Вы просто не видели этот взгляд. Глаза бегали по сторонам, как посетители Секонд Хенда по пятницам. А внутри – бездна. Внешне, видимо, он пытался найти спасательный круг, что бы в ней не погрязнуть окончательно. Ему удавалось.
Водка. Именно так начинались наши типичные посиделки.
– Слушай, почему мы не можем просто спокойно посидеть, смакуя чай с печеньицем?
– Так неинтересно. – отвечал Антон, с интонацией проникшегося в него чего-то иного.
Обмен любезностями происходил, практически, равноценно. То я у него что-то сломаю в квартире, то он что-то перевернет у меня. Один раз после очередного вечера, я проснулся и не обнаружил ключей. Несколько дней я выходил на работу через окно. Благо был первый этаж, но со стороны выглядело, как долбоебизм. Таких случаев было много, но кто сказал, что их быть не должно? Это обязательный атрибут для подобных времяпровождений.
Татьяна, которую мы пригласили, работала с нами. Тоже белоруска.
Тоже выпивала. И так получилось, что на Новый год я оказался у нее. На момент звонка, я даже и подумать не мог, что у нее сидит кто-то. Сугробы по колено, дверь в общежитие замело… Грусть по зиме – такой родной и приятной.
Я поднимаюсь и сидит она, а напротив, ехидно улыбающийся
мужчинка. По первому впечатлению, скользкий тип, однако. Я оказался прав. Его зовут Влад. Не обессудьте, тех кого так зовут. Но всегда это имя отображали черты, свойство которых было лишь одной стороной черно-белой медали. Все Влады схожи между собой и, возможно, были воспитаны одним отчимом, как следствие неудачного воспитания. А прародителем их был Мирча Старый, специалист по «фехтованию» с турками.
Отчим служит собирательным образом из всего того, что могло бы возникнуть при воспитании ребенка. В большинстве своем, отчим не питает теплых чувств к чаду и знает, что он будет чужим, в любом случае. И как раз отчим, самым что ни на есть, действенным способом, проламывает психику и дарит травму, которую, впоследствии, нужно лечить. Но как бы ни парадоксально это звучало, но лично я, благодарен своему отчиму. Потому что он научил меня больше, чем отец, который покинул нас, когда я только приезжал на домашний вокзал; потускневший от новости о том, что они с матерью больше не будут вместе. И у меня теперь «новый папа»…
В гостях у Татьяны:
– Ну вот скажи честно, чего ты пришел? – любопытно произнес Влад.
– Провести время. – ответил я.
– Потрахаться.
– Вообще нет, но если даже да, то я бы не стал отчитываться.
И вот, слово за слово, и он уже говорит, что я ему нравлюсь, наверное это была взаимная, гадская симпатия, опирающаяся на солидарности. Мне нравятся подлецы на подсознательном уровне, хоть и пытался отречься от подобного, но сам таковым, видимо, и являюсь.
Да, я преступник. В этом мире все преступники. Благодетель – один из самых ярко-выраженных примеров. Ведь, как известно, джентльмены не хвастаются своими победами, а благими намерениями вымощена дорога… Сами знаете куда.
Слушайте тех, кто проповедует в церкви по воскресениям. Хотя, если дешифровать его проповедь, обнажив его натуру – это будет конкретная исповедь одного больного и невнятного человека.
А в этой проповеди звучит надежда, для тех, кто этого ожидает. И самое забавное, что для такого же маниакально предрасположенного. И вот мы лицезреем пример греха. Открытый и скрытный. Предаться анафеме на глазах у своих – дело обыденное. Свои, в принципе, в курсе. А вот у тех, кто пришел с океаном надежды – вряд ли.
Татьянины волосы были необыкновенно хлопчатые и заплетающиеся, словно медная проволока, которую можно было бы успешно сдать на металлолом и получить соответствующее вознаграждение. Сколько бы дали за эти волосы? Сколько бы дали за Татьяну, если б я смог её так же деконструировать? Оценка объектов постоянно производится на основе собственной предпочтительности. При общении, мы заведомо знаем, достоин ли человек нашего компанейства или плотских утех. В правильном ли расположении находятся брови и симметричны ли губы, по нашему привитому стандарту красоты, по неким внутренним эстетическим соображениям...
