Он гнал себя вперёд, иногда забывая об опасности. Заросли казались безлюдными, а тропа — нахоженной.
Уже под вечер Хэл обнаружил место стычки с муме и то, что не могла заметить Шед: неглубокую могилу, прикрытую камнем. На сколе валуна белели свежие зарубки. Неподалёку валялись стрелы — штук двадцать целых и восемь сломанных. Наконечники и обломки древков были перепачканы запёкшейся кровью.
Хэл поёжился и стал двигаться осторожнее. В диких дебрях, где, по его представлениям, и поселений-то не осталось, народу было — словно на митинге. Почти все вооружены. И явно не склонны ценить человеческую жизнь и размениваться на мелочи.
По следам судя: Зарину увели из опасного места. Мысль об этом Хэла несказанно обрадовало.
Но вскоре след подковок был затоптан толпой. Зато появились отпечатки конских подков. Дело принимало скверный оборот. Усталость брала своё. В добавок ко всему, ботинок натирал пятку.
Наконец солнце зацепилось за макушки деревьев. Предстояла непростая ночь. Местных Хэл боялся меньше, чем диких зверей. А те всегда тянутся к местам побоищ, человеческим стоянкам и воинским захоронениям. Он набрал валежника и развёл подальше от тропы три костра, чтобы отпугнуть хищников. Чтобы не замёрзнуть, он соорудил себе берлогу из листвы и высохшего бурьяна. Потом, присев у огня на корточках, выкурил четыре сигареты подряд.
Он шёл почти весь день всухую и мучился от жажды. Тьма выжидающе смотрела на него из темноты сквозь пламя костров. Беглец задремал в своём укрытии, зябко свернувшись калачиком и накрыв ладонью гранату — это немного утешало.
Под утро Хэл проснулся от липких прикосновений языка, шершавого, как тёрка. Кто-то осторожно тянул за повязку на раненой руке. Хэл вскочил, спросонья пнул зарвавшуюся псину в брюхо и испугался собственной лихости — иногда, чтоб понять ошибку, не нужно быть зоологом.
Сытый волк сначала пробует жертву на вкус, провоцирует, чтобы понять, чего ждать.
Звери отбежали метров на десять и закружились вокруг. Их глаза светились белым огнём. Крик хищников не впечатлил: они продолжали веселиться. Костры почти погасли. Хэл пинком вышиб столб искр и выиграл ещё метров пять.
Уже на грани паники, он со второй попытки, трясущимися пальцами, сдёрнул петлю и выдернул чеку. Громкий хлопок взрывателя заставил зверей отпрянуть и застыть в недоумении. Хэл наугад бросил гранату в темноту и, отскочив на три шага, рухнул ничком на землю. Полыхнуло, громко хлопнуло, зачирикали осколки. Волков как ветром сдуло.
До рассвета они не вернулись, но Хэл уже не смог сомкнуть глаз. Он поддерживал огонь в кострах, пока не рассвело. Едва небо посветлело, изгой побрёл дальше по следам Зарины и её свиты.
Ему стало хуже. Все попытки стереть рукавом следы ночёвки посреди леса были тщетны. Хэл по-прежнему страдал от жажды: поиск воды отнял бы слишком много времени.
Только ближе к полудню он добрался до места ночной стоянки отряда. Зола кострищ ещё хранила тепло. Сороки ссорились с сойкой из-за отбросов. Первым делом Хэл напился из ручья. Горло настолько отекло, что каждый глоток давался через боль. Умывшись, Хэл почувствовал облегчение, хотя выглядел неважно — помятый, с синеватыми тенями под глазами, с чёрной щетиной, подчёркивавшей бледность. Зато явных признаков заражения под повязкой не было.
Свежие бинты взять было негде. Пришлось перемотать рану вывернув ткань так, чтобы к коже легла более чистая сторона.
Если отряд и оставил какие-то объедки, то с птицами уже нечего было делить. Хэл прогулялся по вытоптанной поляне под возмущенный стрекот сорок и, наконец, обнаружил стопку одежды Зарины. Так аккуратно сложить вещи может только женщина, которой уже больше не о чем заботиться.
