— Мэг, тут еды на десятерых.
— На пять дней для пятерых. Я считала.
— Мы едем два дня.
— Мало ли что. Вдруг задержитесь. Вдруг завал на перевале. Вдруг война. В войну без пирогов нельзя.
Спорить с Мэг о пирогах было то же, что спорить с Тореном об охране: бесполезно и опасно. Свёрток отправился на вьючную лошадь. Лошадь вздохнула.
Рик стоял у ворот. Прямой, неподвижный, с руками за спиной. Камзол парадный, тот самый, который он надевал для особых случаев: похороны, свадьбы, отъезды лорда. На плече — Баланс, притихший, с прижатыми крыльями.
Я подошла к нему последней. Остальные уже были в сёдлах: Кайрен впереди, Торен рядом, Мервин на гнедой кобыле, бледный и прямой, как человек, который знает, что едет к собственному приговору, но выбрал этот путь сам. Марисса — на маленькой серой лошадке, которую Рик подобрал специально: «Спокойная, не пугливая, не кусается. В отличие от некоторых.» Он посмотрел на Баланса. Баланс отвернулся.
— Рик.
— Леди Маша.
— Замок — ваш. Ольвен в библиотеке, Мэг на кухне, западное крыло на ремонте. Если что-то пойдёт не так...
— Ничего не пойдёт не так. Этот замок стоит тысячу лет. Он простоит ещё неделю без лорда.
Пауза. Рик смотрел на меня, и в его глазах, серых, спокойных, глубоких, я увидела то, что он никогда не скажет вслух. Не беспокойство. Что-то другое, ближе к тому, как отец смотрит на дочь, уходящую из дома. Рик вырастил Кайрена. А теперь, кажется, привык и ко мне. Не скажет. Но — привык.
— Привезите его целым, — сказал Рик. Тихо, только для меня.
— Обоих. Его и себя.
— Себя — тоже. Да.
Баланс перепрыгнул с его плеча на моё. Ткнулся мордочкой в шею, оставив мокрый след и запах чернил (он опять спал в чернильнице). Потом вернулся к Рику и устроился на плече, как часовой на посту.
Я села в седло. Тело Мариссы помнило, как это делается: нога в стремя, подъём, спина прямая, руки мягкие. Я — Маша Серова — не помнила ничего, но тело выручало.
— Вперёд, — сказал Кайрен.
Ворота открылись. Цепи загрохотали, как в первый день, когда карета привезла меня сюда. Только теперь я выезжала, а не въезжала. И не одна.
Лошади тронулись. Копыта по камню, скрип сёдел, звон шпор стражников. Ашфрост оставался позади — серо-голубой, с семью башнями, с серебряным драконом на флаге. Я обернулась один раз. У ворот стоял Рик, прямой, неподвижный, с виверном на плече. Он не махал. Рик не машет. Он стоял и смотрел, и это было красноречивее любого жеста.
Потом поворот дороги забрал замок из виду. Впереди лежали горы.
* * *
Я никогда не видела мир за стенами Ашфроста. Вдумайтесь: три недели в другом мире, а я видела только замок, двор, библиотеку и западное крыло. Всё остальное — через окна. Горы как декорация, небо как потолок, деревня у подножия как строчка в реестре: «население — двести сорок, основной доход — скотоводство и лесозаготовка».
Теперь реестр ожил.
Дорога шла вниз от замка, по серпантину, вырезанному в скале. Справа — обрыв, за которым долина: зелёная, просыпающаяся после зимы, с ручьями, блестевшими на солнце, как серебряные нити. Слева — ели, те самые, древние, тёмные, которые я видела из окна кареты в первый день. Вблизи они оказались ещё огромнее: стволы в три обхвата, корни, вылезшие из земли, как пальцы великана.
Пахло иначе. Не замком, не камнем, не можжевельником из камина. Землёй. Хвоей. Талым снегом. Чем-то цветочным, сладковатым, чему я не знала названия.
— Сребролист, — сказала Марисса, поймав мой взгляд. Она ехала рядом, на своей серой лошадке, и выглядела спокойнее, чем я ожидала. Дорога ей шла: свежий воздух вернул цвет щекам, и она перестала казаться хрупкой. Худой — да, но не ломкой. — Это куст. Растёт только в горах, выше тысячи локтей. Цветёт первым, ещё по снегу.