Но внутренним ли?…
Визиты к Татьяне были оправданы: домашняя кухня, ждущие в коридоре тапочки и секс на одну ночь. Ночь, казавшейся последней, каждый раз после визита к ней.
Нас разделяла тяга к деструкции. Она должна быть оправдана. Если деструкция не оправдана – это деградация. Таня пила слишком много и вскоре ушла в края необитаемые, с которых выбраться сложнее, чем муха выбралась бы из сетей паука – с запоя.
Мне было не по пути с ней, хоть она и просила остаться. При любых раскладах, это было лишь временным удовлетворением и всего-то. А когда мы с ней терлись инстинктами друг об друга, в одну из ночей, после того как «спустил», я выпрыгнул из окна. Снова первый этаж. Непруха. Ноги ускоряют желание поскорее укутаться ночью и не видеть всего остального.
Невыносимость. Осознавание выпуклой пошлости… Без права на великое чувство.
Меня привело туда, где была строптивость от «рваных кед». Юродивые следы снова оставались на пляже. Прослеживалась беззащитность перед природным величием, как на ладони. Белая ночь служила прожектором, что освещал песочную площадь, где судорожно шнырялся бродяга. Как же шершав он, но как же гладок… Песок, упавший перхотью с неба. Он впитывался в меня с каждым движением, будто Тихе было бы интересно наблюдать за одной песчаной экспозицией – сутулой и замкнутой. А на момент страшного суда, заведующий выставки бездарных и прокаженных, будет выслушивать оправдания. Сколько можно толкового высказать без возможности говорить? Каждый предстанет в виде того, с чем он возился, во что был влюблен, и ради чего вставал по утрам. Обсыпанных в долларах статуй будет больше, чем масок одетых на всех, незадолго до этого.
Отец есть, все же, биологическая причина нашего телесного, и, симптоматического набора в виде нуклеотидов, возникновения. Не стоит пренебрегать родителем. Хоть я и неоднозначно отозвался о нем, я все же хотел бы поведать еще кое-что…
Суета ознаменовывалась краткой победой в виде глотка наземного воздуха. Окончание рабочей смены… Мой отец говорил, что молился каждый раз перед тем, как совершит спуск. Он был шахтером. Многих с тех пор завалило. Возможно, отец родился “в рубашке”. Ведь за двадцать пять лет его работы обошлось-таки без особых последствий. Зарплаты шахтерам задерживали, а вылупившихся детей это мало волновало. Забрав меня как-то из садика, мы зашли в магазин. На полке румянился в глянце “Киндер” и мои трепетные эмоции были видны невооруженным глазом. Отец, вывернув портмоне, посмотрел, что денег не так уж и много. Буханка хлеба ждала положенный срок в бакалейном отделе; пока ее заберет одна трудовая мозоль…
Но он взял “яйцо”. Ах, это отцовское снисхождение...
С чего бы искать всю жизнь то, от чего мы так яро бежали? От неистовой радости, которую пытаемся восполнить в каждом нелепом движении по сей день. Ведь порой достаточно простого «яйца»...
– Ну-с, теперь то, почему я здесь. Цветочный город.
Словно вчера, мы стояли здесь, на этом песку и глазели на, уходящие в небо, леса… А теперь я один. Кругом, бегающие в потемках, знакомые и северо-западный ветер, отличающийся от всех остальных своей прыткостью и колючестью… Веки синхронно с Солнцем, опускались вниз. Пора спать и проснуться зачем-то. Ради чего-то…
Утренний автобус имел свойство задерживаться. Кто б мог подумать, что крепостное право не на бумаге? А в головах.
