При всем этом действе лик зайца искажали повременно сменяемые гримасы геморроидальной боли и наслаждения. Через секунду, держась рукою за центр цепи, явил себя и заячий наездник. Свободной рукою указал он на Русов с явно недобрым намереньем. В свете ударившей молнии блеснули заячьи когти. В мгновение следующие animalculus сей был подле Скуфовского. Целковременно с Кощеем партия новых крылатых коней устремилась на Русов с просторов небес.
–– Мужики, воздух!
Святобой мчался к Яге, гремя сапожком. Старуха же, слыша его приближенье, оставалась недвижимой. Ее мертвецкого вида лицо не выРАжало ни гРАмма, ни капли эмоций, ни унции. Лишь только многочисленные зРАчки, волчками носились внутри орбит очных, словно кружа Руса в уРАгане ферулы. Рус сжал кулаки – до старухи оставалось полушка десятичков метров. Меж тем из-за спины ее поднялась стена густого паРА и вскипевшая вода забурлили и зашипела.
–– Мм-м... Пора есть. –– Произнесла она гробовым голосом, ее тонкие, сдутые губы улыбнулись, трескаясь морщинками на бледно-салатовой коже. С невероятною быстротой, столь неприсущей ей визуально, Яга схватила отброшенного каРАпуза за ногу. Пухлый пупс вякнул от замогильного холода длинных, холодных, как ножи, пальцев и завертелся пухлым тельцем своим, инстинктивно стремясь освободиться. Не обРАщая на его потуги внимания, бабка поднесла ребенка к воде.
–– Не-ет! –– Закричал Святобой, подлетая к старухе и вонзая в плечо ей вострую сталь. Ягу передернуло. Без крови вышедший у ребер меч перекосил ее, однако ребенка она не выпустила, и даже лицом не изменилась. В следующее мгновение получил уже Рус – молниеносный удар метлой заставил Святобоя кувыркнуться назад. Оставив меч все там же, в плече, он подался было вперед и тут же получил удар костяною ногой. Такого со Святобоем еще не бывало. Он отлетел в самый конец конвейерной ленты, налету сшибая, как кегли, детей. Те с писком (а кто и без писка, ибо палец сосал) попадали вниз. Святобой летел бы и дальше, но вскоре начался опаленный ступой участок, а потому он плюхнулся спиной в пусть и остывшую, но все еще жгучую лужу металла.
–– А-а-с! –– Прошипел Рус, отряхивая металл с плеч и в очередной РАз сплюнув немного зубов. Хлад бушующих в небесах бурь остудил плечи. Старуха же указательным пальцем ткнула в падающих детей, действием сим отрядив ступу за ними, после чего бросила ребенка в лопающийся пузыриками кипяток.
–– М-м-мя-а-а-а! –– Громче Святобоя завопил пупс, наполняя воду в печи крошечными слезинками.
–– Вот censored! –– Прорычал Святобой, почти мгновенно забывая о боли. В голове пронеслось: «Да РАзве ж можно детей?!». Сам закипая, он поднялся на ноги. От бабки его отделяло метров четвертушка десятичков. Она стояла боком, закрывая собой кипевшую печь. Крики ребенка слышались в трепавшим ее лохмотья ветре. Рус ринулся в бой.
Сапог застучал, точно молоток по гвоздю, кровь, секунду назад проносившаяся через сердце, мгновенье спустя уже била в висок, целковое желание наполнило Святобоеву грудь – всем существом своим возжелал он РАзорвать бабку. Та, в свою голову, все также не смотря на него, отвела руку за спину и в следующий миг выбросила ее вперед. Так, срывая с крох памперсы и шлепая их по попкам, в сторону Руса устремилась метла, востРАя, как полукадневная щетина. Рус перепрыгнул ее и даже успел сделать еще несколько шагов, когда затем резко пал, проехав ликом по ленте – вернувшийся бумеРАнгом снаряд сбил его с ног и вернулся к старухе. Отвернувшись от Святобоя, она не глядя поймала метлу и опустила ее в жерло печи, начав топить ею грудничка в кипяточке. Услышав его, Святобой собРАлся, сжал кулаки и поднялся и вновь сапог его застучал по ленте конвейеРА.
