Тому мужчине, который позволил Ане разделить полет с орлом. Жрецу, который, вопреки всем запретам, касался ее шершавыми ладонями. Но это имя не подходило человеку, привязанному к столбу.
Сколько ни зажмуривайся, память рисовала едва живого жреца.
Ему тяжело было держать голову, но раз за разом Горкан поднимал ее, чтобы, не мигая, безотрывно смотреть на Ану. Разве забудешь этот настойчивый взгляд? Кроме боли, в нем горело не сожаление, но жажда, словно Ана была последним глотком жизни для этого мужчины. Как спрятаться от звуков, выдававших, что вокруг его ног разгорается пламя?
Ана вспоминала ритуал в Закатном дворце, когда Истинный наносил знаки на спину девочки, сидящей перед ним на каменном алтаре. Жрец казался крылатой тенью, его руки бились громадным крыльями, способными унести ребенка в небеса. Изломанные, они были теперь привязаны толстыми веревками к столбу.
Пронзительный крик прорезал вышину и спустился в щель между крестом и землей, отражаясь от высоких стен.
Над Мадигве пронесся степной орел и исчез в той стороне, где находилась плаха. Издав еще один раздраженный вопль, он вернулся к кресту и застыл над ним, раскинув в стороны мощные крылья. Снова сорвался в беспокойный полет, когда толпа зашумела от восторга и ужаса. Ана изо всех сил прижалась к Бэю, он гладил ее волосы, согревая в своих объятиях, но оба не могли оторвать взгляда от небес, где металась коричневая тень.
Орел то появлялся над Мадигве, то исчезал из поля зрения. Иногда он так близко спускался к кресту, что едва не касался его острыми когтями. Узкое пространство между двух стен хранило пронзительный птичий крик, и от него не было спасения.
Орел звал ее! Звал! И как бы сильно Ана не цеплялась за плечи Бэя, наступил момент, когда птица подхватила ее с собой и подняла над окружившей помост толпой. Вокруг столба оживал огненный цветок, и его лепестки, как плесень, покрывал серый дым. Птица сделала круг над каменным крестом. Он тонул в красной земле, словно в попытке спрятаться.
Мадигве открыл к себе пути, и по ним пришли объятые гневом люди. Их страх переплавился в ненависть, в жажду мести. Они желали гибели кресту и двум прижавшимся друг к другу Скользящим у его стены.
Издав еще один оглушительный крик, орел устремился ввысь. Все выше и выше улетал он от смрада черного дыма и ненависти, позволив Ане насладиться чистотой верхового ветра и тишиной, в которой были различимы лишь удары сердца птицы. Все реже и тяжелее они становились. В них появился надрыв. Разряженный воздух и яркий свет слепили глаза. Ледяным стал воздух, но птица не останавливалась, и Ана вдруг все поняла! Поняла, чего хочет орел!
Не-е-е-ет.
Она держалась за Бэя. Не видя его и едва чувствуя его объятия, Ана держалась за Бэя. Но продолжала подниматься с птицей ввысь. Выше! Еще выше! Пока не закончился воздух в легких и не осталось воздуха вокруг. Пока тело не пронзили острые ножи боли. И застыло сердце... Пока удар – последний удар! – не разорвал его в клочья, окрашивая весь мир красным. На короткое мгновение тишина и покой укутали горячее тело, и началось неизбежное падение. Гордая, сильная птица превращалась в бесформенный мешок с нелепо изогнутыми крыльями. Валилась с неба – все ближе и ближе к земле. Уже без боли, без сердца, без света.
Без жизни.
– Ана! – крик привел ее в себя.
Ана хватала ртом воздух, как если бы слишком долго находилась под водой. Бэй тормошил ее за плечи, и на его правой руке проступали красные отпечатки от тонких пальцев и ногтей.
Увидев, что девушка пришла в себя, он прижал ее к своей груди и принялся мять ладонями ей спину и волосы, словно вымешивал послушное тесто.