Мы, будучи взрослыми, воспитанниками поколений, перлись на фабрику совершенно беспрекословно отдаваясь труду, что обесценился на нижних слоях общества крайне неумолимо. Гроши, что предоставлялись сотрудникам, крайне радовали. Но вот только кого?
Встав за стол, я разбрызгивал “кризал” – раствор для долгожительства роз. Передо мной стояла девушка. Ухоженная и скромная. Она видела проблемы, неловко целовалась и думала о переезде в более увлекательный город – типичная школьница.
Вечером, выйдя из маршрутки, я учил узбеков русскому языку. Приятно было наблюдать плоды тех учений, на которые тратилось время. Того, к слову, чего у нас нет...
Девушка подозвала меня к себе. Отойдя от мамы, она подошла и опрокинула несколько фраз.
– Ты мне понравился, мы можем обменяться контактами? – смущенно спросила она.
– Записывай номер.
– Может Вконтакте?
Тут мое консервативное нутро подрыгалось меж коленей и все ж, согласилось. Мы, так или иначе, созвонились. Но позже. После скупой переписки.
– Я тебе нравлюсь?
Всяческим образом, я ее отговаривал. Ведь я был далеко не пределом мечтаний. Выцветший, как старый снимок от Полароида и, без намека на будущее, парень.
Но, как ни крути, мы думали друг о друге. Приходя на смену, мы перекликались взглядами: невозмутимо и бессознательно, а где-то ревниво косилась Татьяна – обычная Санта Барбара. Мы гуляли и я упирался в эту несовершеннолетнюю нежность для того, чтобы быть молодым и уверенным. А после, ходил и приступал к зрелой неприхотливости – Татьяне. Обе ничего не знали. Ровным счетом, как и я, не ведая, что творю.
Наши встречи были довольно частые и я, чуть было, не заигрался.
– Знаешь, я тебя считаю своей сестрой. Большего я не могу даже вообразить, не то что бы предоставить.
– Ты целовался с сестрой?
Неказистая аллегория, с моей стороны, дала мне прямо под дых. Теперь я стоял и краснел, как подросток. Хотя именно так я себя и ощущал рядом с ней. Беспечные прогулки по паркам, бесчувственные объятия… Все это лишь для того, чтоб заполнить пустоты каждого из нас. Типичная схема одиноких людей.
В какой-то момент нужно было заканчивать сценку, затянувшуюся на несколько недель. Я стал максимально заносчив и влюбчивый.
Влюбчивый, очевидно, в афганку. Ей ни коим образом не нравилось, что я курил. Она была “правильной”. Вскоре мы красиво разошлись при свете Луны, на одной из скамеек. Мой взгляд уперся прямо в ее уходящий “багажник”. – Ne me quittez pas si vite!
Девушка, не знавшая греха… Ушла. И я уходил в очередной “дом”.
Как же максимально разнится слово и его этимология. Мы стали слишком деловитыми, забыв о сути и происхождении важных вещей.
Последующие дни были самоповторами. Но как-то мы уселись пить чай с Ильей. Он любил нюхать, а я любил сладкое. После того, как тот уходил в слесарную мастерскую, приходил с улыбкой до ушей и прямым доказательством того, что Хоккинг ошибся в местоположении черных дыр. Одна была вместо положенного места в области сердца; он был чрезмерно черствый, а другая, на тот момент, вместо зрачков.
Снова речь о глазах. Много что можно определить, смотря на “зеркало души”.
Съев бисквитное удовольствие, которым угостил Илья – мне поплохело. Отойдя в сторону, я присел. Шум позднего конвейера, что безжалостно обстригал розы – давил на виски с частотой, словно, более 160 дБА. Щелканье ножниц и стук утюга – убийственная машина… Именно так отображался тот механизм, но роз не было жалко. В них не было души, они были выращены путем гидропоники.
Непроизвольные вдыхания Chrysal привели к интоксикации. Рука, буквально, гнила на глазах, в которых, в свою очередь, лопались уже капилляры. Давление было ниже нормы, а мигрень раскалывала черепушку, словно сантехническим ключом грецкий орех. Самочувствие ухудшалось. Прождав служебный пазик с задержкой, как всегда, я втиснулся туда, как желатиновое недоразумение. Коллеги смотрели на меня и беспокоились.