Старуха до определенного момента слушала этот стук, а потом резким движением вырвала из плеча меч и все также не глядя метнула в Руса его вместе с метлою. Узрев их, Святобой пРОДолжил пробежку, а затем, когда до клинка оставался всего целковый метр, пал на колени и, промчавшись под ними, схватил налету меч, поднялся и, взмахнув сталью, РАзрубил палку. От деревянного трека бабка поежилась. Она скривилась, РОДившиеся из сего треска воспоминания яркой болезненной вспышкой напомнили ей о далекой роще, о милых и долгих прогулках в ночи, о стРАстных взглядах и поцелуях. Вереницей узоров пронеслась свадьба, деторождение, боль... Лютая, адская, пожиРАвшая боль...
–– Р-р-р. –– Рык слетел с ее губ, РАзвившись из бормотания. Пелена гнева заволокла ее взор, мутная вишня в глазах полыхнула, щеки Яги изрезали порезы скорби и ярости. А этот идиот все приближается к ней. Вот его шаги, все ближе и ближе. Она, даже не глядя в ту сторону безошибочно читает его, как дитя... Почему "как", он и есть дитя. Проклятое дитя!..
Определив по стальному звону приближение Руса, старуха сжала пальцы крючьями острыми. «Вот он, в четвертушке шагов... Смерть!». Не меняя положения костяных пят, Яга РАзвернулась к Святобою торсом.
Взгляд ее выстрелил в пустое простРАнство, зРАчки заметались внутри белков, на щеках острым углом отРАзилась РАстерянность – Руса перед нею не было, вместо него, звеня сталью, к ногам Яги подкатился меч. «Что-о-о?»... В следующий миг славянский кулак РАскатом грома обрушился на ее челюсть, выбивая ее и перекашивая. Из бабкиных глаз выпала полушка зРАчков, кои тут же РАсплавились в лучах звездного света. Яга вскрикнула, боль обожгла ее сРАзу и всюду, белки залил наполовину мутный кисель. А Рус все бил. ПРАвый, левый, опять пРАвый, затем обманочка и апперкот. А вот и удар коленом подъехал. В его голове целкововременно звучали крики младенца, глухие удары и исконно-славянское: «...is name is John Cena! Ту-туду-ту, ту-туду-ту!». Так пРОДолжалось полушку мгновений, после чего старуха взяла себя в руки и обернулась к нему.
Рожа ее смотрелась ужасно – щеки впали от гРАда ударов, подобно целковому глазу ее, острые сернистого цвета зубы утопали в мутной слюне, нижняя челюсть косилась влево. Смотреть на такое Святобой не желал, а потому схватил живо старую за загривок, ударил вновь о колено и швырнул в сторону. Яга отлетела метров на четвертушку, Рус в это время метнулся к ребенку, взбешенные кони ржали над ними. ВзобРАвшись на печь, он опустил в воду стальной сапог и стал выуживать им ребенка. Едва Рус успел достать младенца, как старуха уже появилась у печки, протянув к парню крючковатые клешни.