Хэл поднял платье и зарылся лицом в мягкую ткань, вдыхая невесомую тень знакомого запаха: дорогих японских духов, яблок, молока и свежего хлеба. Что-то выпало, покатилось в траву. Хэл подобрал брошь.
Оставалось только гадать, что значит этот возвращённый подарок: заботу о чёрном дне, когда ему больше нечего будет обратить в деньги; знак того, что Зарина жива и благополучна; возможность когда-нибудь использовать эту вещь, чтоб дать знать о себе; или просто: всё забыто. Изо всех решений Хэл выбрал то, что больше льстило его ожиданиям. Он ещё раз с тоской посмотрел на платье Зарины — пустую шкурку, сброшенную упорхнувшей цикадой. Больше здесь нечего было делать.
К вечеру тропа превратилась в довольно сносную грунтовку, заросшую спорышом. На придорожном сорняке кормилась птичья мелочь, испуганно вспархивавшая, когда до неё оставался бросок камня.
Люди здесь жили, и Хэл издали почувствовал запах поселения — хлева и тлеющих буковых дров. Он закурил, обдумывая дальнейшие действия. Сомнения ложились на его лицо сумрачными тенями облаков. Так и не придя к решению, изгой двинулся вперёд.
Поселение составляло из трёх полуземлянок, крытых дёрном. На большой поляне дюжина местных, половина — дети от пяти до двенадцати лет — жгли дрова в больших тлеющих штабелях. Все в саже, как черти.
Взрослые мигом схватили острые колья, которыми подправляли костры, и двинулись навстречу. Хэл остановился, разглядывая туземцев.
Трое бородатых дядек, две женщины — им с равным успехом могло быть и двадцать, и пятьдесят. Местные жители показались Хэлу тощими — не мудрено, если в скудном пайке не хватает калорий, а ты исполняешь тяжёлую работу без отпусков и выходных.
Мужчины были простоволосы, но расчёской изредка пользовались. Головы женщин прикрывало что-то невнятное, ниспадавшее на плечи — то ли чепцы, то ли тюрбаны, то ли хиджабы.
Всю одежду мужиков составляли выгоревшие до белого льняные рубахи до колен. Молодому было настолько жарко, что он спустил с плеч верх одеяния и завязал широкие рукава на поясе. Хэл неодобрительно покосился на свежий рубец от ожога на плече и припалённые пламенем волосы на груди кельта.
Женщины носили рубахи подлиннее — до середины икр, а поверх — простые куски ткани, сшитые на плечах. У старшей шею украшала нитка малахитовых бус. Поясами всем служили простые верёвки.
По представлениям Хэла, эти люди давно перешагнули порог нищеты. Но они вели себя вполне дружелюбно — только разглядывали чужака с назойливым любопытством.
-Тебе чего? - спросил, наконец старший.
Хэл понял: нужно поздороваться. Английская речь хозяев не озадачила и не обрадовала.
-Как он посмел сюда зайти? - удивился молодой кельт, щеголявший голым торсом.
-Грязный, вонючий, без вещей, да ещё и ранен — видишь, изгой, - степенно пояснил папаша.
-Что же он такое натворил, чтобы среди нас скрываться? - покачала головой старшая из женщин.
-Всё-равно ничего не узнаем. Видишь — болван. Накорми его, мать, собери что-нибудь пожрать с собой на один день, и отправь на все четыре стороны. Только в дом не пускайте, знаю я вас. Нечего тут стоять, мать сама управится, - старший отослал отпрысков к работе.
Женщина помладше направилась к землянкам. Старшая осталась, опираясь на кол, как на посох.
Хэл уселся на холодную землю, обняв колени. Ноги гудели от усталости, а что хуже всего — водянка на левой пятке лопнула. Завтра он станет хромым.
Хозяйка смотрела на чужака сверху вниз с молчаливым сочувствием. Молодая принесла связку пресных лепёшек на пеньковой верёвке, ведро воды и здоровенную кружку молока — объёмом не меньше половины литра.
Здесь немытыми руками пищи не касались. Хэл не сразу это понял, но, когда до него дошло, чего от него ждут, сразу перестроился. Только теперь он заметил, что, кроме пятен сажи, другой грязи на местных жителях не было, и пахло от них только костром. По сравнению с ними это он выглядел одичавшим бродягой.
