Я делаю пару шагов, куда ведёт меня брат, но удивлённо оборачиваюсь назад, замечая, что Вадим остаётся на месте, провожая меня взглядом с едва заметной улыбкой. Он кивает мне головой, словно прощается.
— Ты чего стоишь? Пойдём с нами, все равно недалеко живём друг от друга. Мы подкинем. Правда же, Андрей? — спрашиваю я брата, который стиснул мою ладонь в стальные тиски, и не слушая меня, тянет меня вперёд.
Я недоумённо смотрю на напряжённого брата, и снова оборачиваюсь на Вадима, к которому подошли те самые громилы в полицейской форме, которые стояли чуть дальше трапа. И всего проходит какое-та жалкая секунда, как эти массивные парни валят с ног Вадима, заламывая ему руки и прижимая лицом к асфальту. Он не сопротивляется, но при этом получает нещадные удары нападающих. Это невозможно! Так не должно быть! Что происходит?!
Меня словно окатило внезапным страхом, который болезненно полился по моим венам, отравляя моё сердце.
— Вадим! — я кричу надрывно, буквально на весь аэропорт, вымещая всю боль и сожаление. Когда я встрепенулась, пытаясь броситься на помощь к Вадиму, врезаюсь в брата, который препятствует и тянет меня к выходу из аэропорта. — Нет, ему нужна помощь! Андрей, там же… — и я осеклась, шокировано смотрю на брата, который не собирается ни слушать меня, ни оборачиваться назад, ни тем более помогать Вадиму. — Боже мой… Это всё ты! Ты! — догадываюсь я, пытаясь выдернуть руку из болезненной хватки брата, и бью в его грудь, пытаясь отпихнуть Андрея как можно подальше от себя.
— Кирилл! — рычит Андрей, и пока я борюсь с братом, рядом оказывается один из парней в полицейской форме. — Закинь сумку в мою машину и подожди меня там, — парень слушается, и даёт возможность брату уже двумя руками схватить меня и целенаправленно толкать на выход аэропорта. — Сейчас же перестань рыпаться, Яся. Я тебе приказываю, не смей дёргаться, — бесновато рычит брат.
— Как ты можешь? Что ты с ним собрался сделать? Я больше никогда тебе не поверю, Андрей! Никогда! — кричу я. — Немедленно отпусти его, сейчас же! — от бессилия и того, что я не могу вырваться, помочь Вадиму, которому явно не сулит ничего хорошего, я поддаюсь панике и горячими слезам. — Ненавижу тебя. Слышишь? Я не прощу тебя!
— Закрой рот, — он грубо встряхивает меня за плечи. — Как ты смеешь меня обвинять? Я твой брат и хочу тебе помочь, и делаю для этого всё возможное! Он — нам не нужен, и кому нужно верить, так это только мне! — повышает он голос, впервые так на меня крича и больно удерживая за руки, не позволяя вырваться.
— Отпусти, Андрей, не делай глупостей. Не делай этого, иначе ты мне не брат, — озлобленно смотрю в его глаза, в которых плещется только гнев и едкое презрение. Какой же он поганец! Как только посмел?
— Думай, что говоришь, Ярослава! Не заставляй меня обходиться с тобой грубо, — толкает он меня вперёд, но не выпускает из своей хватки. Оборачиваясь назад, я вижу, как Вадима грузно поднимают и тащат в машину, а он особо не сопротивляется этому жестокому обращению.
Моё сердце сжимается от несправедливости, и я продолжаю вырываться, больше не воспринимая ни единого угрожающего слова брата. Я понимаю, что Вадиму нужна помощь, и не чья-либо, а только моя. Но у меня не хватает сил вырваться из хватки брата, который не отступается от своей умышленной подлости.
— Ненавижу тебя, зачем ты вообще приехал? Ты всё испортил! — кричу ему в лицо, и в порыве сплошной ярости бью его по лицу, от этого гнетущего чувства предательства и жестокого вранья от родного брата.
Вадиму больно, его точно возьмут под арест, а сейчас жестоко избили без какого-либо на то права! Зачем он так с ним обошёлся? Это его расплата за моё спасение? Вадим рисковал своей жизнью ради меня, а я, слабачка, даже брата не могу приструнить!