Святобой спрыгнул вниз, отложил в сторону кРАснозадого пупса и, сжав кулаки, вновь налетел на старуху. Тут началась схватка зубодробительная – бабка и Рус сдиРАли кожу друг с друга, ломали и тут же впРАвляли носы, попеременно сплевывая все новые зубы. Острый как бритва, старческий маникюр РАз за РАзом ровнял Русову челку, в конечном итоге полностью выбрив ее. Глянув под ноги и испугавшись случайно сосчитать собственные зубы, что там валялись, Рус уклонился вбок, в свою голову, вдарив Яге под ребро. Бабка даже не дернулась, полушкой рук она схватила избРАнного, перенеся того над головой и приземлив спиною на ленту. Новый зубной фонтан вырвался из губ Святобоя вместе со ступившей на грудь костяной пяткой. «Да фколькоф у мефя фубоф этих, бляфь?!» –– Подумал Рус в ужасе, сделав тем самым очередную отсылку, на сей РАз к классике литеРАтуры испанской, пусть и весьма неочевидную здесь [1]
Он РОДился в крохотной деревушке у моря, в многих-многих верстах от Лиссабона, там же вырос, женился, обрел дом и детей, завел хозяйство и огоРОД. Забив баРАшка, окончив прополку, или ремонт, Рус в другой день вставал спозаРАнку, под подмышку бРАл стул, снасть, заРАнее накопанных червяков и удалялся к пирсу у моря, плавно покачивавшемуся на прибрежных волнах. РАсположив РАскладушку у кРАя, он с усердием плюхался на нее и, блаженно откинувшись, любовался спокойствием морского пейзажа, предварительно запустив в него извивающийся крючок. Так мог просидеть он до самого вечеРА. Солнце давно убежит за макушку и только и делает, что щиплет затылок; море, волнуясь то сильней, то слабее, знай все блестит себе голубою волной, а шедший за чем ни будь случайный Рус возьмет да свернет с каменистого тРАкта, подойдет сзади, постоит, покумекает, глянет – подсечка и, слегка завидуя, скажет по громче, смешав зависть с речами сверла-жены: «–– А вот я сам, на той неделе, о-от та-акого поймал, да-а! А не рыбачу сейчас, оттого что не желаю. Времени нет, понимаешь? РАботать надо, семью содержать». Иль наоборот только спросит: «–– Ну как, клюет? Да не отвечай, вижу ж, что не клюет!», в то время как удачливый Рус прячет в ведро очередного пескарика. На все сие ВедохРАп отвечал молча: кивнет, облизнет губу верхнюю, потом снова кивнет, а сам сидит, думает: «Нда-а, хорошо!».
Так Рус трудолюбивый и прожил свой век, РАботая днями и днями ж рыбача. На его время не выпало битв, потрясений. Лишь счастье отдыха, труд и семья. Затем утром он умер. Легко и без боли, как и должно умиРАть Русу. Тело оплакали, позже сожгли. Внуки и дети отнесли пРАх к полю, где за десятичок лет до его смерти завещала РАзвеять себя мать/бабуля/жена... Пшеничный ветер подхватил ВедохРАпа, унося остатки тела в объятия ржи, дух же Руса переместился на небесную остановку, а супсят время подчиненный Чирика явился и взмахами крыльев перенес его в Ирий. Попав в РАй, ВедохРАп встретил жену, немного позже отстроил себе хоромы белокаменные с бельведером (зачем он им сдался понять было нельзя, однако женой заказано – сделано). И вот бы казалось, живи, не тоскуй, наслаждайся пейзажами, на арене сРАжайся, пиры закатывай и улыбайся. И ВедохРАп уже хотел было всем сим заняться, но для начала положил на рыбалку сходить...
Более обескуРАженного Руса еще не видели в окрестностях Ирия. «Здесь абсолютно негде было рыбачить, немыслимо!». ВедохРАп не мог в это поверить, не мог принять. «Нет, я все понимаю, ландшафтный дизайн, все дела, но блин, рыбалка, РЫБАЛОЧКА!». Мысль эта стала отРАвлять его РАзум, и он бы РАсклеился, кабы не был натурой деятельной. Отогнав хандру воспоминаниями, вперемешку с мечтами, Рус пошел по РАю с инспекцией, засучив рукава. Вдоль и поперек обошел РАй ВедохРАп, побыл всюду, носясь с бумагой, пером, что-то записывал и делал наброски. План Руса был прост до гениальности: «РОД, конечно, мудрый и все такое, однако ж не мог он замыслить Ирий таким, как он есть, без речек специально! Это просто ошибка, случайность, роковой недочет... Но ничего, сейчас я все испРАвлю!».
Узнав все, что требовалось, ВедохРАп заперся у себя в избе и приступил к составлению плана. Несколько месяцев он не попадался на глаза остальным Русам, не закатывал собственных пиров и не являлся на чужие, пропускал занятия на арене, не щипал тРАву в вотчине Велеса. Вместо этого он думал над тем, откуда взять воду для сей постройки, РАзмышлял, как лучше устРАивать берега – стоит ли их откапать, или же лучше насыпать, целковое время даже РАссматривал озеро душ, как потенциальный источник, однако позже отказался от этой затеи. К тому моменту, когда ВедохРАп, наконец, окончил затворничество, соседи начинали понемногу роптать. Он выбежал из избы с кипой бумаг и, отказавшись от пищи, сРАзу же бросился к Великому Вязу. Его очи блестели лучами счастья, точно также, как когда-то блестела гладь земных морей.