— Ты знаешь растения?
— Мама учила. Она думала, пригодится. Для невесты полезно знать, какие травы лечат, какие отравляют. — Она поймала мой взгляд и добавила: — Она шутила. Наверное.
Я посмотрела на неё. Марисса ответила спокойными тёмными глазами, в которых было ровно то, что она сказала Кайрену при первой встрече: «Я говорю то, что вижу.» Ни больше, ни меньше. С этой девушкой нужно было держать ухо востро, но не потому что она опасна. Потому что рядом с ней невозможно врать.
Кайрен ехал впереди. Без камзола, в дорожной куртке, и ветер трепал серебристые пряди у висков. Он сидел в седле так, как делал всё: прямо, точно, без лишних движений. Но что-то в нём изменилось. Он оглядывался. Не назад, на меня (хотя и на меня тоже, коротко, когда думал, что я не замечу; я замечала всегда) — по сторонам. На деревья, на горы, на небо. Как человек, который сто лет смотрел на мир через бойницу и вдруг вышел наружу.
На привале, у ручья, где лошади пили, а Торен разворачивал мэгины пироги, Кайрен сел рядом со мной на камень и сказал:
— Я забыл, как пахнет дорога.
— Сребролистом?
— Нет. Далью. Когда впереди что-то, чего ты ещё не видел.
Пироги были с мясом и с грибами. Мэг положила их в отдельные свёртки: «М» на одном, «Г» на другом. Мервин ел в стороне, на поваленном стволе, аккуратно, не роняя крошек. Привычка человека, который двадцать три года следил за каждым движением. Даже теперь, когда следить было не за чем, руки работали на автомате: ровные движения, салфетка, ни пятнышка.
Марисса подсела к нему. Я видела издалека: Мервин дёрнулся, напрягся, но не встал. Марисса что-то сказала. Мервин ответил. Коротко, сухо. Марисса кивнула, помолчала, потом сказала ещё что-то. Мервин замер. Потом, медленно, — кивнул.
Позже я спросила Мариссу, о чём они говорили.
— Он боится, — сказала она. — Не Совета. Не Дариена. Того, что будет после. Пустоты. Он всю жизнь был чем-то, казначеем, шпионом, связным, всегда роль, всегда маска. А теперь маски кончились, и под ними — он не знает, кто.
— Ты это почувствовала?
— Я это увидела. Он ест так, как будто за ним следят. Складывает салфетку вчетверо. Проверяет, не испачкался ли, каждые три минуты. Это не аккуратность. Это привычка к наблюдению. Он наблюдал за другими и знал, что наблюдают за ним. Сейчас никто не наблюдает, а привычка осталась. Тело помнит то, что голова уже забыла.
Двадцать лет. Этой девушке двадцать лет, она провела половину жизни в тайном укрытии, а видит людей насквозь. Дар, который Вирена назвала чувством лжи и правды. На Совете это будет ценнее любого аудита.
* * *
К вечеру мы спустились с гор.
Перевал Серой Совы остался за спиной, и мир изменился. Ели уступили место дубам, широким, раскидистым, с первой весенней зеленью. Дорога выровнялась, пошла вдоль реки — широкой, мутной от талых вод, с берегами, заросшими ивняком. Воздух стал мягче, теплее. Пахло уже не горами — равниной: пашней, дымом, навозом, жильём.
Деревни. Настоящие деревни, первые, которые я видела в Аэтерии. Низкие дома с соломенными крышами, заборы, колодцы, куры, дети, босые и чумазые, которые выбегали к дороге и смотрели на нашу процессию круглыми глазами.
— Дракари! — крикнул один, лет шести, показывая на Кайрена. — Мамка, дракари!
Кайрен не повернул головы. Но я видела, как дрогнул уголок его рта. Привык быть чудовищем из сказки. Не привык, что дети кричат это с восторгом, а не со страхом.
На ночлег остановились на постоялом дворе, у торгового тракта. Каменный дом, два этажа, вывеска с нарисованной подковой, двор, заставленный телегами. Хозяин — толстый лысый мужчина с красным носом и фартуком, заляпанным соусом, — увидел герб Ашфроста на плащах стражников и побледнел.
— Лорд... лорд Ашфрост? Здесь? У нас?
— На одну ночь, — сказал Торен. — Пять комнат. Ужин. Конюшню.