Лучше бы меня... Пусть меня бьёт, но только не Вадима.
Андрей перехватывает мои запястья, застегивая на них наручники ловко отработанным манёвром, и не давая возможности одуматься от его новой выходки, обхватывает мои бёдра, закидывая себе на плечо для собственного удобства и моего поражения. Я стараюсь выкрутиться из его сильных рук, и плевать, если упаду на твёрдый асфальт и отобью колени. Меня душат слезы отчаянья, когда я так жёстко столкнулась с этой чертовой реальностью, и только Дьявол знал, как сильно я кипела в ненависти за подобную выходку к своему родному брату.
Я поверила Андрею, думала, что он желает мне только лучшего и поможет мне во всем, о чём я попрошу… А обернулось это настоящей катастрофой. Катастрофой в моей душе, в которой наступила сплошная разруха после болезненного предательства брата. Как можно верить во что-либо, когда предают самые близкие люди, в которых разочарование настолько сильное, что отнимает силы и надежду?
И последнее, что я понимаю перед тем, как брат довольно грубо запихнул меня в машину, блокируя дверь, так это то, что мы вовсе не в московском аэропорту, а в питерском.
Мне не хочется верить в то, что происходит вокруг. Ведь, поверив в эту реальность можно опустить руки и потерять силы для борьбы уже навсегда.
***
Как только я встретилась лицом к лицу с взволнованными и счастливыми родителями, я на несколько минут приструнила свою истерику, но слезы продолжали тихо литься по щекам. Меня трясло от несправедливости, от сожаления, а совесть и вовсе выгрызала огромную дыру в груди.
Мама меня утешала в своих теплых объятиях, подбирая самые ласковые и нежные слова. Отец молча наблюдал за мной и Андреем, анализируя ситуацию, которую брат рассказал совсем не так, как было на самом деле. Он очередной раз выставил Вадима мошенником и моим похитителем, который требовал за меня деньги. Ложь!
Я не поверила ни одному плохому слову о Вадиме, а родители остались в замешательстве.
— Ты предал меня! — завыла я, когда уже не стало сил выслушивать нелестные ругательства в сторону Вадима. — Его избили на моих глазах! Как ты можешь говорить, что он это заслужил?! Он спас мне жизнь!
— Прекрати нести эту чушь! Он забудет о тебе, как только окажется в Москве. Это же следует сделать тебе — забыть о нем. И как можно скорее! — огрызнулся брат.
Когда я вырвалась из маминых объятий, которая отшатнулась к стене, испугавшись, меня остановил отец от потасовки с братом.
Я не смогла пойти против отца, а даже если бы и желала — сил не хватило. Но как же чесались мои руки снова пройтись по физиономии брата, решившего, что ему всё дозволено!
— Отправляйся в свою комнату и успокойся, — его голос мягкий, но приказ неоспоримый. Сторогий взгляд отца буквально меня встряхнул, поставив на место, заставив опустить глаза в пол и вспомнить, где я нахожусь. — А с тобой мы поговорим сейчас, — отец указывает брату на гостиную комнату, и я с удовольствием замечаю, как Андрей напряженно поджал губы.
Отец точно не простит ему ни одну мою слезинку!
Я иду в свою комнату, со всех сил стараясь взять себя в руки и найти внутреннее равновесие. Мне нужна холодная голова для дальнейших действий... К огромному недовольству своего брата — я никогда не забуду Вадима.
Мама заходит несколько часами позже, напоив меня успокоительным, за чем пристально наблюдает отец своим нечитаемым взглядом.
— Андрей уже уехал, приедет навестить тебя через неделю, — говорит отец, словно этот факт должен меня обрадовать. — Если тебе что-нибудь нужно — обращайся, — у него ровно столько эмоций, как у каменной глыбы.
Перекидываясь с ним взглядом, и обнаруживаю, что в отличии от него, я — открытая книга. Он понимает, что как только мне выпадет возможность, я вырвусь в Москву. Наши взгляды встречаются в немой борьбе, и к сожалению, я заведомо проигрываю. Родители оставляют меня одну, советуя отдохнуть и ничего не бояться.