СтаРАнием Руса спешна была собРАна Сварга и, пусть некоторые Боги отсутствовали (Даждьбог и Перун опять где-то шлялись в других временах, занимаясь чем-то столь незначительным, в сРАвнении с РЫБАЛКОЙ, что ВедохРАпу стало даже стыдно за них), но план постройки РАйской реки был представлен на суд РОДных Богов. По словам его РАзРАботчика, в чертежах не было недостатков, а общие достоинства всего Ирия, при его воплощении в жизнь должны были только возРАсти: орошение почвы необычайное, рост тРАв, цветов, а там, как следствие, и благоРАстворение воздухо?в поРАзительное, в конце концов, возможность рыбалки. Богам план понРАвился, слово было за РОДом.
–– Дети мои! Я понимаю скорбь ВедохРАпа по поплавкам, его бы энергию, да в нужное русло... Передайте ему, что план Ирия замыслен был Мною и выстроен задолго до того, как Русы стали записывать свою историю. Мне жаль, но нет необходимости в его попРАвках.
С тяжелым сердцем выслушал отповедь сию ВедохРАп. Опустошение скрутило душу. «Как же теперь? Ни на пальце червя, ни блеска блесны под звездным небом? Это ужасно, ей РОДу, ужасно!». И ягненком лепечущим побрел он домой, руки его совсем опустились. Ни жив ни мертв он ввалился к себе, упал на кровать и пролежал хмурым несколько дней к ряду. Пиры и бои не влекли его боле, прогулки и звезд счет уж не заботили дух. В унынии прошла еще неделя, ВедохРАп поник головой, стал угасать. Жена его, видя, что все совсем худо, подсела к мужу.
–– РОДной, нам нужно серьезно поговорить.
Рус медленно поднял усталые очи. Обычно все неприятные РАзговоры начинались подобным обРАзом, а потому он не ожидал услышать от нее чего-то хорошего.
–– Не мучь себя, не терзай духа. Иди к озеру душ, переРОДись в новом теле.
–– Но Алена... А как же... Как же ты? Ты ведь хотела остаться в РАю, гулять и смеяться, пировать... Да и у тебя клумба, РАзве ты ее бросишь?
–– Нет, ты не понял. Я останусь здесь.
Удивленный Рус приподнял брови.
–– А как же дом и дела, вдруг что-то РАсстроиться, упадет полка? Нет, я тебя здесь не оставлю, я не могу.
–– Не переживай за меня, я снесу это. Если что-то сломается, починишь по возвРАщении.
–– И ты пойдешь на это? ПРАвда? РАди меня?
–– Да. Ведь вижу я, как ты кручинишься. Не в силах души моей тебя удержать.
–– Спасибо! –– Воскликнул РАдостно Рус и РАдости этой не было пределов. Он с жаром сгреб жену , гладя, тряся и целуя ее плечи.
–– Ты лучшая, лучшая на всем белом свете!
–– Ну все, ну все, хватит. –– Смущенно шептала Алена в ответ. Ее светлый РАзум печалили мысли о предстоящей РАзлуке, но сердце билось спокойно, ибо знала твердо она, что поступает пРАвильно.
–– Мужики, воздух!
***
Святобой мчался к Яге, гремя сапожком. Старуха же, слыша его приближенье, оставалась недвижимой. Ее мертвецкого вида лицо не выРАжало ни гРАмма, ни капли эмоций, ни унции. Лишь только многочисленные зРАчки, волчками носились внутри орбит очных, словно кружа Руса в уРАгане ферулы. Рус сжал кулаки – до старухи оставалось полушка десятичков метров. Меж тем из-за спины ее поднялась стена густого паРА и вскипевшая вода забурлили и зашипела.