— П-пять... да, конечно, сейчас, мигом, жена, Эльза, ставь воду! Лорд Ашфрост!
Он засуетился, забегал, что-то крикнул кому-то внутри. Из дверей выглянула женщина, вытирая руки о передник (все женщины в этом мире вытирают руки о передник; это универсальный жест, как рукопожатие, только честнее). Увидела Кайрена. Ахнула.
— Рик предупредил бы заранее, — сказала я Кайрену, когда мы поднимались по лестнице.
— Рик предупредил. Неделю назад. Послал гонца с оплатой вперёд.
— И хозяин всё равно паникует?
— Последний раз лорд Ашфроста покидал замок двадцать три года назад. Для людей это событие. Как если бы... — он подбирал сравнение.
— Как если бы главный аудитор Счётной палаты лично приехал проверять ларёк с шаурмой, — сказала я.
Кайрен посмотрел на меня. В его глазах я увидела знакомый вопрос: «Половину слов не понял, но звучит правильно.»
— Да, — сказал он. — Примерно так.
Комната оказалась маленькой, чистой и с кроватью, которая скрипела при каждом движении. Кайрен сел на неё. Кровать взвыла.
— Мы можем спать на полу, — предложил он.
— Мы можем спать тихо.
Тень. Тёплая.
* * *
Ужин был внизу, в общем зале. Длинный стол, лавки, запах жареного мяса и кислого эля. Хозяин расставил перед нами всё лучшее: жаркое, свежий хлеб, мёд, козий сыр, тушёные овощи. Его жена носила блюда с таким рвением, что я боялась — уронит.
Кайрен сидел во главе стола и ел молча. Без перчаток. Серебристые линии на руках мерцали в свете камина, и другие постояльцы — трое купцов и возчик — косились на них с тем выражением, с каким люди смотрят на что-то завораживающее и пугающее одновременно.
Один из купцов, осмелев после второй кружки эля, подсел к Торену.
— Это правда лорд Ашфрост? Тот самый?
— Тот самый.
— А правду говорят, что проклятие снято? Мой двоюродный брат торгует в Нижних, слышал от пастухов...
— Правду, — сказал Торен. И ничего больше. Торен был щедр на молчание и скуп на слова, как хороший казначей с деньгами. Мервин, сидевший в углу, наверняка оценил иронию.
Марисса поймала мой взгляд через стол. Чуть кивнула в сторону купцов и приподняла бровь. Я поняла: «Они не лгут. Искреннее любопытство, не разведка.» Полезно. Очень полезно.
После ужина я вышла на двор. Ночь была тёплой — непривычно после ашфростских ночей, когда воздух обжигал лицо, как кислота. Здесь, внизу, весна уже победила: лягушки орали в канаве, где-то мычала корова, и звёзды казались ближе, мягче, сытее.
Кайрен нашёл меня у колодца. Встал рядом. Молча.
— Завтра к вечеру будем у Бальтазара, — сказала я.
— Да.
— Ты знаешь его?
— Встречались. Дважды. Первый раз — сто лет назад, на коронации его отца. Второй — двадцать три года назад, на перемирии с Западным пределом. Он был молод тогда. Энергичный, любопытный, задавал много вопросов. Сейчас ему за восемьдесят, и он собирает фарфор.
— Рик говорил.
— Рик всё говорил. Рик — это ходячий архив Ашфроста, только с чайником.
Я засмеялась. Тихо, в ладонь. Кайрен покосился на меня. Не тень — что-то ближе к настоящей улыбке, которая проявлялась на его лице медленно, по слоям, как водяной знак на купюре.
— А Аэрин?
— Леди Аэрин. Восточный предел. Встречались один раз, на том же перемирии. Невысокая, быстрая, с глазами, которые всё запоминают. Она нейтральна, но нейтральность Аэрин — это не безразличие. Это выжидание. Она наблюдает, оценивает, и когда делает выбор — не отступает.
— А Вельмар?
Кайрен помолчал.
— Лорд Вельмар. Южный предел. Человек Дариена. Не шпион, не агент — союзник. Они вместе тридцать лет. У Вельмара земли на границе с Западным пределом, и Дариен может сделать его жизнь невыносимой одним росчерком пера. Вельмар это знает и предпочитает послушание.
— Значит, Дариен плюс Вельмар — два голоса. Кайрен — один. Аэрин — неизвестно. Бальтазар — неизвестно.
