В голову лезут навязчивые воспоминания, как в моем фамильном доме, на моей кухне, у моей плиты, в моей одежде… Готовит моя девочка, которой нравится готовить исключительно вкусную еду. Теперь у меня просыпается другой аппетит, когда я прикрываю глаза, возрождая в памяти ее аппетитную задницу, к которой я с удовольствием прикасался каждую ночью, когда она закидывала свою стройную ножку на мои бедра.
Её не хватает. Катастрофически.
Никогда не думал, что какая-то девушка, ко всему прочему блондинка, да еще и младшая сестрёнка взбалмошного Соколовского, сможет зацепить меня до юношеской зацикленности. Какое-то время мне казалось, что, завладев ею в постели, я смогу срубить на корню эту самую непонятную зацикленность, но с каждым днем я убеждался, что все не так просто. И это все началось с самой первой минуты нашей встречи, когда за меня смело заступилась девчонка, не позволив взрывному нраву Гордеева ударить меня еще несколько разочков по кровоточащему носу.
И он был бы прав за каждый свой удар. Ведь это была моя шалость поиметь Гордеева финансово прежде, чем мы начнем операцию с Розумовским. За меня никто и никогда не заступался, а её братец вечно бил по самым уязвимым местам и не терял возможности ударить в спину…
И несмотря на то, что мне от Ярославы хотелось держаться подальше, произошло все иначе. Я просто неимоверный идиот, подумавший, что такой ураган, как Яра, промчится мимо меня, но нет… Она зацепила так, что разнесла все в щепки.
Я частично понимаю одержимость Гордеева. Понимаю его желание быть с Ярославой всегда, присвоить и запереть от чужих глаз. Но единственное и самое важное, что нас отличает — я не желаю видеть ее слез, страха в глазах и чувствовать её отчаянье. И я чертовски злюсь на Андрея, который вытворил на ее глазах то, что она не должна была увидеть.
Ярослава не так бы испугалась, не так бы мучилась и возможно содействовала добровольно, но Андрей захотел показать свой ублюдский характер, позаботившись только о своей гордыне, которую я задел отношениями с его сестрой…
Яра с боевым характером, не смотря на хрупкую фигурку и волосы белокурого ангелочка. Она с огоньком, и черти, это нереально заводит. Один только взгляд в её глаза, в которых всполохи огня, чего только стоят! А то, что она вытворила в ванной… Господь один знает, как тяжело мне удалось сдержать себя в руках и не спугнуть её своим животным желанием.
В этих воспоминаниях можно провести не один день… Но! Леонидов, как и обещал, вернулся за мной с конвоем, позволив принять душ, который был великолепным, хоть и ледяными. Но кто я такой, чтобы быть недовольным душем, о котором мечтал три дня? С блаженством смываю запекшуюся кровь с лица, пот и собственное унижение.
А в изоляторе меня ждал еще один неожиданный подарок — чистая одежда, причем моя. Леонидов с сомнением встряхнул ее, проверяя на наличие посторонних предметов.
— Кто тут был? — сдержано интересуется Леонидов.
— Розумовский-младший, — ответил один из рядовых за дверью. — Сказал, что это вещи Волкова из его шкафчика.
Димка Розумовский — внук полковника, добрый паренек с простецкой душой, только-только закончивший академию и ступивший на тропу своего деда, желающий подарить мир всему миру. Хороший малый, который любит всем сердцем деда, свято верящий в добро и справедливость. Преданный друзьям, считающий меня одним из них. И до безобразия наивный, что может сыграть с ним в очень плохую шутку.
— Не всем ты ещё перешёл дорогу. Удивительно, — буркнул Леонидов, недовольно на меня зыркнув. — Но, когда паренек узнает как погиб Эльдар, тебе несдобровать. Я об этом лично позабочусь, — заявила эта глыба льда и безразличия.
Упоминание о смерти Эльдара кольнуло меня ядовитым сожалением, и Леонидов увидел, как я прочувствовал его злую шпильку. Он вышел и оставил меня в одиночестве, со смешанными чувствами.