– Все в порядке, я дойду – утешал я их, но, на самом деле, себя.
Дойдя домой, я уже не мог ощущать головы. Она трещала по швам. С горем пополам я дошел до больницы, где были дежурные сестры. Мне вызвали скорую и везли до другого города. По прибытию, я прождал очередь приличное время. Типичная “организованность” бюджетных учреждений. Но я их не виню. Это лишь маленькое недовольство.
Терапевт язвительно начала доканывать меня вопросами о наркотиках и всем том, что нужно было для анамнеза. Пищевая интоксикация. Неужели из-за того бисквита?
Меня прокапали. Я выспался, как котенок. Предложение со стороны медработников отправиться в соседнюю инфекционку было отвергнуто. Заполнив бланки и накинув пальто… У меня вылетел сустав. Тут же, свернувшись в полусогнутый калач, была попытка изобразить убедительно боль. Врачи и медсестры наблюдали с восторгом за клоуном-инвалидом. Блестящее представление, по их мнению. Но мне было несмешно. Вывих сопровождался с зажимом нерва на половину тела, что никаких движений сделать было невозможно. Коляска уперлась под задницу и сильная духом медсестра повезла меня на рентген. После снимка меня отвезли в хирургический кабинет. Четверо молодых врачей справились грамотно. Пять уколов в правое плечо и два под лопатку. Раскачивая руку, один из врачей давал мне понять, чтоб я готовился…
Моментальный хруст и попадание в яблочко – безоговорочная победа. Медсестра обмотала меня, как мумию, навесив лангету. И только после второго дубля, я вышел и вкусил запах свежеиспеченного снега, выпавшего на заре. Стоя с диссонансом и закуривая левой рукой, будучи уволенным, мне не представлялось возможности обработать информацию о том, что же дальше делать. Ни работы, ни смыслов…
Забежав по пути на вокзал, желудок вопиенно просил пирожок. Вокзальная выпечка после отравления – одна затея лучше другой.
Добравшись до дома, я так же заплутал в магазин за вином и чем-то изысканным. Смакуя грусть и предвосхищая план, спускались незаметно деньги. К слову, человек способен адаптироваться ко всему: я научился мастурбировать левой рукой, открывать бутылку вина и гиперболизировать свое положение, слегка корячась, чтобы кассиры складывали продукты в пакет, вместо меня.
Деньги закончились и пришлось терроризировать своего бригадира по телефону, с просьбой скорейшей выплаты в виду неработоспособности.
Осталось несколько тысяч рублей и наивная возможность уехать из Цветочного города.
– Привет, я выезжаю – позвонил Белобрысому.
Это была неожиданность для него, но перед этим мы говорили по телефону о ценностях и других неустойках человеческой формы. Он допрашивал меня вопросами о приезде, но поскольку мне несвойственно было планировать, то я отвечал о возможной спонтанности. И вот, она наступила. А он удивлен. Никогда я ничего толком не понимал. Особенно человека, в принципе.
Он согласился и я взял билет до одного из тех удивительных городов, в которые мечтают добраться многие школьницы. И не только. Еще однотонные художники или разукрашенные самозванцы. Я был одним из них. Доза сентиментальности в крови превышала допустимую норму. Была ярая потребность явить этому миру себя, как творческую единицу. Но не срослось.
Какие-то несчастные двенадцать квадратов приняли меня под свою опеку. В каждом месте есть своя атмосфера. Если ее нет, то появляется необходимость в ее создании. Шопен, бокалы с красным осадком на дне и ароматы, растягивающиеся до самого коридора коммуналки. Соседка говорила о том, что у нас воняет. Она часто нам предъявляла за непотребность и грязь. Пришлось отвечать тем же. Ведь доносящиеся крики из-за стены каждый вечер могли спокойно раздолбить этот шаткий гипрок. Но люди привыкли видеть лишь чужое говно, обходя свое в кирзовых сапогах.