— Три к двум в худшем случае. Два к двум с одним воздержавшимся — в лучшем.
— А если Аэрин и Бальтазар оба на нашей стороне?
— Тогда три к двум в нашу пользу. Но для этого нужны доказательства, которые не оставят им выбора.
— У нас сто четырнадцать страниц показаний, полный аудит и девушка, которая чувствует ложь. Этого достаточно?
— Для Бальтазара — да. Он ценит факты. Для Аэрин... — Кайрен замолчал. Посмотрел на звёзды. — Для Аэрин нужно кое-что ещё. Она ценит людей. Ей нужно увидеть тебя. Понять, кто ты. И решить, стоишь ли ты того, чтобы из-за тебя ссориться с Дарьеном.
— Стою?
Кайрен повернулся ко мне. В темноте его глаза светились, серебристые, с золотыми искрами.
— Ты разрушила двухсотлетнее проклятие. Починила водопровод. Назвала виверна Баланс. И усыпляешь меня бухгалтерскими отчётами. — Пауза. — Ты стоишь.
Лягушки надрывались в канаве. Звёзды горели. Где-то в конюшне фыркнула лошадь.
Я прислонилась к его плечу. Тёплое, твёрдое, с запахом дороги и можжевельника, который он, кажется, носил с собой, как Рик носил чайник, как часть себя.
— Кайрен.
— М?
— Когда мы были в Ашфросте, ты был лордом. Здесь, на дороге, в этом дворе с лягушками, ты просто человек. Мне нравится.
Молчание. Потом его рука нашла мою. Пальцы переплелись, привычно, как уравнение, в котором обе стороны давно сошлись.
— Мне тоже, — сказал он.
* * *
Второй день пути начался с дождя.
Мелкого, тёплого, весеннего, от которого дорога превратилась в полосу грязи, лошади скользили, а Мервин, не привыкший к верховой езде, побледнел ещё сильнее и вцепился в гриву кобылы с выражением человека, который составлял завещание.
— Мервин, вы в порядке?
— Безупречно, леди Маша. Я всегда мечтал умереть в грязи по дороге на собственный суд.
— Это не суд. Вы свидетель.
— Разница — юридическая, — сказал он, и я расслышала в его голосе тень прежнего Мервина, ироничного и скользкого. Тень быстро погасла. Он выпрямился в седле и уставился вперёд, на дорогу, на деревья, на серый горизонт, — решительно, как человек, идущий к обрыву, который сам выбрал.
К полудню дождь прекратился. Дорога вывела нас из леса, и я увидела равнину — широкую, зелёную, с полями, расчерченными, как бухгалтерская ведомость: ровные линии борозд, квадраты пашни, прямоугольники пастбищ. После ашфростских гор, вертикальных и диких, эта горизонтальность завораживала. Мир был плоским, понятным и обжитым.
— Центральный предел, — сказал Торен. — Земли Бальтазара.
Богатые земли. Это было видно без аудита: толстые коровы, крепкие заборы, дома с черепичными крышами вместо соломы. На дороге попадались телеги, гружённые зерном, тканью, бочками. Купцы, возчики, крестьяне. Мирная, сытая жизнь предела, который не знал проклятия и не нуждался в драконе, чтобы удержать тьму.
*Мы приехали из мира, где каждая ночь — битва, в мир, где ночь — для сна. И должны убедить этот мир, что наша битва — их тоже.*
К вечеру на горизонте появился замок.
Не такой, как Ашфрост. Совсем другой. Ашфрост вырастал из горы, ощетинившись башнями, угрюмый и древний. Замок Бальтазара лежал в долине, как раскрытая книга: широкий, низкий, с белыми стенами, красными крышами и садами, которые окружали его, как рамка вокруг картины. Окна — большие, светлые, незарешёченные. Ворота — распахнутые. Стража — в нарядных мундирах, а не в кольчугах.
*Это не крепость. Это — дворец. Место, где живут люди, которые не ждут нападения.*
— Красиво, — сказала я.
— Рик сказал бы то же, — отозвался Кайрен.
Мы подъехали к воротам. Стражники выпрямились, один побежал внутрь. Через минуту из дверей вышел человек — невысокий, полный, с белой бородой и палочкой, на которую он опирался больше из привычки, чем из необходимости.