***
Я слышу его голос за долго до того, как он заходит в изолятор. Я сажусь прежде, чем открываются двери, встречая взглядом своего гостя... Соколовский заходит с присущей ему яркой надменностью и брезгливостью, в принципе, как и уходил. Довольно эффектно, но что тогда, что сейчас мне хочется плюнуть в его морду за подобный спектакль.
Гребанный придурок с львиным самомнением, а на деле шуганный воробей в поле.
Андрей заходит в камеру не один. Леонидов, на пару с ребятами, заставляет пересесть с койки на скамью, грубо застегнув наручники на моих запястьях за спиной. Ребра заныли, и чего только стоило не скривиться от боли, чтобы не доставить удовольствие Соколовскому.
— Оставьте нас, — командует Андрюша, не отводя от меня своего насмешливого взгляда. Как только парни закрывают двери с другой стороны, этот гаденыш по-змеиному усмехается, положив черную папку на стол. — Как самочувствие, Волков?
— Молитвами твоей сестры ещё не подох.
Его взгляд отчетливо мне угрожает смертью в отместку за подобные слова о его любимой сестрёнке. Он открывает папку, одновременно продолжая сверлить во мне дыру.
— Начнем с того, что полковник Розумовский прикрывал все это время твою задницу, особенно твоё содействие с бандитам. Ты под предлогом семейных проблем, решил помогать главарю, и сводить покупателей с поставщиками. Оружие, наркотики, незаконные препараты и живность для опытов в фармацевтической обсерватории… Если принюхаться, двадцатью годами попахивает, — заключает Андрей, ковыряясь в моих грехах.
Внутри меня всё клокочет от бешенной ярости, а от осознания, как именно он достал подобный компромат от Розумовского, злюсь ещё больше. Какой же ты мерзкий ублюдок, Соколовский. Вряд ли он лично марал свои руки в чужой квартире, но я уверен, что Эльдар ни за что бы не подставил меня подобным образом.
— Дело закрыто, — настороженно говорю я, дернув подбородком. Чувствую себя беспомощным ничтожеством. Дело — дрянь, и с каждой минутой я убеждаюсь в этом всё больше.
— Так я открою, Волков. С радостью! — убеждает меня Андрей.
— Я вернул твою сестру, каков и был наш уговор, — я понимаю, что почти на грани.
Как бы мне не хотелось раскрасить самодовольное лицо Соколовского, я понимаю, что с руками за спиной сделать это нереально. В любом случае, даже если я его уложу на лопатки, мне отсюда не выбраться.
Я немощный, как рыба на суше. Ничего от меня не зависит, и это почти заставляет отчаяться. Но, все-таки почти. У меня есть она, ради которой я должен отсюда выбраться.
— Уговор был вернуть её домой, — он поднялся с места, закрыв папку и хлопнув ею по столу. — А что сделал ты, сукин сын? Отвез её в свой дом, черт знает где, так ещё и вбил ей в голову ерунду, от которой она стала неуправляемой!
— А чего ты ожидал, отняв у неё свободу выбора? Я делал каждый день для нее больше, чем ты за всю свою никчемную жизнь. Она перестала шарахаться от людей, реветь от повышенного тона и начала стремиться выжить в подобных условиях. Яра не опустила руки, узнав, что Гордеев выжил в перестрелке. Я научил её бороться до победного конца, а что сделал ты? О, я расскажу, что ты с ней сделал… — я озлобленно усмехнулся. — Она в одиночку боролась с насилием, и столкнулась с ним вновь. И не от какого-либо, а от собственного брата, который разорвал все её надежды в клочья. Все ещё считаешь, что поступил правильно? Нет, можешь не тешить себя пустыми надеждами. Моя крошка надерет вам зад.
Да, я был немощен, но я все ещё жив, а значит мы встретимся.
— Эта твоя крошка под домашним арестом, и как бы ты не тешил себя надеждами, она останется дома. Отец об этом позаботится и обезопасит её от неприятностей, — проскрежетал Сокол.