Хэл попытался вести себя с достоинством — хотя бы не давиться едой. Молодая женщина пощупала свитер и доложила старшей:
-Это не полотно. Нитка сама на себя навита петлями. Кропотливая работа! И как они это делают?
Хэл отодвинулся. Ему было неприятно навязчивое внимание.
-Продувается насквозь, пропадёт он без плаща. Не трогай его, не видишь — боится.
-Может, ещё тепло продержится.
-Пару дней? Далеко он уйдёт за это время?
-Может, в Хлопанцах прибьётся к кому-то. Хоть похоронят.
До сих пор Хэлу не приходилось пить сырое молоко. Видимо, именно таким оно и выходит из вымени скота: сильно пахло хлевом и оставляло мощное послевкусие растаявшего мороженого. Хэл старался не показать отвращения и не думать о многочисленных инфекциях, которые мог прямо сейчас подцепить.
-Ступай с миром! - хозяйка отдала все оставшиеся лепёшки, вместе со связкой, и махнула в сторону леса.
-Спасибо вам, дамы, не дали подохнуть от голода, - Хэл на всякий случай склонил голову. В конце концов поклон понимает большинство народов.
Он не очень обиделся на то, что не приютили: в лучшие времена, окажись на их месте, сам бы не пустил в дом грязного нищеброда в кровавых бинтах, вдобавок ко всему не говорящего по-английски. Даже кормить бы не стал, — а вот полицию бы вызвал непременно.
Проходя мимо костров, Хэл помахал мужикам, но они не посмотрели в его сторону.
Вскоре равнина сгорбилась пологими холмами. Буки сменились дубами. Вдоль дороги их ветви регулярно обрубали, и стволы казались непропорционально толстыми. Приближались обжитые места — а это сулило ещё одну опасность. Среди местных могли встретиться и не такие сердобольные. Два раза подряд везёт не всем и не всегда.
Вечерело, и Хэл уже задумался о ночлеге, когда уловил запах дыма. Вскоре и увидел в лощине рыжие отблески костра. Мальчишка лет семи жарил на огне дроздов. Ощипал он их наспех: едко пахло горелыми перьями. Хэл ступил в пятно света, и ребёнок тут же скрылся, прихватив вертел с птицами.
-Эй! Выходи! Не обижу, - позвал Хэл.
Пострелёнок затаился в густых лопухах. Хэл неторопливо выложил все сокровища, которые хранил за пазухой, потом положил хлеб на сорванный лист — по размеру и форме подходящий, чтоб изобразить поднос. Беглец упорно делал вид, что не замечает тощую мартышку в заплатанном плаще, натянутом на затылок — та не сводила жадного взгляда от его немудрёного имущества.
Однако долго выдерживать эту игру беспризорник не смог. Хэл закурил. Мальчишка был сражён наповал. Он подкрался на расстояние вытянутой руки, уселся рядом и жестом попросил сигарету. Хэл ухмыльнулся и протянул ему окурок. Ничего приятного в угощении юный кельт не нашёл, но сумел сдержать кашель и сохранил лицо.
-Чем раньше попробуешь, тем лучше. Не понравится — потом не подсядешь, - примирительно пояснил Хэл.
Мальчик показал на себя и представился.
-Нэсан.
-А как меня зовут, я теперь не знаю. Ну пусть будет Бран. Имя как имя, звучит вроде неплохо. Бран, - Хэл показал на себя.
Нэсан кивнул, снял с импровизированного вертела тушку дрозда, покрытую пригорелыми перьями, и протянул Хэлу. Этот рук не мыл. Хэл принял подарок, поблагодарил кивком, а взамен подал мальчишке лепёшку.
Он не догадывался, какое здесь имеет значение совместное принятие пищи — непременная часть чина гостеприимства, способная прекратить ссору, если таковая была, и установить хрупкий мир по обоюдному согласию, пусть даже не надолго. Он вообще не представлял, насколько мировосприятие местных жителей отлично от его собственного и не мог оценить глубину пропасти, над которой невольно повис.