–– Мм-м... Пора есть. –– Произнесла она гробовым голосом, ее тонкие, сдутые губы улыбнулись, трескаясь морщинками на бледно-салатовой коже. С невероятною быстротой, столь неприсущей ей визуально, Яга схватила отброшенного каРАпуза за ногу. Пухлый пупс вякнул от замогильного холода длинных, холодных, как ножи, пальцев и завертелся пухлым тельцем своим, инстинктивно стремясь освободиться. Не обРАщая на его потуги внимания, бабка поднесла ребенка к воде.
–– Не-ет! –– Закричал Святобой, подлетая к старухе и вонзая в плечо ей вострую сталь. Ягу передернуло. Без крови вышедший у ребер меч перекосил ее, однако ребенка она не выпустила, и даже лицом не изменилась. В следующее мгновение получил уже Рус – молниеносный удар метлой заставил Святобоя кувыркнуться назад. Оставив меч все там же, в плече, он подался было вперед и тут же получил удар костяною ногой. Такого со Святобоем еще не бывало. Он отлетел в самый конец конвейерной ленты, налету сшибая, как кегли, детей. Те с писком (а кто и без писка, ибо палец сосал) попадали вниз. Святобой летел бы и дальше, но вскоре начался опаленный ступой участок, а потому он плюхнулся спиной в пусть и остывшую, но все еще жгучую лужу металла.
–– А-а-с! –– Прошипел Рус, отряхивая металл с плеч и в очередной РАз сплюнув немного зубов. Хлад бушующих в небесах бурь остудил плечи. Старуха же указательным пальцем ткнула в падающих детей, действием сим отрядив ступу за ними, после чего бросила ребенка в лопающийся пузыриками кипяток.
–– М-м-мя-а-а-а! –– Громче Святобоя завопил пупс, наполняя воду в печи крошечными слезинками.
–– Вот censored! –– Прорычал Святобой, почти мгновенно забывая о боли. В голове пронеслось: «Да РАзве ж можно детей?!». Сам закипая, он поднялся на ноги. От бабки его отделяло метров четвертушка десятичков. Она стояла боком, закрывая собой кипевшую печь. Крики ребенка слышались в трепавшим ее лохмотья ветре. Рус ринулся в бой.
Сапог застучал, точно молоток по гвоздю, кровь, секунду назад проносившаяся через сердце, мгновенье спустя уже била в висок, целковое желание наполнило Святобоеву грудь – всем существом своим возжелал он РАзорвать бабку. Та, в свою голову, все также не смотря на него, отвела руку за спину и в следующий миг выбросила ее вперед. Так, срывая с крох памперсы и шлепая их по попкам, в сторону Руса устремилась метла, востРАя, как полукадневная щетина. Рус перепрыгнул ее и даже успел сделать еще несколько шагов, когда затем резко пал, проехав ликом по ленте – вернувшийся бумеРАнгом снаряд сбил его с ног и вернулся к старухе. Отвернувшись от Святобоя, она не глядя поймала метлу и опустила ее в жерло печи, начав топить ею грудничка в кипяточке. Услышав его, Святобой собРАлся, сжал кулаки и поднялся и вновь сапог его застучал по ленте конвейеРА.
Старуха до определенного момента слушала этот стук, а потом резким движением вырвала из плеча меч и все также не глядя метнула в Руса его вместе с метлою. Узрев их, Святобой пРОДолжил пробежку, а затем, когда до клинка оставался всего целковый метр, пал на колени и, промчавшись под ними, схватил налету меч, поднялся и, взмахнув сталью, РАзрубил палку. От деревянного трека бабка поежилась. Она скривилась, РОДившиеся из сего треска воспоминания яркой болезненной вспышкой напомнили ей о далекой роще, о милых и долгих прогулках в ночи, о стРАстных взглядах и поцелуях. Вереницей узоров пронеслась свадьба, деторождение, боль... Лютая, адская, пожиРАвшая боль...
–– Р-р-р. –– Рык слетел с ее губ, РАзвившись из бормотания. Пелена гнева заволокла ее взор, мутная вишня в глазах полыхнула, щеки Яги изрезали порезы скорби и ярости. А этот идиот все приближается к ней. Вот его шаги, все ближе и ближе. Она, даже не глядя в ту сторону безошибочно читает его, как дитя... Почему "как", он и есть дитя. Проклятое дитя!..
