулись при виде приближающейся парочки. Весть быстро разнеслась по аудиториям, оттуда – по потоку и скоро – на весь остальной ВУЗ. «Богдан – краса и гордость наша – приехал с замухрышкой на занятия», – читалось на лицах студентов и отражалось в глазах преподавателей. Никто не спрашивал в лоб, но уже шептались, причем не таясь.
А после… предсказуемое продолжение. Уже на следующий день Богдан опять отгородился от Люды и даже здоровался по утрам «через зубы». Такое его поведение обидно было, но до боли привычно. И Люда, кажется, понимала, что его злит. Она стала невольным свидетелем крушения образа, создававшегося парнем годы. Он сам ее пригласил, и сам позволил все увидеть, а теперь будто сердится на то, что она узнала про него. Это глупо, ведь понимает же – Люда никому не расскажет. Да и вполне возможно, что другие ребята знают непростую ситуацию его семьи. Может, прямо не говорят, но, конечно, знают.
Хотя остается и вероятность того, что этот момент между друзьями не обсуждается. Поведение матери, конечно, не утаить, ну а другое понятно. Богатые детки ужасно эгоистичны, это Людочка уже точно знает, сама с этим сталкивалась не раз. Их абсолютно не колышет, что чувствуют другие. Даже если другие – их же друзья. Отец бывает редко – ну и ладно. Может, они даже завидуют тому, что за Богданом нет пристального контроля и можно использовать дом для гулянок. А что Богдан скучает по отцу – их это вряд ли заботит. Да и сам он такой, что не признается, что ему тяжело. Посчитает слабостью. А слабость он в себе не приемлет, это Люде тоже понятно.
Маму Веру самолюбивые друзья могут считать просто кухаркой и не вникать, что она значит для Богдана. Люда очень сомневалась, что они сидят с мамой Верой на кухне и беседуют о том, что тревожит ее любимца. И сама она, как мудрая женщина, может вести себя в присутствии шакалят осторожно.
Тогда Люде понятно, почему Богдан не постеснялся пригласить ее в дом. Думал, как обычно, не возникнет вопросов. Да и мамой Веру сначала не называл. Только когда испугался, что ее удар хватит. И непроизвольно обратился к ней так, как привык. Хотя если и друзья Богдана ее называют мамой, значит уже давно эта приставка к имени стала нарицательной и не вызывает ни у кого недоумения.
Прошла почти неделя. А в пятницу, выходя из универа, Люда увидела неприятную картину. Прямо на парковке, возле машины, Богдан ссорился с Лизой. Девушка на него кричала, лезла в драку. Богдан отстранился и перехватил ее за запястья. Что-то раздраженно бросил в ответ. Это Лизу еще больше распалило. Она стукнула сумочкой по лобовому стеклу автомобиля Богдана. Парень твердо отодвинул ее, но Лиза попыталась до него дотянуться, чтобы хоть как-то выместить свою злость. От бессилия она злилась еще сильнее и истерично пинала колесо машины длиннющим каблуком. Что-то достала из сумки, бросила этим в Богдана. Потом села в свою машину, громко хлопнув дверцей, и резко проехала в миллиметре от него. Богдан отскочил в последнюю секунду и раздраженно бросил в пустоту:
– Е…ая дрянь.
Люда остолбенела. Она никогда не слышала от парня таких слов. Как бы сильно он не злился – всегда оставался предельно корректен и немного насмешлив. Не понимая, для чего ей это нужно, Люда поспешила к нему:
– С тобой все в порядке? Что случилось?
Она с тревогой всматривалась в его глаза… А в них – бешенство, дикая злость и ярость. Люду будто градом ледяным окатило. Даже отшатнулась от него. Богдан за секунду прыгнул к ней, схватил мертвой хваткой за руку и прижал к машине. Навалился всем телом. Даже дышать невозможно. Так близко, что ни отодвинуться, ни отвернуться. Только наблюдать, как загипнотизированная мышь за удавом. Вглядываться в движения губ, чтобы хоть что-нибудь по ним разобрать, потому что от страха не воспринимаются звуки. А он зашипел ей прямо в лицо:
– Чего ты пристала? Что ты хочешь? Ты уже достала. Смотришь постоянно, скоро дыру на мне взглядом прожжешь. Может, тебя нужно наконец отыметь, и ты тогда отстанешь? Ты этого добиваешься, а?