Плащ мальчика был весь перемазан сажей, на загривке и вороте рубахи отпечатались пальцы взрослой руки. Хэл решил, что столкнулся с ещё одним членом семейства углежога — эти люди почему-то не испытывали к нему непримиримой ненависти. Судя по тому, что Нэсан заночевал в лесу, последняя беседа со старшими закончилась рукоприкладством. Оставалось лишь гадать, чем ребёнок заслужил трёпку, но было очевидно: он мог о себе позаботиться и от одиночества не страдал.
Впрочем, на ночь глядя жарить дроздов в лесу, кишащем волками — это было чересчур. Если родители пустятся на поиски и найдут отпрыска в компании оборванца, с которым давеча по собственному недомыслию поделились едой, ничем хорошим это не обернётся. Но в лесу были звери...
Пока Хэл ломал голову над неразрешимой дилеммой, Нэсан подобрался к гранатам.
-Э-э! А ну-ка положь на место! - одёрнул его Хэл, выхватывая опасную игрушку. Не сдержавшись, он отвесил сорванцу затрещину. Мальчик потёр затылок и что-то залопотал на своём языке.
Хэл молча показал, как снять петлю перед тем, как выдернуть чеку, и предупредил: гранату с выдернутой чекой надо бросить как можно дальше. Однако по вдохновенному лицу ребёнка он видел — тот вряд ли осознал, насколько это опасно.
Дрозды закончились, на утро осталась пара лепёшек. Нэсан аккуратно отгрёб угли в сторону и завалил кострище свежими ветками и лесной осокой, которую заранее заготовил засветло. Хэл спрятал под свитер гранаты, и улёгся рядом с мальчишкой на плащ, расстеленный на травяной подстилке. Тщедушное тело Нэсана прижалось к спине Хэла, отдавая тепло. Хэл с досадой подумал, что, видимо, у простонародья здесь в ходу омерзительный обычай — спать вповалку.
Утро началось взрывом гранаты и топотом удирающего Нэсана. Проныра обобрал Хэла не хуже бывалого карманника. Исчезла одна граната, зажигалка и последняя лепёшка. Правда, воришка оставил кое-что взамен: какие-то деревяшки, связанные шнурком, кусок верёвки с лоскутом кожи, нашитым точно по середине, и недоеденного дрозда.
Дрозда Хэл, ругаясь на все корки, употребил вместе с костями. Остальные предметы представляли какую-то ценность исключительно для тех, кто знал, как ими пользоваться. Хорошо хоть, брошь и кухонный ножик, замотанный в остаток футболки, лежали в недоступном для мальчишки кармане, а спички и сигареты его не заинтересовали.
По плану, продиктованному выучкой, полагалось идти параллельно дороге, метрах в пятидесяти. Однако оттуда след было не разглядеть, а ежевика на обочине превратила бы погоню в китайскую пытку. Хэл сильно хромал — временами ему казалось, что ступни раздроблены. Плечо саднило.
В какой-то момент он с тревогой осознал, как легко потерять след — на ближайшем перекрёстке он мог подменить отряд, уводивший Зарину, каким-то обозом или вообще запутаться. И тут он с ужасом обнаружил, что за ним в дорожной пыли протянулась цепочка отпечатков следов подошв с протекторами — вопиющее несоответствие месту и эпохе, бросающееся в глаза.
Голод, словно назло, напомнил о себе.
Отряд продолжал монотонно двигаться по главной дороге, и настроение Хэла уже приблизилось к панике. На очередном перекрёстке он устроил себе перекур в придорожных кустах, убедился в том, что запас сигарет тает на глазах, и окончательно пал духом.
Погружённый в тягостные раздумья, он не сразу обратил внимание на звуки, доносившихся из оврага справа от дороги, лишь позже распознал глухие удары и приглушённые всхлипы. Склон был усеян валунами, между которыми проросли кривые могучие деревья. Пользуясь их прикрытием, Хэл бесшумно двинулся вперёд.
На прогалине обнаружилась стоянка. Пять неряшливо брошенных постелей, на углях угасающего костра — ведро. Вороной пони, привязанный к деревцу за недоуздок, от скуки обдирал кору. Никакой охраны Хэл не заметил.
Метрах в тридцати дальше по склону четверо ражих бородатых молодцов пинали юношу, почти подростка, цедя сквозь зубы какие-то угрозы.