Водка. Именно так начинались наши типичные посиделки.
– Слушай, почему мы не можем просто спокойно посидеть, смакуя чай с печеньицем?
– Так неинтересно. – отвечал Антон, с интонацией проникшегося в него чего-то иного.
Обмен любезностями происходил, практически, равноценно. То я у него что-то сломаю в квартире, то он что-то перевернет у меня. Один раз после очередного вечера, я проснулся и не обнаружил ключей. Несколько дней я выходил на работу через окно. Благо был первый этаж, но со стороны выглядело, как долбоебизм. Таких случаев было много, но кто сказал, что их быть не должно? Это обязательный атрибут для подобных времяпровождений.
Татьяна, которую мы пригласили, работала с нами. Тоже белоруска.
Тоже выпивала. И так получилось, что на Новый год я оказался у нее. На момент звонка, я даже и подумать не мог, что у нее сидит кто-то. Сугробы по колено, дверь в общежитие замело… Грусть по зиме – такой родной и приятной.
Я поднимаюсь и сидит она, а напротив, ехидно улыбающийся
мужчинка. По первому впечатлению, скользкий тип, однако. Я оказался прав. Его зовут Влад. Не обессудьте, тех кого так зовут. Но всегда это имя отображали черты, свойство которых было лишь одной стороной черно-белой медали. Все Влады схожи между собой и, возможно, были воспитаны одним отчимом, как следствие неудачного воспитания. А прародителем их был Мирча Старый, специалист по «фехтованию» с турками.
Отчим служит собирательным образом из всего того, что могло бы возникнуть при воспитании ребенка. В большинстве своем, отчим не питает теплых чувств к чаду и знает, что он будет чужим, в любом случае. И как раз отчим, самым что ни на есть, действенным способом, проламывает психику и дарит травму, которую, впоследствии, нужно лечить. Но как бы ни парадоксально это звучало, но лично я, благодарен своему отчиму. Потому что он научил меня больше, чем отец, который покинул нас, когда я только приезжал на домашний вокзал; потускневший от новости о том, что они с матерью больше не будут вместе. И у меня теперь «новый папа»…
В гостях у Татьяны:
– Ну вот скажи честно, чего ты пришел? – любопытно произнес Влад.
– Провести время. – ответил я.
– Потрахаться.
– Вообще нет, но если даже да, то я бы не стал отчитываться.
И вот, слово за слово, и он уже говорит, что я ему нравлюсь, наверное это была взаимная, гадская симпатия, опирающаяся на солидарности. Мне нравятся подлецы на подсознательном уровне, хоть и пытался отречься от подобного, но сам таковым, видимо, и являюсь.
Да, я преступник. В этом мире все преступники. Благодетель – один из самых ярко-выраженных примеров. Ведь, как известно, джентльмены не хвастаются своими победами, а благими намерениями вымощена дорога… Сами знаете куда.
Слушайте тех, кто проповедует в церкви по воскресениям. Хотя, если дешифровать его проповедь, обнажив его натуру – это будет конкретная исповедь одного больного и невнятного человека.
А в этой проповеди звучит надежда, для тех, кто этого ожидает. И самое забавное, что для такого же маниакально предрасположенного. И вот мы лицезреем пример греха. Открытый и скрытный. Предаться анафеме на глазах у своих – дело обыденное. Свои, в принципе, в курсе. А вот у тех, кто пришел с океаном надежды – вряд ли.
Татьянины волосы были необыкновенно хлопчатые и заплетающиеся, словно медная проволока, которую можно было бы успешно сдать на металлолом и получить соответствующее вознаграждение. Сколько бы дали за эти волосы? Сколько бы дали за Татьяну, если б я смог её так же деконструировать? Оценка объектов постоянно производится на основе собственной предпочтительности. При общении, мы заведомо знаем, достоин ли человек нашего компанейства или плотских утех. В правильном ли расположении находятся брови и симметричны ли губы, по нашему привитому стандарту красоты, по неким внутренним эстетическим соображениям...