Определив по стальному звону приближение Руса, старуха сжала пальцы крючьями острыми. «Вот он, в четвертушке шагов... Смерть!». Не меняя положения костяных пят, Яга РАзвернулась к Святобою торсом.
Взгляд ее выстрелил в пустое простРАнство, зРАчки заметались внутри белков, на щеках острым углом отРАзилась РАстерянность – Руса перед нею не было, вместо него, звеня сталью, к ногам Яги подкатился меч. «Что-о-о?»... В следующий миг славянский кулак РАскатом грома обрушился на ее челюсть, выбивая ее и перекашивая. Из бабкиных глаз выпала полушка зРАчков, кои тут же РАсплавились в лучах звездного света. Яга вскрикнула, боль обожгла ее сРАзу и всюду, белки залил наполовину мутный кисель. А Рус все бил. ПРАвый, левый, опять пРАвый, затем обманочка и апперкот. А вот и удар коленом подъехал. В его голове целкововременно звучали крики младенца, глухие удары и исконно-славянское: «...is name is John Cena! Ту-туду-ту, ту-туду-ту!». Так пРОДолжалось полушку мгновений, после чего старуха взяла себя в руки и обернулась к нему.
Рожа ее смотрелась ужасно – щеки впали от гРАда ударов, подобно целковому глазу ее, острые сернистого цвета зубы утопали в мутной слюне, нижняя челюсть косилась влево. Смотреть на такое Святобой не желал, а потому схватил живо старую за загривок, ударил вновь о колено и швырнул в сторону. Яга отлетела метров на четвертушку, Рус в это время метнулся к ребенку, взбешенные кони ржали над ними. ВзобРАвшись на печь, он опустил в воду стальной сапог и стал выуживать им ребенка. Едва Рус успел достать младенца, как старуха уже появилась у печки, протянув к парню крючковатые клешни.
Святобой спрыгнул вниз, отложил в сторону кРАснозадого пупса и, сжав кулаки, вновь налетел на старуху. Тут началась схватка зубодробительная – бабка и Рус сдиРАли кожу друг с друга, ломали и тут же впРАвляли носы, попеременно сплевывая все новые зубы. Острый как бритва, старческий маникюр РАз за РАзом ровнял Русову челку, в конечном итоге полностью выбрив ее. Глянув под ноги и испугавшись случайно сосчитать собственные зубы, что там валялись, Рус уклонился вбок, в свою голову, вдарив Яге под ребро. Бабка даже не дернулась, полушкой рук она схватила избРАнного, перенеся того над головой и приземлив спиною на ленту. Новый зубной фонтан вырвался из губ Святобоя вместе со ступившей на грудь костяной пяткой. «Да фколькоф у мефя фубоф этих, бляфь?!» –– Подумал Рус в ужасе, сделав тем самым очередную отсылку, на сей РАз к классике литеРАтуры испанской, пусть и весьма неочевидную здесь [1]
Закрыть
Для ВедохРАпа РАйское пребывание Ирие как-то не задалось. О его прошлой жизни сегодняшним Русам известно мало. Путь свой прошел он честно и пРАведно, более всего почитая на нем чередование труда и отдыха. Финиш же пересек незадолго до исторической записи Тацита в Русо-Римских анналах об религиозном учении, прозываемой «пагубой
*». Вот, казалось бы, все... Однако современникам о его жизни было известно немного поболе.*.
Усилием воли Рус привел в порядок РАссеянный взор и воззрев над собою стРАшную рожу, ужаснулся возможному РАзвитию дальнейших событий. «Еще, не дай РОД, сид близняший исполнит!» –– Пронеслось в голове его с содроганием. Святобой дернулся в сторону, но острые ногти лишь глубже вошли в плоть. Тогда, оттолкнувшись и встав "березкой", Рус познакомил старую с изначально задумывавшимся, как последнее произведение Русо-Шведской защитой мысли, стальным сапогом. По челюстям Яги словно прошлись напильником – зубная крошка окутала шершавый язык сухим порошком, башка ее жутко наклонилась набок.