– Напугала. Как же ты меня напугала! Напугала...
А Ана вдруг успокоилась. Звуки казни больше не терзали ее. Сколько бы ни плевались охваченные злобой люди у костра, Горкан их больше не слышал. Истинный мечтал вместе с Аной разрывать стены миров. Разорвав свое сердце, он ускользнул от своих палачей и предлагал ей избавление от мучительной смерти. Но не в его объятиях она хотела находиться. Особенно, если придется умереть. Прощаясь со своим Хранителем во время падения птицы, Ана вспомнила вдруг что-то очень важное, подарившее ей надежду.
Вырвавшись из рук Кобейна, она крикнула:
– Туда! Нам надо туда!
И побежала вдоль светлой стены, то и дело поднимая взгляд и сравнивая то, что находилось над ней, с тем, что видела однажды глазами орла.
– Быстрее, Бэй. Я знаю, почему мы здесь. Быстрее.
Место, которое показывала ей птица, оказалось слишком высоко, и Ане пришлось лезть на плечи Бэя, недоумевая, как Истинному удалось сохранить в тайне, где находятся камни. Но она тут же нашла объяснение – кристаллы прятал не человек, а его орел, и кто бы ни копался в памяти жреца, он не мог обнаружить этих воспоминаний.
Неважно. Главное, успеть, потому что люди наверху заметили движение Скользящих и уже хватали палки и камни в надежде помешать тому, что выглядело для них попыткой к бегству.
Неважно. Они опоздали.
Два камня, те самые, украденные у Гашика и Ракшивази, что лежали раньше в небольшой расщелине, уже находились у Аны.
Спрыгнув на землю рядом, прямо Бэю в руки, она стала создавать одну проекцию за другой: Беглянка, поселок контрабандистов, Закатный замок, Ущелье, где проходили тренировки с Дэшем и Ларсом. Ана до боли стискивала в ладонях кристаллы и снова пыталась. Ничего не получалось! Не было зова, не появлялось прохладной волны. Глаза Бога казались на удивление безжизненными и пустыми. Не было ни капли дара – ни у нее, ни у Бэя. Пустышками они были все вчетвером – и камни, и Скользящие.
– Почему? – злился Бэй. – Я ведь мог, как Дэш, без камней. В Долине мне не нужны были усилители. Я научился скользить без Искателя.
– Не знаю, – едва не плакала Ана. – Может, это заклинания, которыми нас опутывали жрецы. А может, обычная магия не работает рядом с Мадигве? Эти камни не способны нас никуда перенести! – кричала она.
Их последняя надежда смотрела из ее рук голубыми глазами карьерных Теней.
Голоса наверху между тем становились все громче, и все больше их раздавалось. Наступало время Скользящих. Люди собирались у края между ворохов хвороста и соломы, готовые приступить к казни. Они начали с камней.
Схватив Ану за руку, Бэй побежал вдоль стены, уворачиваясь от ударов. К камням быстро добавились вязанки горящего хвороста и палки, преграждавшие путь. Палачей забавляла необычная охота, и они не спешили прикончить жертвы, желая сначала с ними поиграть.
– Стой, Бэй. Стой. Мы все равно никуда не убежим, – Ана увернулась от попытавшегося схватить ее в объятия мужчины и шагнула к стене. – Я хочу показать тебе что-то.
Небольшой камень попал девушке по ноге, и лицо Бэя исказилось от боли, а по щекам Аны потекли слезы. Зажав кристаллы в ладонях, она приложила их к шершавым камням Мадигве.
– Если ты дотронешься до моих рук, – рыдания рвались из горла, мешая говорить: – То тоже увидишь… – последних слов не было слышно, но Бэй все понял.
Он замер у нее за спиной, прикрывая собой…
И Ана задержала дыхание! Это было так очевидно! Раскрытые звездой руки, ее тело, прижатое к мужскому, сильные ладони, накрывшие ее, переплетая пальцы. Как в квартире на берегу моря. У окна. Где, отдавшись на волю той силе, что притягивала их друг к другу, Бэй и Ана впервые познали настоящую близость. Не способные сознаться в своих чувствах, они говорили о них только небу и морю перед огромным оком Вселенной.