Но внутренним ли?…
Визиты к Татьяне были оправданы: домашняя кухня, ждущие в коридоре тапочки и секс на одну ночь. Ночь, казавшейся последней, каждый раз после визита к ней.
Нас разделяла тяга к деструкции. Она должна быть оправдана. Если деструкция не оправдана – это деградация. Таня пила слишком много и вскоре ушла в края необитаемые, с которых выбраться сложнее, чем муха выбралась бы из сетей паука – с запоя.
Мне было не по пути с ней, хоть она и просила остаться. При любых раскладах, это было лишь временным удовлетворением и всего-то. А когда мы с ней терлись инстинктами друг об друга, в одну из ночей, после того как «спустил», я выпрыгнул из окна. Снова первый этаж. Непруха. Ноги ускоряют желание поскорее укутаться ночью и не видеть всего остального.
Невыносимость. Осознавание выпуклой пошлости… Без права на великое чувство.
Меня привело туда, где была строптивость от «рваных кед». Юродивые следы снова оставались на пляже. Прослеживалась беззащитность перед природным величием, как на ладони. Белая ночь служила прожектором, что освещал песочную площадь, где судорожно шнырялся бродяга. Как же шершав он, но как же гладок… Песок, упавший перхотью с неба. Он впитывался в меня с каждым движением, будто Тихе было бы интересно наблюдать за одной песчаной экспозицией – сутулой и замкнутой. А на момент страшного суда, заведующий выставки бездарных и прокаженных, будет выслушивать оправдания. Сколько можно толкового высказать без возможности говорить? Каждый предстанет в виде того, с чем он возился, во что был влюблен, и ради чего вставал по утрам. Обсыпанных в долларах статуй будет больше, чем масок одетых на всех, незадолго до этого.
Отец есть, все же, биологическая причина нашего телесного, и, симптоматического набора в виде нуклеотидов, возникновения. Не стоит пренебрегать родителем. Хоть я и неоднозначно отозвался о нем, я все же хотел бы поведать еще кое-что…
Суета ознаменовывалась краткой победой в виде глотка наземного воздуха. Окончание рабочей смены… Мой отец говорил, что молился каждый раз перед тем, как совершит спуск. Он был шахтером. Многих с тех пор завалило. Возможно, отец родился “в рубашке”. Ведь за двадцать пять лет его работы обошлось-таки без особых последствий. Зарплаты шахтерам задерживали, а вылупившихся детей это мало волновало. Забрав меня как-то из садика, мы зашли в магазин. На полке румянился в глянце “Киндер” и мои трепетные эмоции были видны невооруженным глазом. Отец, вывернув портмоне, посмотрел, что денег не так уж и много. Буханка хлеба ждала положенный срок в бакалейном отделе; пока ее заберет одна трудовая мозоль…
Но он взял “яйцо”. Ах, это отцовское снисхождение...
С чего бы искать всю жизнь то, от чего мы так яро бежали? От неистовой радости, которую пытаемся восполнить в каждом нелепом движении по сей день. Ведь порой достаточно простого «яйца»...
– Ну-с, теперь то, почему я здесь. Цветочный город.
Словно вчера, мы стояли здесь, на этом песку и глазели на, уходящие в небо, леса… А теперь я один. Кругом, бегающие в потемках, знакомые и северо-западный ветер, отличающийся от всех остальных своей прыткостью и колючестью… Веки синхронно с Солнцем, опускались вниз. Пора спать и проснуться зачем-то. Ради чего-то…
Утренний автобус имел свойство задерживаться. Кто б мог подумать, что крепостное право не на бумаге? А в головах.
Мы, будучи взрослыми, воспитанниками поколений, перлись на фабрику совершенно беспрекословно отдаваясь труду, что обесценился на нижних слоях общества крайне неумолимо. Гроши, что предоставлялись сотрудникам, крайне радовали. Но вот только кого?