Покуда старуха теряла голову, Святобой встал и тотчас метнулся к мечу. Едва подняв его, он метнулся обРАтно, ведомый яростью. Рус пронзил ее насквозь, плоть бескровно, бесшумно пропустила железо через себя и Яга, пронзенная, вытянулась по струнке, отклоняясь назад. Святобой отступил, давая ей пасть, но живучая бабка когтями зверскими за него ухватилась, костяные ноги вцепились в штаны его, и они вместе, под крики Руса, повалились с ленты, вновь сцепившись в бою.
***
Для ВедохРАпа РАйское пребывание Ирие как-то не задалось. О его прошлой жизни сегодняшним Русам известно мало. Путь свой прошел он честно и пРАведно, более всего почитая на нем чередование труда и отдыха. Финиш же пересек незадолго до исторической записи Тацита в Русо-Римских анналах об религиозном учении, прозываемой «пагубой
Он РОДился в крохотной деревушке у моря, в многих-многих верстах от Лиссабона, там же вырос, женился, обрел дом и детей, завел хозяйство и огоРОД. Забив баРАшка, окончив прополку, или ремонт, Рус в другой день вставал спозаРАнку, под подмышку бРАл стул, снасть, заРАнее накопанных червяков и удалялся к пирсу у моря, плавно покачивавшемуся на прибрежных волнах. РАсположив РАскладушку у кРАя, он с усердием плюхался на нее и, блаженно откинувшись, любовался спокойствием морского пейзажа, предварительно запустив в него извивающийся крючок. Так мог просидеть он до самого вечеРА. Солнце давно убежит за макушку и только и делает, что щиплет затылок; море, волнуясь то сильней, то слабее, знай все блестит себе голубою волной, а шедший за чем ни будь случайный Рус возьмет да свернет с каменистого тРАкта, подойдет сзади, постоит, покумекает, глянет – подсечка и, слегка завидуя, скажет по громче, смешав зависть с речами сверла-жены: «–– А вот я сам, на той неделе, о-от та-акого поймал, да-а! А не рыбачу сейчас, оттого что не желаю. Времени нет, понимаешь? РАботать надо, семью содержать». Иль наоборот только спросит: «–– Ну как, клюет? Да не отвечай, вижу ж, что не клюет!», в то время как удачливый Рус прячет в ведро очередного пескарика. На все сие ВедохРАп отвечал молча: кивнет, облизнет губу верхнюю, потом снова кивнет, а сам сидит, думает: «Нда-а, хорошо!».
Так Рус трудолюбивый и прожил свой век, РАботая днями и днями ж рыбача. На его время не выпало битв, потрясений. Лишь счастье отдыха, труд и семья. Затем утром он умер. Легко и без боли, как и должно умиРАть Русу. Тело оплакали, позже сожгли. Внуки и дети отнесли пРАх к полю, где за десятичок лет до его смерти завещала РАзвеять себя мать/бабуля/жена... Пшеничный ветер подхватил ВедохРАпа, унося остатки тела в объятия ржи, дух же Руса переместился на небесную остановку, а супсят время подчиненный Чирика явился и взмахами крыльев перенес его в Ирий. Попав в РАй, ВедохРАп встретил жену, немного позже отстроил себе хоромы белокаменные с бельведером (зачем он им сдался понять было нельзя, однако женой заказано – сделано). И вот бы казалось, живи, не тоскуй, наслаждайся пейзажами, на арене сРАжайся, пиры закатывай и улыбайся. И ВедохРАп уже хотел было всем сим заняться, но для начала положил на рыбалку сходить...
Более обескуРАженного Руса еще не видели в окрестностях Ирия. «Здесь абсолютно негде было рыбачить, немыслимо!». ВедохРАп не мог в это поверить, не мог принять. «Нет, я все понимаю, ландшафтный дизайн, все дела, но блин, рыбалка, РЫБАЛОЧКА!». Мысль эта стала отРАвлять его РАзум, и он бы РАсклеился, кабы не был натурой деятельной. Отогнав хандру воспоминаниями, вперемешку с мечтами, Рус пошел по РАю с инспекцией, засучив рукава. Вдоль и поперек обошел РАй ВедохРАп, побыл всюду, носясь с бумагой, пером, что-то записывал и делал наброски. План Руса был прост до гениальности: «РОД, конечно, мудрый и все такое, однако ж не мог он замыслить Ирий таким, как он есть, без речек специально! Это просто ошибка, случайность, роковой недочет... Но ничего, сейчас я все испРАвлю!».