Люде стало страшно. Очень страшно. Даже коленки дрожали. Она оторопело продолжала цепляться взглядом за его губы. Почему-то не к месту вспомнила, как эти губы ее целовали. Тогда она даже не подозревала, что парень способен на такую нежность. Будто бархатом касался. А теперь… Раньше он не злился. Ей просто казалось. Она просто предчувствовала, что он может быть таким. Грубым, злым. Яростным. А видит лишь теперь. И за что? Чем она заслужила? Эти слова… Эта грубость. Это вдавливание ее в ледяной металл. Эти глаза, ненавистью выжигающие ее лицо. И зверское сжимание ее плеча. Ей кажется, уже и до кости достает – так больно. Втянув в легкие кислород со всего тела, Люда заговорила, стараясь, чтобы голос не дрожал, и получилось на удивление твердо. И тихо.
– Убери от меня руку, – она боялась, но все равно продолжала. – И не подходи никогда. Я думала – ты хороший, а ты избалованный истеричный тип. И души у тебя нет.
Богдан от неожиданности отпрянул. Он растерян, в глазах сожаление.
Но молчал. Отодвинулся и пропустил ее. Долго смотрел вслед. Люда чувствовала это спиной, между лопатками жгло. Но она не обернулась.
Всего пару дней спустя она встретила Лизу. Та снова околачивалась под универом. Она позвала Люду в своей привычной манере:
– Эй ты!
Люда остановилась и равнодушно на нее посмотрела. Если Лизе надо – пусть сама подходит. Достала со своим этим «эй».
Лиза, понимая, что Люда не сдвинется с места, неохотно подошла сама. И даже, подумав немного, бросила в нее почти дружелюбное «Привет». Наверное, уверена, что этим Люду одарила и задала беседе доверительный тон.
Люда не ответила. Щурилась и молчала. Исподлобья наблюдала за Лизой. И почему она раньше считала Лизу красивой? Сейчас ничего в ней красивого нет. Лиза еще больше похудела и хрупкие ключицы острыми углами выпирают из линии плеч. Волосы всколочены, пухлые губы размазаны. И глаза лихорадочно горят. Наверно, Лиза что-то употребляет, потому что этот ядовитый блеск в глазах не скрывает их усталость. Весеннее солнце наградило девушку милыми веснушками, но она, очевидно, милыми их абсолютно не считает и отчаянно пытается замазать рваными слоями тональной пасты. Получается нелепо. Вблизи – будто потрескавшаяся маска. И странный чуть оранжевый цвет.
– Ты же учишься с Богданом? – уточнила она, как и в прошлый раз.
Люда невольно усмехнулась. Эти одурманенные детки постоянно сомневаются, кто кому принадлежит. Видят лишь размытые лица и дергано пытаются заставить мозг слепить обрывки воспоминаний воедино.
– Чего молчишь? Он уже и до тебя добрался? – поторапливала ее Лиза.
– Нет, – устало произнесла Люда. – Не пойму, чего вы от меня хотите.
Лиза некрасиво шмыгнула носом. Людочка отвела от нее взгляд. Такое она тоже видела на вечеринке Богдана. Некоторые из ребят так же судорожно втягивали воздух.
Лиза что-то долго говорила. Нервно, обрывисто, невнятно. Ограняя и без того непонятные слова отборным матом. Забывая, что хотела сказать, повторяя. Путаясь, теряя нить. Люда хмуро слушала вполуха и не пыталась уловить ускользающую от Лизы мысль.
Потом Лиза скривилась и до Люды долетело:
– Я ж его люблю… Понимаешь? Ненавижу и люблю. Этих тварей ему прощаю. Которых он приходует пачками. Ты должна с ним поговорить, – она ткнула в Люду дрожащим пальцем.
– Почему я? – стряхнула с себя Люда туманное оцепененье.
Лизу шатало, штормило. Она схватилась за Люду.
– Ты похожа на ту бабку, которую обожает Богдан. Эту… маму Веру. Которая вечно задувает ему под хвост, – она отчаянно вглядывалась в Люду. – Хоть он и пытается строить из себя невесть что – мы все прекрасно знаем, кто ему в детстве сиську в рот совал. Его мамаша – шалава, как и сын. Сбежала, только он появился. А эта Верка с ним носилась, своего отребья у нее нет. Вот его к селу и тянет. И морду кривит от нас. От меня! У меня папа дипломат, белая кость! Мы от Тепловых род ведем. Ты хоть знаешь, кто такие Тепловы? Двоюродный брат моего предка был личным истопником Екатерины Великой. И ее же е…л. А теперь этот Богдан от меня воротит нос. Который и мамашу-то свою не знает.