Я же Ярослава Соколовская, а значит мне жизненно необходимо продолжать бороться.
Поднимаюсь с кровати после полуночи, как только действие успокоительного и мягкого снотворного проходит, выдергивая меня из сна. В квартире сплошная тишина и мрак, в котором я собираю дорожную сумку. Я никогда себя не прощу, если оставлю Вадима в лапах своего брата. Пришло время мне бороться за нас и отстаивать свой выбор.
Быстро переодеваюсь в удобную спортивную одежду, обуваясь тоже в комнате, на ходу надеваю пуховик. Я закидываю на плечо дорожную сумку с вещами и на цыпочках подкрадываюсь к своей двери.
Своих личных денег у меня всего несколько купюр. Я реалистка, и отлично понимаю, что за семьсот рублей я далеко не уеду.
Я крадусь на носочках, стараясь не шелестеть курточкой, крепко прижимая к груди сумку. Выхожу в коридор, направившись в гостиную комнату. Сердце так и норовит выпрыгнуть из груди, когда я смотрю на едва приоткрытую дверь спальни родителей, сглатывая свой собственный леденящий страх. Если отец узнает… Нужно поторопиться!
Я ставлю сумку у двери, подкрадываюсь к серванту, ориентируясь во тьме на знание комнаты из детства и едва уловимое освящение с улицы. Открываю стеклянные дверцы серванта, ощупывая белоснежный рижский фарфор маминого сервиза, который она всегда оберегала с особой щепетильностью. Будто я не знаю, почему.
Подхватываю маленький чайничек, тихонечко его осматривая внутри, засовывая туда пальцы. Увы, мимо.... Исследую другие сосуды — сахарницу и перечницу, но там тоже ничего не нахожу. А вот в самом дальнем кофейнике я нащупываю купюры, причем довольно хорошую пачку. Есть!
Я всё верну — обещаю самой себе. Это только на время.
Ликую, доставая наличные деньги из кофейника… А в следующий момент все начинает рушится, как карточный домик, когда в комнате включается торшер. От неожиданности я вздрагиваю и закрываю рот рукой, сдержив писк. Кофейник падает к моим ногам, звучно разбиваясь об пол.
Поворачиваюсь не спеша, догадываясь, кто может меня поджидать столь поздней ночью, уверенный в том, что я точно приду.
Отец сидит в широком кресле с закинутой ногой на колено, изучающе разглядывая меня с завидным спокойствием. В одной из рук он держит сигарету, и на какое-то мгновение я понимаю, что под адреналином, который частично помутнел мой рассудок, я даже не заметила запаха.
Побег был обречен на провал ещё с самого начала, и я это видела по самодовольному взгляду отца. Он знал. Знал всё, о чем я думала и что задумала… Да у меня что, на лице все красной строкой написано?!
— Когда тебе было пятнадцать, ты хотела сбежать в Москву вопреки моему запрету. Ты действовала точно так же, как и сейчас, — напоминает отец, а я смотрю на свою сумку у порога гостиной, измеряя расстояние. Ну не побежит же он за мной, в самом деле! — Я позволил тебе это сделать только потому что Андрей убедил меня в своей ответственности. Он не справился, как видишь. Я сожалению, что ты оказалась в такой ситуации...
Отец заставляет посмотреть на него и почувствовать себя загнанным в угол зайцем.
— Но я не разрешаю тебе возвращаться в Москву. Моё решение не изменится, — говорит он, немного опуская подбородок, из-за чего его взгляд стал суровым, а играющая тень от торшера добавила его лицу особой опасности. Отец струсил пепел сигареты в пепельницу, которая аккуратно стоит на деревянном быльце кресла, и снова перевел на меня свой тяжелый взгляд. — Будь хорошей девочкой, Ярослава, и перестань делать глупости. Я хочу тебе помочь, а не навредить.
Я его не слушаю, вместо этого прытко подбираю деньги с пола и бегу прочь, захватывая на ходу дорожную сумку. Сердце колотится в груди, и я будто вовсе не дышу, когда добегаю до дверей в прихожей, наскоро открывая замок.