Встав за стол, я разбрызгивал “кризал” – раствор для долгожительства роз. Передо мной стояла девушка. Ухоженная и скромная. Она видела проблемы, неловко целовалась и думала о переезде в более увлекательный город – типичная школьница.
Вечером, выйдя из маршрутки, я учил узбеков русскому языку. Приятно было наблюдать плоды тех учений, на которые тратилось время. Того, к слову, чего у нас нет...
Девушка подозвала меня к себе. Отойдя от мамы, она подошла и опрокинула несколько фраз.
– Ты мне понравился, мы можем обменяться контактами? – смущенно спросила она.
– Записывай номер.
– Может Вконтакте?
Тут мое консервативное нутро подрыгалось меж коленей и все ж, согласилось. Мы, так или иначе, созвонились. Но позже. После скупой переписки.
– Я тебе нравлюсь?
Всяческим образом, я ее отговаривал. Ведь я был далеко не пределом мечтаний. Выцветший, как старый снимок от Полароида и, без намека на будущее, парень.
Но, как ни крути, мы думали друг о друге. Приходя на смену, мы перекликались взглядами: невозмутимо и бессознательно, а где-то ревниво косилась Татьяна – обычная Санта Барбара. Мы гуляли и я упирался в эту несовершеннолетнюю нежность для того, чтобы быть молодым и уверенным. А после, ходил и приступал к зрелой неприхотливости – Татьяне. Обе ничего не знали. Ровным счетом, как и я, не ведая, что творю.
Наши встречи были довольно частые и я, чуть было, не заигрался.
– Знаешь, я тебя считаю своей сестрой. Большего я не могу даже вообразить, не то что бы предоставить.
– Ты целовался с сестрой?
Неказистая аллегория, с моей стороны, дала мне прямо под дых. Теперь я стоял и краснел, как подросток. Хотя именно так я себя и ощущал рядом с ней. Беспечные прогулки по паркам, бесчувственные объятия… Все это лишь для того, чтоб заполнить пустоты каждого из нас. Типичная схема одиноких людей.
В какой-то момент нужно было заканчивать сценку, затянувшуюся на несколько недель. Я стал максимально заносчив и влюбчивый.
Влюбчивый, очевидно, в афганку. Ей ни коим образом не нравилось, что я курил. Она была “правильной”. Вскоре мы красиво разошлись при свете Луны, на одной из скамеек. Мой взгляд уперся прямо в ее уходящий “багажник”. – Ne me quittez pas si vite!
Девушка, не знавшая греха… Ушла. И я уходил в очередной “дом”.
Как же максимально разнится слово и его этимология. Мы стали слишком деловитыми, забыв о сути и происхождении важных вещей.
Последующие дни были самоповторами. Но как-то мы уселись пить чай с Ильей. Он любил нюхать, а я любил сладкое. После того, как тот уходил в слесарную мастерскую, приходил с улыбкой до ушей и прямым доказательством того, что Хоккинг ошибся в местоположении черных дыр. Одна была вместо положенного места в области сердца; он был чрезмерно черствый, а другая, на тот момент, вместо зрачков.
Снова речь о глазах. Много что можно определить, смотря на “зеркало души”.
Съев бисквитное удовольствие, которым угостил Илья – мне поплохело. Отойдя в сторону, я присел. Шум позднего конвейера, что безжалостно обстригал розы – давил на виски с частотой, словно, более 160 дБА. Щелканье ножниц и стук утюга – убийственная машина… Именно так отображался тот механизм, но роз не было жалко. В них не было души, они были выращены путем гидропоники.
Непроизвольные вдыхания Chrysal привели к интоксикации. Рука, буквально, гнила на глазах, в которых, в свою очередь, лопались уже капилляры. Давление было ниже нормы, а мигрень раскалывала черепушку, словно сантехническим ключом грецкий орех. Самочувствие ухудшалось. Прождав служебный пазик с задержкой, как всегда, я втиснулся туда, как желатиновое недоразумение. Коллеги смотрели на меня и беспокоились.