«Белая кость» зашаталась и чудом устояла на ногах, явно не без помощи магического вмешательства могущественных предков.
– Ты поговоришь? – добавила она почти жалостливо.
– Хорошо, – кивнула Люда.
Лиза долго вглядывалась в ее лицо, пытаясь определить, не обманет ли. Нетвердой походкой загребла к машине. Нервно дернула ручку дверцы.
– Подожди, ты куда? – встрепенулась Люда.
– Уеззз-зжаю! – широко повела рукой Лиза.
– Не надо, – Люда схватила ее за плечо.
Лиза взвизгнула, вырываясь и щедро поливая Люду отборнейшей бранью. От нее противно несло алкоголем.
Люда была гораздо сильней и держала крепко. Даже боялась что-то ей поломать. Лиза казалась хрупкой, будто в любой момент рассыплется. Только уж больно крикливая она. Одной рукой Люда потянула ее телефон, нашла в контактах имя Богдана и нехотя нажала на значок вызова.
– Выйди быстро, – не здороваясь, сказала. – Здесь Лиза, и она очень пьяная.
– Вы где? – только и спросил Богдан.
– На парковке, – ответила Люда и сбросила вызов.
Богдан появился почти сразу. Торопился, почти бежал. Недоуменно посмотрел на Люду, перевел взгляд на Лизу. Морщился, даже чуть злился. Потом в его взгляде проскользнула жалость. Он бережно взял Лизу на руки. Прошептал ей что-то тихо на ухо. Успокаивал. Лиза замерла и прижалась к нему. Богдан уложил ее на заднее сиденье. Укрыл курткой. Сам сел за руль. Долго и пронзительно смотрел на Люду. Молчал. В глазах – небольшой намек на благодарность. Но так ничего не сказал.
ГЛАВА 12
Только Люда появилась на пороге общежития – как увидела мощный затылок Степановны. Остальная часть головы комендантши, как прежде, внимала мексиканским страстям. Люда пыталась придумать, каким бы волшебным способом ей пролизнуть на свой этаж. Меньше всего ее сейчас тянуло на высокопарные беседы с комендантшей. Она даже готова была, подобно мальчишкам, пролезть в комнату через пожарную лестницу. Но поздно: затылок Степановны вступил в высокочастотную ментальную связь со всем образом Люды, и комендантша ее позвала.
– Чего, Антипова, стоишь, как мужики в мохнатых шапках перед англицким дворцом? Не теряй время понапрасну и центруй сюды.
Люда вздохнула и поцентровала.
– Подождать? Пока титры не закончатся?
Комендантша великодушно кивнула. Люда смирно ожидала упоминания Пимштейна и последующего восторга ведьмы. Но та сощурилась и сказала:
– Что-то ты, Антипова, расстроена будто? У меня аж мурашки по руке идут. По той, которая к тебе поближе будет.
Люда даже не насторожилась, чего еще от ведьмы ожидать? А у нее, наверно, и на лице написано курсивом, какая обида гложет.
– Все нормально.
– Знаю я ваше «нормально», – пробурчала Степановна. – Я тебя, Антипова, предупреждаю – надумаешь причинить себе увечье в стенах подконтрольного мне помещения – голову тебе оторву. – Она всмотрелась в лицо Люды. – Это из-за Богданчика, что ль?
Люда часто заморгала и отвернулась в сторону. Комендантша, поджав губу, покачала головой:
– Ох, детки, вы даете. Ты посмотри на других: сегодня с тем, а завтра с этим, и не задумывается никто. И глазками, как ты, в сторонку не моргает. Ты обожди немножко время, а потом уж и расстраивайся так. Поругались – помиритесь двадцать два раза. А потом еще триста раз поссоритесь снова. Ты что ж – каждый раз так будешь моргать? Или это просто с непривычки?
Люда пожала плечами. Степановна может думать, что хочет, но Люда знала наверняка: они никогда не помирятся с Богданом.
– А чтобы ты как следует отвлеклась от своих грустных измышлений – прописываю тебе рецепт. Так скажем, панацея и подорожник в одном лице и на все же времена. Поручу тебе общественное дело, чтобы различная дурь в твою девичью башку пока не лезла. Будешь следить за покраской «калидоров» общежития и внимательно при этом наблюдать, чтобы ни один тунеядский житель заведения от покраски бы не отвертелся.