Толкаю плечом дверь и… И толкаю ещё раз. Трясу ручку, проворачивая все замки и не понимаю, почему дверь закрыта. Только присмотревшись в полутьме, я вижу новую замочную скважину, которой раньше никогда не было. Дверь заперта изнутри на ключ.
И только теперь я понимаю собственный провал в полной мере, озлобленно ударив дверь кулаком несколько раз подряд, так и не выбравшись из квартиры. Я чувствую жгучее бешенство и неконтролируемую агрессию.
Сколько можно за меня решать? Сколько можно меня контролировать? Сколько ещё окружающие будут думать, что могут так поступать со мной?!
Возвращаясь в гостиную комнату, чувствую себя обманутой. Отец с безразличием продолжает дымить сигарету. Я встала прямо перед ним, всем своим вызывающим видом демонстрируя, что я готова к очередному спору.
— Ты не имеешь права держать меня взаперти! — утверждаю я, взмахнув руками.
— Ты — моя дочь, Ярослава. Я имею право воспитывать тебя. Выбор только за тобой каким методом я это сделаю, — отвечает отец. — Отправляйся в комнату и подумай над своим поведением, — он едва заметно дергает подбородком по направлению выхода, красноречиво взглянув, предостерегая.
— Ярослава, не искушай меня, — предупреждает отец с нагнетающей хрипотцой в голосе, когда я упрямо стою на месте.
— Выпусти меня! — настаиваю я.
— Нет, — жёстко приложил он, туша окурок о донышко пепельницы, грузно поднимаясь. Я борюсь с желанием действительно сбежать, когда он подходит ко мне, остановившись в шаге. — Сейчас же возвращайся в комнату, Ярослава.
— Нет, — неприступно вторю я отцу. Мы слишком одинаковы, чтобы кто-то из нас сейчас уступил.
Его взгляд заполыхал вспышками холодной и тихой ярости. В следующую секунду отец крепко хватает меня за воротник куртки, подтащив к себе, выпустив свое пропитанное сигаретным дымом дыхание прямо мне в лицо. У него явно больше привилегий, чем у меня.
— Не забывайся, Ярослава. Я прошу тебя в последний раз — возвращайся в комнату, — угрожающе шепчет он, отчего я замираю и кажется, бледнею. — Не заставляй меня запирать тебя в четырех стенах.
— Только попробуй и ты узнаешь, как сильно я возненавижу тебя после этого, — я с вызовом вскидываю подбородок, глядя в его глаза, которые он сузил.
— Ты меня ненавидишь всю жизнь, к чему же мне сейчас волноваться о твоей любви? — едко усмехнулся отец, потянув меня силком в мою комнату.
Я упиралась, но он сильнее меня, и угрожающе близко держит сжатый кулак с курткой у моего лица… Я могу быть упертой, но страх все равно берет своё и я позволяю впихнуть меня в комнату без особо трепыхания.
Отец буквально сажает меня на кровать, и уже двумя руками держит воротник куртки, нависая надо мной нерушимой скалой.
— Я тебя не выпущу для твоей же безопасности, Ярослава. Очнись наконец-то. Я даю тебе безопасность и защиту в своем доме, так что будь хотя бы раз мне благодарной.
— Не прикасайся ко мне! — повысила я голос, пытаясь содрать его руки с моей одежды. У меня в груди клокочет лютая злость. Я начинаю вырываться, отбиваясь руками и ногами, пытаясь вылезти из его хватки, но силы не равны. — Ты всегда только и делал, что приказывал. Никогда меня не слушал! Никогда меня не понимал и не хотел даже пробовать! Поздравляю папочка, ты добился большего. Я. Тебя. Ненавижу. Ненавижу! — бросаю ему в лицо ядовитые слова, в этот момент утопая в чудовищном чувстве ненависти. Это что-то темное, вязкое, тянущее меня ко дну...
Я смотрю в его глаза, которые меня царапнули проблеском его внутренней, душевной боли от моих слов, но отец только больше нахмурился, поджав губы. Сожалею ли я о сказанном? Возможно, но извиняться не стану!