А теперь стояли лицом к стене, и сверху в них летели камни. Когда камни попадали в спину Бэя, из его горла вырывался приглушенный хрип. Горящая вязанка упала к ногам. Оттолкнув ее в сторону, Бэй снова прижался к Ане, прикрывая собой. Его дыхание обожгло ей шею. Ухо. А потом ее сердце обожгли слова:
– Люблю я тебя, Ана, люблю, это и есть самая прочная привязка!
Глотая его признания вместе с солеными слезами, она зажмурилась и потянулась сознанием к своим ладоням, к стене, каждой клеточкой ощущая прижавшегося к ней мужчину и его боль.
– Смотри, – прошептала она.
– Смотри! – прокричала она в отчаянии.
Храм встретил темнотой. Как и в прошлый раз, на потолке появились небольшие отверстия, сквозь них полился торопливый дождь из света, открывая пространство без окон и дверей и каменную пластину, висевшую в воздухе без видимых нитей.
Пустые глазницы бога Мадигве смотрели прямо на Скользящих.
Осужденных затопила прохлада и оглушила тишина. Шагнув вперед, Ана рухнула на каменный пол. Рядом с ней упал на колени Бэй. У них за спиной поднималась глухая стена Мадигве. Крики, камни, горящие ветви остались за ней, как и люди, объятые желанием растерзать Скользящих.
– Не могу больше, – поднявшись на колени, Ана обхватила ладонями лицо Бэя. Он сделал тоже самое в ответ. – Ты это знаешь. Но хочу, чтобы слышал: люблю тебя. Слышишь, люблю. Думала, что ты умер, когда куртку твою сжимала. Умер... – Ана больше не сдерживалась. Не могла. Она рыдала, глядя на дорогое лицо, заметив кровь на волосах и одежде мужчины.
Бэй ловил губами ее слезы, затем стал глотать ее рыдания, пока они не перестали ими быть, и страсть, как первобытное подтверждение, что еще живы, охватила обоих, став продолжением рыданий. Слишком близко были отчаяние и смерть. Слишком долго пришлось ждать момента, когда Ана и Бэй останутся вдвоем, без сковывающих условностей и обязательств.
Обнаженные друг перед другом, еще не сняв одежды, которая уже казалась лишней.
Настолько вдвоем – и ничто не стояло больше между ними.
Легкая ткань уже летела на каменный пол, превращаясь в покрывала.
Нетерпеливая страсть спорила с нежностью, разговор телами со словами – впервые их было много, почти одинаковых, но очень важных. Слов, становившихся утешением для души, которой их так долго не хватало.
Каждым движением, каждым вздохом, каждым стоном – моя!
Открываясь, захлебываясь от переполнявших чувств и удовольствия, рвано дыша – твоя, твоя, твоя.
С жадностью познавших голод и с бережностью тех, кто постиг цену глотку воды, Ана и Бэй растапливали в огне страсти боль и обиды, залечивая раны. И вместе с ними – каждым поцелуем, каждым прикосновением, переплетением языков и ладоней говорила на самом древнем языке Вселенная – о любви, что связала души и нити судеб двух людей в один прекрасный рисунок.
Жжение Бэй и Ана почувствовали, когда смогли оторваться друг от друга, или оторвались друг от друга, испытав нестерпимое жжение. На левом плече – у него, на спине – у нее. Вскочив на ноги, оба увидели, что за то время, пока они думали, что находятся в одиночестве, грандидьериты нашли путь к глазнице – той самой, разделенной на две части. И теперь единственное око Бога Мадигве переливается холодным светом, в котором всполохи темно-фиолетового сменяются светло-голубым.