Уже под вечер Хэл обнаружил место стычки с муме и то, что не могла заметить Шед: неглубокую могилу, прикрытую камнем. На сколе валуна белели свежие зарубки. Неподалёку валялись стрелы — штук двадцать целых и восемь сломанных. Наконечники и обломки древков были перепачканы запёкшейся кровью.
Хэл поёжился и стал двигаться осторожнее. В диких дебрях, где, по его представлениям, и поселений-то не осталось, народу было — словно на митинге. Почти все вооружены. И явно не склонны ценить человеческую жизнь и размениваться на мелочи.
По следам судя: Зарину увели из опасного места. Мысль об этом Хэла несказанно обрадовало.
Но вскоре след подковок был затоптан толпой. Зато появились отпечатки конских подков. Дело принимало скверный оборот. Усталость брала своё. В добавок ко всему, ботинок натирал пятку.
Наконец солнце зацепилось за макушки деревьев. Предстояла непростая ночь. Местных Хэл боялся меньше, чем диких зверей. А те всегда тянутся к местам побоищ, человеческим стоянкам и воинским захоронениям. Он набрал валежника и развёл подальше от тропы три костра, чтобы отпугнуть хищников. Чтобы не замёрзнуть, он соорудил себе берлогу из листвы и высохшего бурьяна. Потом, присев у огня на корточках, выкурил четыре сигареты подряд.
Он шёл почти весь день всухую и мучился от жажды. Тьма выжидающе смотрела на него из темноты сквозь пламя костров. Беглец задремал в своём укрытии, зябко свернувшись калачиком и накрыв ладонью гранату — это немного утешало.
Под утро Хэл проснулся от липких прикосновений языка, шершавого, как тёрка. Кто-то осторожно тянул за повязку на раненой руке. Хэл вскочил, спросонья пнул зарвавшуюся псину в брюхо и испугался собственной лихости — иногда, чтоб понять ошибку, не нужно быть зоологом.
Сытый волк сначала пробует жертву на вкус, провоцирует, чтобы понять, чего ждать.
Звери отбежали метров на десять и закружились вокруг. Их глаза светились белым огнём. Крик хищников не впечатлил: они продолжали веселиться. Костры почти погасли. Хэл пинком вышиб столб искр и выиграл ещё метров пять.
Уже на грани паники, он со второй попытки, трясущимися пальцами, сдёрнул петлю и выдернул чеку. Громкий хлопок взрывателя заставил зверей отпрянуть и застыть в недоумении. Хэл наугад бросил гранату в темноту и, отскочив на три шага, рухнул ничком на землю. Полыхнуло, громко хлопнуло, зачирикали осколки. Волков как ветром сдуло.
До рассвета они не вернулись, но Хэл уже не смог сомкнуть глаз. Он поддерживал огонь в кострах, пока не рассвело. Едва небо посветлело, изгой побрёл дальше по следам Зарины и её свиты.
Ему стало хуже. Все попытки стереть рукавом следы ночёвки посреди леса были тщетны. Хэл по-прежнему страдал от жажды: поиск воды отнял бы слишком много времени.
Только ближе к полудню он добрался до места ночной стоянки отряда. Зола кострищ ещё хранила тепло. Сороки ссорились с сойкой из-за отбросов. Первым делом Хэл напился из ручья. Горло настолько отекло, что каждый глоток давался через боль. Умывшись, Хэл почувствовал облегчение, хотя выглядел неважно — помятый, с синеватыми тенями под глазами, с чёрной щетиной, подчёркивавшей бледность. Зато явных признаков заражения под повязкой не было.
Свежие бинты взять было негде. Пришлось перемотать рану вывернув ткань так, чтобы к коже легла более чистая сторона.
Если отряд и оставил какие-то объедки, то с птицами уже нечего было делить. Хэл прогулялся по вытоптанной поляне под возмущенный стрекот сорок и, наконец, обнаружил стопку одежды Зарины. Так аккуратно сложить вещи может только женщина, которой уже больше не о чем заботиться.