— В любом случае, я выполнил свою часть сделки. Ты должен отдать мне обещанные документы и отпустить меня, — я очередной раз напомнил ему о нашем уговоре, который для него уже точно ничего не значил. Я видел по его взгляду, что он хочет мне испортить жизнь, о чем он так долго мечтал.
Андрей Соколовский казался не плохим парнем, пока в нем не родилась зависть. Зависть всему, к чему я прикасался, на что смотрел и чего добивался. Но отдаю ему должное — я все ещё под впечатлением, как он добился того, что я стал внештатным сотрудником, да и наш уговор был не самой приятной штукой, когда меня абсолютно точно отымели в этом же изоляторе, заставив согласиться на сделку и вылететь с Розумовским в Турцию.
— Ты сделал для неё многое, и я благодарен тебе в том, что ты хоть что-то в этой жизни не испортил, — он сделал большую паузу, после чего поднялся и опустив ладони на стол, немного наклонился, всматриваясь в моё лицо. — Но я не прощу тебе того, что ты был с ней в одной постели. Вот этого — никогда!
Я не сдержал себя от смеха, покачав головой. Черт, я мечтаю об этом не одну неделю! То, что устроила Ярослава своим коварным языком и ртом, только распалило жажду затащить её на несколько дней в постель и не выпускать с утра до ночи!
— Андрей, не будь таким идиотом, — он поправляет воротник своей формы, с презрением глядя на меня. — Мы не спали. Всего лишь налаживали контакт для взаимопонимания и выживания в экстремальных условиях.
— А ты мне зубы не заговаривай, — рявкнул он, опустив свой кулак на папку. — Видел я, как она на тебя смотрит. Подобная связь бывает только… — он запнулся и прикрыл глаза. Желваки зашевелились на его скулах. Злится. — Плевать. В ближайшее время вы точно не увидитесь, и она тебя благополучно забудет. Уж я об этом позабочусь.
Я неосознанно дернулся, но встать не смог, как и мысленно снять с себя металлические наручники.
— Вы только посмотрите на него… — Андрей подходит ко мне, надменно смотря сверху вниз, и ожидаемо наносит удар по левой стороне ребер, вызывая мой рев от боли, из-за которой я валюсь со скамьи на бетонный пол. — Думал поимел мою сестру, значит, поимел и меня?
— Ты ещё ответишь за то, что вытворяешь, — проскрежетал я, пытаясь встать, но новый удар в спину валит и придавливает к холодному полу.
— Обязательно, лет через двадцать, когда тебя, возможно, выпустят, — он ещё раз бьет с бешеным остервенением, заставляя меня стиснуть зубы. — Готовься к суду, ублюдок. И не переживай, я расскажу в подробностях Ярославе, какой ты продажный сукин сын, решивший сбежать из КПЗ, и трусливо спрятаться, вместо того, чтобы прийти к ней и помочь с такой проблемой, как Гордеев. Думаю, статус ее собственного героя понизится до статуса облезлой крысы, которая нырнула в нору, — прощается Соколовский, сплюнув на пол, с шумом закрывая металлическую дверь.
Грузно поднимаюсь с холодного бетона, поморщившись от новых ушибов, к которым я даже не могу прикоснуться из-за наручников, сковавшие мои запястья. Смотрю на закрытую дверь, и внутри рождается зверь, жаждущий разорвать Соколовского в клочья.
— Тварь.
Клянусь, я превращу его смазливое лицо в месиво при первой же возможности!
***
Мне было уже знакомо чувство, которое поселилось в душе. Такое вязкое, противное и липкое. Ненависть. Ненависть к себе за то, что я так облажался. Я корил себя за неосторожность довериться Соколовскому, который очередной раз подставил и доказал, что верить людям нельзя.
Даже не помню, когда мы стали заклятыми врагами, наверное, ещё со времен учебы в академии.