– Все в порядке, я дойду – утешал я их, но, на самом деле, себя.
Дойдя домой, я уже не мог ощущать головы. Она трещала по швам. С горем пополам я дошел до больницы, где были дежурные сестры. Мне вызвали скорую и везли до другого города. По прибытию, я прождал очередь приличное время. Типичная “организованность” бюджетных учреждений. Но я их не виню. Это лишь маленькое недовольство.
Терапевт язвительно начала доканывать меня вопросами о наркотиках и всем том, что нужно было для анамнеза. Пищевая интоксикация. Неужели из-за того бисквита?
Меня прокапали. Я выспался, как котенок. Предложение со стороны медработников отправиться в соседнюю инфекционку было отвергнуто. Заполнив бланки и накинув пальто… У меня вылетел сустав. Тут же, свернувшись в полусогнутый калач, была попытка изобразить убедительно боль. Врачи и медсестры наблюдали с восторгом за клоуном-инвалидом. Блестящее представление, по их мнению. Но мне было несмешно. Вывих сопровождался с зажимом нерва на половину тела, что никаких движений сделать было невозможно. Коляска уперлась под задницу и сильная духом медсестра повезла меня на рентген. После снимка меня отвезли в хирургический кабинет. Четверо молодых врачей справились грамотно. Пять уколов в правое плечо и два под лопатку. Раскачивая руку, один из врачей давал мне понять, чтоб я готовился…
Моментальный хруст и попадание в яблочко – безоговорочная победа. Медсестра обмотала меня, как мумию, навесив лангету. И только после второго дубля, я вышел и вкусил запах свежеиспеченного снега, выпавшего на заре. Стоя с диссонансом и закуривая левой рукой, будучи уволенным, мне не представлялось возможности обработать информацию о том, что же дальше делать. Ни работы, ни смыслов…
Забежав по пути на вокзал, желудок вопиенно просил пирожок. Вокзальная выпечка после отравления – одна затея лучше другой.
Добравшись до дома, я так же заплутал в магазин за вином и чем-то изысканным. Смакуя грусть и предвосхищая план, спускались незаметно деньги. К слову, человек способен адаптироваться ко всему: я научился мастурбировать левой рукой, открывать бутылку вина и гиперболизировать свое положение, слегка корячась, чтобы кассиры складывали продукты в пакет, вместо меня.
Деньги закончились и пришлось терроризировать своего бригадира по телефону, с просьбой скорейшей выплаты в виду неработоспособности.
Осталось несколько тысяч рублей и наивная возможность уехать из Цветочного города.
– Привет, я выезжаю – позвонил Белобрысому.
Это была неожиданность для него, но перед этим мы говорили по телефону о ценностях и других неустойках человеческой формы. Он допрашивал меня вопросами о приезде, но поскольку мне несвойственно было планировать, то я отвечал о возможной спонтанности. И вот, она наступила. А он удивлен. Никогда я ничего толком не понимал. Особенно человека, в принципе.
Он согласился и я взял билет до одного из тех удивительных городов, в которые мечтают добраться многие школьницы. И не только. Еще однотонные художники или разукрашенные самозванцы. Я был одним из них. Доза сентиментальности в крови превышала допустимую норму. Была ярая потребность явить этому миру себя, как творческую единицу. Но не срослось.
Какие-то несчастные двенадцать квадратов приняли меня под свою опеку. В каждом месте есть своя атмосфера. Если ее нет, то появляется необходимость в ее создании. Шопен, бокалы с красным осадком на дне и ароматы, растягивающиеся до самого коридора коммуналки. Соседка говорила о том, что у нас воняет. Она часто нам предъявляла за непотребность и грязь. Пришлось отвечать тем же. Ведь доносящиеся крики из-за стены каждый вечер могли спокойно раздолбить этот шаткий гипрок. Но люди привыкли видеть лишь чужое говно, обходя свое в кирзовых сапогах.