Хэл поднял платье и зарылся лицом в мягкую ткань, вдыхая невесомую тень знакомого запаха: дорогих японских духов, яблок, молока и свежего хлеба. Что-то выпало, покатилось в траву. Хэл подобрал брошь.
Оставалось только гадать, что значит этот возвращённый подарок: заботу о чёрном дне, когда ему больше нечего будет обратить в деньги; знак того, что Зарина жива и благополучна; возможность когда-нибудь использовать эту вещь, чтоб дать знать о себе; или просто: всё забыто. Изо всех решений Хэл выбрал то, что больше льстило его ожиданиям. Он ещё раз с тоской посмотрел на платье Зарины — пустую шкурку, сброшенную упорхнувшей цикадой. Больше здесь нечего было делать.
К вечеру тропа превратилась в довольно сносную грунтовку, заросшую спорышом. На придорожном сорняке кормилась птичья мелочь, испуганно вспархивавшая, когда до неё оставался бросок камня.
Люди здесь жили, и Хэл издали почувствовал запах поселения — хлева и тлеющих буковых дров. Он закурил, обдумывая дальнейшие действия. Сомнения ложились на его лицо сумрачными тенями облаков. Так и не придя к решению, изгой двинулся вперёд.
Поселение составляло из трёх полуземлянок, крытых дёрном. На большой поляне дюжина местных, половина — дети от пяти до двенадцати лет — жгли дрова в больших тлеющих штабелях. Все в саже, как черти.
Взрослые мигом схватили острые колья, которыми подправляли костры, и двинулись навстречу. Хэл остановился, разглядывая туземцев.
Трое бородатых дядек, две женщины — им с равным успехом могло быть и двадцать, и пятьдесят. Местные жители показались Хэлу тощими — не мудрено, если в скудном пайке не хватает калорий, а ты исполняешь тяжёлую работу без отпусков и выходных.
Мужчины были простоволосы, но расчёской изредка пользовались. Головы женщин прикрывало что-то невнятное, ниспадавшее на плечи — то ли чепцы, то ли тюрбаны, то ли хиджабы.
Всю одежду мужиков составляли выгоревшие до белого льняные рубахи до колен. Молодому было настолько жарко, что он спустил с плеч верх одеяния и завязал широкие рукава на поясе. Хэл неодобрительно покосился на свежий рубец от ожога на плече и припалённые пламенем волосы на груди кельта.
Женщины носили рубахи подлиннее — до середины икр, а поверх — простые куски ткани, сшитые на плечах. У старшей шею украшала нитка малахитовых бус. Поясами всем служили простые верёвки.
По представлениям Хэла, эти люди давно перешагнули порог нищеты. Но они вели себя вполне дружелюбно — только разглядывали чужака с назойливым любопытством.
-Тебе чего? - спросил, наконец старший.
Хэл понял: нужно поздороваться. Английская речь хозяев не озадачила и не обрадовала.
-Как он посмел сюда зайти? - удивился молодой кельт, щеголявший голым торсом.
-Грязный, вонючий, без вещей, да ещё и ранен — видишь, изгой, - степенно пояснил папаша.
-Что же он такое натворил, чтобы среди нас скрываться? - покачала головой старшая из женщин.
-Всё-равно ничего не узнаем. Видишь — болван. Накорми его, мать, собери что-нибудь пожрать с собой на один день, и отправь на все четыре стороны. Только в дом не пускайте, знаю я вас. Нечего тут стоять, мать сама управится, - старший отослал отпрысков к работе.
Женщина помладше направилась к землянкам. Старшая осталась, опираясь на кол, как на посох.
Хэл уселся на холодную землю, обняв колени. Ноги гудели от усталости, а что хуже всего — водянка на левой пятке лопнула. Завтра он станет хромым.
Хозяйка смотрела на чужака сверху вниз с молчаливым сочувствием. Молодая принесла связку пресных лепёшек на пеньковой верёвке, ведро воды и здоровенную кружку молока — объёмом не меньше половины литра.
Здесь немытыми руками пищи не касались. Хэл не сразу это понял, но, когда до него дошло, чего от него ждут, сразу перестроился. Только теперь он заметил, что, кроме пятен сажи, другой грязи на местных жителях не было, и пахло от них только костром. По сравнению с ними это он выглядел одичавшим бродягой.