Я добивался всего, чего желал, но эти достижения доставались мне через тяжелую физическую и интеллектуальную нагрузку. И хоть каждый курсант должен подчиняться обязательным правилам, меня часто заносило в спорах с офицерами, из-за чего я был незаменимым дежурным… Тем не менее я ладил со многими из высших чинов, и добивался похвалы не языком, а делом.
Разборки с Соколом начались, где-то с третьего курса. Как сейчас припоминаю: увольнительные, вечеринки по столице и шикарная брюнетка в белом платье, которая скользнула мне на колени, единственному, кто имел смелость на свой страх и риск быть по форме в клубе. Я-то знал, что внимание девочек привлекает форма, и каждый раз пользовался этим, затягивая в свои объятия самую бойкую и задорную прелесть на зависть всем курсантам…
И ничто не предвещало беды, кроме того, что эта девочка ранее приглянулась вредному Соколовскому, который на следующий день в академии устроил со мной драку, оглушая своим криком, что я, похотливая свинья, завладел его девушкой. В тот момент это было весело, и меня раззадорило подобное поведения парня, который стал меня ненавидеть и открыто противостоять.
Потом начался ряд его нападок, и уже стало не так весело, как в начале. Он действовал грязно, подставлял меня, и я уже незаслуженно получал дежурство, которое не позволяло мне расслабиться с парнями на турниках или побегать по дорогам вечерней столицы.
Вынюхивал все мои планы и нагло выводил меня на эмоции, когда рушил их, как карточный домик. Сплошное удовольствие было попасть с ним на преддипломную практику в наш отдел, в котором выделили мои успехи и похвалили за службу. А вот сущий Ад оказался в том, что работать мы стали вместе, что нестерпимо злило. И злило не меня одного, когда на каждый новый день за нами числилась новая драка.
Сейчас наша ненависть перешла границу, и я оказался в проигравших рядах, опуская руки, которые и без того в металлических оковах. Надо же, никогда не думал, что попадусь на уловку Соколовского, который действительно найдет на меня компромат и сдаст под трибунал.
Но вот Ярослава… Из-за этой девчонки сердце кровью обливается. Как она справится, справится ли вообще? Поверит ли в то, что я трусливо сбежал после всего, что сделал, что говорил, что обещал? Как быстро забудет и смирится ли с подобным сюжетом? Я вот, вряд ли смогу смириться. Пусть эта мразь попадется мне на глаза, и я выбью ему зубы. И буду действовать только на его благо, так как попытаюсь вправить ему мозги в правильное место.
Железная дверь открывается тихо, но в гнетущей тишине и темноте, слышно отчетливо. Я ощущаю, как заходит кто-то чужой, скорей всего непрошеный гость, оттого и остаюсь на месте, едва приоткрывая веки, пытаясь распознать силуэт, который с каждым шагом осторожно приближался ко мне.
Неужели по мою голову?
Мысленно я уже продумывал, как именно ударить ногой крадущегося ко мне незваного гостя, чтобы уложить его на лопатки и придавить его своим весом к полу, не используя своих рук…
— Вставай, Вадим, — шепчет парень, и аккуратно касается моего плеча. Открывая глаза, я лишь убеждаюсь в том, что передо мной Дмитрий, который поджимает губы, напряженно поглядывающий на открытую дверь.
— Ты должен уходить. Сейчас же, — говорит он, и помогает мне встать, быстро снимая с моих затекших рук наручники.
— Как ты сюда пробрался? — недоверчиво спрашиваю я, частично усомнившись в его помощи.
За мной присматривало минимум четверо рядовых, это может быть явная провокация Соколовского. И что на этот раз? Будет стрелять в спину? Вот уж не удивлюсь!
— Как ты и учил — устроил ЧП в главном отделении, куда все и помчались, — довольно уточнил малый, гордо скинув подбородок, когда я сощурился.
Ну, хитрец!
— Спасибо, — я ему верю, хоть и ощущаю царапающее сомнение в груди, поглядев на дверь. — Ты даже не представляешь, как помог, — говорю я, и уже делаю несколько шагов по направлению к выходу, как Димка препятствует, встав в проходе.