Узнав все, что требовалось, ВедохРАп заперся у себя в избе и приступил к составлению плана. Несколько месяцев он не попадался на глаза остальным Русам, не закатывал собственных пиров и не являлся на чужие, пропускал занятия на арене, не щипал тРАву в вотчине Велеса. Вместо этого он думал над тем, откуда взять воду для сей постройки, РАзмышлял, как лучше устРАивать берега – стоит ли их откапать, или же лучше насыпать, целковое время даже РАссматривал озеро душ, как потенциальный источник, однако позже отказался от этой затеи. К тому моменту, когда ВедохРАп, наконец, окончил затворничество, соседи начинали понемногу роптать. Он выбежал из избы с кипой бумаг и, отказавшись от пищи, сРАзу же бросился к Великому Вязу. Его очи блестели лучами счастья, точно также, как когда-то блестела гладь земных морей.
СтаРАнием Руса спешна была собРАна Сварга и, пусть некоторые Боги отсутствовали (Даждьбог и Перун опять где-то шлялись в других временах, занимаясь чем-то столь незначительным, в сРАвнении с РЫБАЛКОЙ, что ВедохРАпу стало даже стыдно за них), но план постройки РАйской реки был представлен на суд РОДных Богов. По словам его РАзРАботчика, в чертежах не было недостатков, а общие достоинства всего Ирия, при его воплощении в жизнь должны были только возРАсти: орошение почвы необычайное, рост тРАв, цветов, а там, как следствие, и благоРАстворение воздухо?в поРАзительное, в конце концов, возможность рыбалки. Богам план понРАвился, слово было за РОДом.
–– Дети мои! Я понимаю скорбь ВедохРАпа по поплавкам, его бы энергию, да в нужное русло... Передайте ему, что план Ирия замыслен был Мною и выстроен задолго до того, как Русы стали записывать свою историю. Мне жаль, но нет необходимости в его попРАвках.
С тяжелым сердцем выслушал отповедь сию ВедохРАп. Опустошение скрутило душу. «Как же теперь? Ни на пальце червя, ни блеска блесны под звездным небом? Это ужасно, ей РОДу, ужасно!». И ягненком лепечущим побрел он домой, руки его совсем опустились. Ни жив ни мертв он ввалился к себе, упал на кровать и пролежал хмурым несколько дней к ряду. Пиры и бои не влекли его боле, прогулки и звезд счет уж не заботили дух. В унынии прошла еще неделя, ВедохРАп поник головой, стал угасать. Жена его, видя, что все совсем худо, подсела к мужу.
–– РОДной, нам нужно серьезно поговорить.
Рус медленно поднял усталые очи. Обычно все неприятные РАзговоры начинались подобным обРАзом, а потому он не ожидал услышать от нее чего-то хорошего.
–– Не мучь себя, не терзай духа. Иди к озеру душ, переРОДись в новом теле.
–– Но Алена... А как же... Как же ты? Ты ведь хотела остаться в РАю, гулять и смеяться, пировать... Да и у тебя клумба, РАзве ты ее бросишь?
–– Нет, ты не понял. Я останусь здесь.
Удивленный Рус приподнял брови.
–– А как же дом и дела, вдруг что-то РАсстроиться, упадет полка? Нет, я тебя здесь не оставлю, я не могу.
–– Не переживай за меня, я снесу это. Если что-то сломается, починишь по возвРАщении.
–– И ты пойдешь на это? ПРАвда? РАди меня?
–– Да. Ведь вижу я, как ты кручинишься. Не в силах души моей тебя удержать.
–– Спасибо! –– Воскликнул РАдостно Рус и РАдости этой не было пределов. Он с жаром сгреб жену , гладя, тряся и целуя ее плечи.
–– Ты лучшая, лучшая на всем белом свете!
–– Ну все, ну все, хватит. –– Смущенно шептала Алена в ответ. Ее светлый РАзум печалили мысли о предстоящей РАзлуке, но сердце билось спокойно, ибо знала твердо она, что поступает пРАвильно.