Хэл попытался вести себя с достоинством — хотя бы не давиться едой. Молодая женщина пощупала свитер и доложила старшей:
-Это не полотно. Нитка сама на себя навита петлями. Кропотливая работа! И как они это делают?
Хэл отодвинулся. Ему было неприятно навязчивое внимание.
-Продувается насквозь, пропадёт он без плаща. Не трогай его, не видишь — боится.
-Может, ещё тепло продержится.
-Пару дней? Далеко он уйдёт за это время?
-Может, в Хлопанцах прибьётся к кому-то. Хоть похоронят.
До сих пор Хэлу не приходилось пить сырое молоко. Видимо, именно таким оно и выходит из вымени скота: сильно пахло хлевом и оставляло мощное послевкусие растаявшего мороженого. Хэл старался не показать отвращения и не думать о многочисленных инфекциях, которые мог прямо сейчас подцепить.
-Ступай с миром! - хозяйка отдала все оставшиеся лепёшки, вместе со связкой, и махнула в сторону леса.
-Спасибо вам, дамы, не дали подохнуть от голода, - Хэл на всякий случай склонил голову. В конце концов поклон понимает большинство народов.
Он не очень обиделся на то, что не приютили: в лучшие времена, окажись на их месте, сам бы не пустил в дом грязного нищеброда в кровавых бинтах, вдобавок ко всему не говорящего по-английски. Даже кормить бы не стал, — а вот полицию бы вызвал непременно.
Проходя мимо костров, Хэл помахал мужикам, но они не посмотрели в его сторону.
Вскоре равнина сгорбилась пологими холмами. Буки сменились дубами. Вдоль дороги их ветви регулярно обрубали, и стволы казались непропорционально толстыми. Приближались обжитые места — а это сулило ещё одну опасность. Среди местных могли встретиться и не такие сердобольные. Два раза подряд везёт не всем и не всегда.
Вечерело, и Хэл уже задумался о ночлеге, когда уловил запах дыма. Вскоре и увидел в лощине рыжие отблески костра. Мальчишка лет семи жарил на огне дроздов. Ощипал он их наспех: едко пахло горелыми перьями. Хэл ступил в пятно света, и ребёнок тут же скрылся, прихватив вертел с птицами.
-Эй! Выходи! Не обижу, - позвал Хэл.
Пострелёнок затаился в густых лопухах. Хэл неторопливо выложил все сокровища, которые хранил за пазухой, потом положил хлеб на сорванный лист — по размеру и форме подходящий, чтоб изобразить поднос. Беглец упорно делал вид, что не замечает тощую мартышку в заплатанном плаще, натянутом на затылок — та не сводила жадного взгляда от его немудрёного имущества.
Однако долго выдерживать эту игру беспризорник не смог. Хэл закурил. Мальчишка был сражён наповал. Он подкрался на расстояние вытянутой руки, уселся рядом и жестом попросил сигарету. Хэл ухмыльнулся и протянул ему окурок. Ничего приятного в угощении юный кельт не нашёл, но сумел сдержать кашель и сохранил лицо.
-Чем раньше попробуешь, тем лучше. Не понравится — потом не подсядешь, - примирительно пояснил Хэл.
Мальчик показал на себя и представился.
-Нэсан.
-А как меня зовут, я теперь не знаю. Ну пусть будет Бран. Имя как имя, звучит вроде неплохо. Бран, - Хэл показал на себя.
Нэсан кивнул, снял с импровизированного вертела тушку дрозда, покрытую пригорелыми перьями, и протянул Хэлу. Этот рук не мыл. Хэл принял подарок, поблагодарил кивком, а взамен подал мальчишке лепёшку.
Он не догадывался, какое здесь имеет значение совместное принятие пищи — непременная часть чина гостеприимства, способная прекратить ссору, если таковая была, и установить хрупкий мир по обоюдному согласию, пусть даже не надолго. Он вообще не представлял, насколько мировосприятие местных жителей отлично от его собственного и не мог оценить глубину пропасти, над которой невольно повис.
Плащ мальчика был весь перемазан сажей, на загривке и вороте рубахи отпечатались пальцы взрослой руки. Хэл решил, что столкнулся с ещё одним членом семейства углежога — эти люди почему-то не испытывали к нему непримиримой ненависти. Судя по тому, что Нэсан заночевал в лесу, последняя беседа со старшими закончилась рукоприкладством. Оставалось лишь гадать, чем ребёнок заслужил трёпку, но было очевидно: он мог о себе позаботиться и от одиночества не страдал.
Впрочем, на ночь глядя жарить дроздов в лесу, кишащем волками — это было чересчур. Если родители пустятся на поиски и найдут отпрыска в компании оборванца, с которым давеча по собственному недомыслию поделились едой, ничем хорошим это не обернётся. Но в лесу были звери...
Пока Хэл ломал голову над неразрешимой дилеммой, Нэсан подобрался к гранатам.
-Э-э! А ну-ка положь на место! - одёрнул его Хэл, выхватывая опасную игрушку. Не сдержавшись, он отвесил сорванцу затрещину. Мальчик потёр затылок и что-то залопотал на своём языке.
Хэл молча показал, как снять петлю перед тем, как выдернуть чеку, и предупредил: гранату с выдернутой чекой надо бросить как можно дальше. Однако по вдохновенному лицу ребёнка он видел — тот вряд ли осознал, насколько это опасно.
Дрозды закончились, на утро осталась пара лепёшек. Нэсан аккуратно отгрёб угли в сторону и завалил кострище свежими ветками и лесной осокой, которую заранее заготовил засветло. Хэл спрятал под свитер гранаты, и улёгся рядом с мальчишкой на плащ, расстеленный на травяной подстилке. Тщедушное тело Нэсана прижалось к спине Хэла, отдавая тепло. Хэл с досадой подумал, что, видимо, у простонародья здесь в ходу омерзительный обычай — спать вповалку.
Утро началось взрывом гранаты и топотом удирающего Нэсана. Проныра обобрал Хэла не хуже бывалого карманника. Исчезла одна граната, зажигалка и последняя лепёшка. Правда, воришка оставил кое-что взамен: какие-то деревяшки, связанные шнурком, кусок верёвки с лоскутом кожи, нашитым точно по середине, и недоеденного дрозда.
Дрозда Хэл, ругаясь на все корки, употребил вместе с костями. Остальные предметы представляли какую-то ценность исключительно для тех, кто знал, как ими пользоваться. Хорошо хоть, брошь и кухонный ножик, замотанный в остаток футболки, лежали в недоступном для мальчишки кармане, а спички и сигареты его не заинтересовали.
По плану, продиктованному выучкой, полагалось идти параллельно дороге, метрах в пятидесяти. Однако оттуда след было не разглядеть, а ежевика на обочине превратила бы погоню в китайскую пытку. Хэл сильно хромал — временами ему казалось, что ступни раздроблены. Плечо саднило.
В какой-то момент он с тревогой осознал, как легко потерять след — на ближайшем перекрёстке он мог подменить отряд, уводивший Зарину, каким-то обозом или вообще запутаться. И тут он с ужасом обнаружил, что за ним в дорожной пыли протянулась цепочка отпечатков следов подошв с протекторами — вопиющее несоответствие месту и эпохе, бросающееся в глаза.
Голод, словно назло, напомнил о себе.
Отряд продолжал монотонно двигаться по главной дороге, и настроение Хэла уже приблизилось к панике. На очередном перекрёстке он устроил себе перекур в придорожных кустах, убедился в том, что запас сигарет тает на глазах, и окончательно пал духом.
Погружённый в тягостные раздумья, он не сразу обратил внимание на звуки, доносившихся из оврага справа от дороги, лишь позже распознал глухие удары и приглушённые всхлипы. Склон был усеян валунами, между которыми проросли кривые могучие деревья. Пользуясь их прикрытием, Хэл бесшумно двинулся вперёд.
На прогалине обнаружилась стоянка. Пять неряшливо брошенных постелей, на углях угасающего костра — ведро. Вороной пони, привязанный к деревцу за недоуздок, от скуки обдирал кору. Никакой охраны Хэл не заметил.
Метрах в тридцати дальше по склону четверо ражих бородатых молодцов пинали юношу, почти подростка, цедя сквозь зубы какие-то угрозы.