Боль между тем стала такой пронзительной, что Бэй зашипел, а Ана закричала, хватая его за руку, на которой уже успела оставить синяки. Кожа на плече Кобейна бугрилась, словно под ней двигалось что-то живое, выпучиваясь наподобие меток на висках Истинных, пока от тела не отделилась толстая нить. Извиваясь дождевым червем, она скатилась на усыпанный золотой пылью пол Мадигве, вспыхнула холодным огнем и, корчась, горела под крики Аны. С ее спины слетела еще одна змея, отрицая веру в то, что девушка нужна была Року живой.
Скользящие молча смотрели на гибель смертельных заклинаний, не оставивших на их телах следов. Одноглазый Бог молча смотрел на своих гостей. Или пленников.
* * *
– Что означает слово Мадигве? – спросил Бэй, когда они уже успели изучить каждый клочок дома-креста.
– Не знаю, может быть, каменный мешок? – Ана положила голову ему на ладонь.
Они почти не отрывались друг друга, спеша наверстать каждый день разлуки.
Стоило так долго идти к тому, что было ясно с первого взгляда? Лишь взглянув в лицо смерти, признать, что они должны быть вместе? Оказаться внутри каменного креста, который спас их от казни, но сам с каждым часом все больше превращался в казнь? Потому что, впустив внутрь Скользящих, дом Бога пил теперь их надежды.
Высокие шершавые стены не пропускали звуков.
Еще в первый день Ана дотронулась до одной из них, Бэй накрыл ее ладонь своей, наслаждаясь этим простым прикосновением, и они увидели тлеющие ветви, услышали шум наверху. Выйти обратно в щель между землей и крестом означало смерть. Но возможно ли еще раз пройти сквозь стены?
– Как ты это делаешь?
Они сидели у стены. Бэй – прислонившись к камню. Ана – прислонившись к нему.
– Я никогда не слышал, что можно смотреть сквозь преграду. Хотя я, наверное, еще много чего не знаю в этом мире.
– Я тоже о подобном не слышала, – призналась Ана.
Она смотрела на звезды. У них теперь были звезды днем – то ронявшие слезы из света, то заливавшие храм густыми потоками золотого дождя. Ночи оставались черными, потому что плоская крыша Мадигве не пропускала холодного света Лун. Только каменная табличка с лицом Бога светилась непонятным образом, и отливал синевой единственный глаз.
– Так вышло здесь, у креста, и в комнате, куда нас водили жрецы в Храме.
– Ага, – обрадовался Бэй. – Я знал. Знал, что ты уже там была.
– Была, с Дэшем. Он надеялся, что я смогу найти потайную дверь. Но у меня лишь получилось увидеть ладонями сквозь стену.
– Какой он, гобелен Ткача, где мы с тобой – нити?
Ана рассказывала.
Они о многом теперь говорили. Делились всем, о чем так долго молчали. Сомнениями и тревогами, избегая имен Ларса и Кайры, но желая Дэшу возможности спастись. Детскими переживаниями и мечтами, что родом из юности. Горечью дней, когда оба верили, что расстались навсегда.
Говорили и говорили. И занимались любовью.
Отчаянно. Не насыщаясь, мучаясь от голода и жажды, которые становились все сильнее.
Камни храма оставались теплыми даже по утрам, а вековая пыль этого места напоминала светящийся пух. Все, что касалось пола – слезы, плевки, змеи заклинаний – превращалось в золотую пыль, мягкой периной принимавшую уставшие тела Скользящих. Не способная питать или подарить драгоценную влагу, пыль смывала любую грязь и лечила раны. В первые дни Бэй и Ана дурачились, зачерпывая сверкающую пудру горстями, и осыпая ею друг друга. Было очень красиво, особенно когда золото лилось на голые тела. С них исчезали даже старые шрамы. Скользящие купались в блистающем дожде и занимались любовью на драгоценных покрывалах. Одноглазый Бог смотрел, как они не могут оторваться друг от друга.
Сначала пленники пытались укрыться от его равнодушного взора, но это оказалось невозможным. Если идти кругом, то лицо в камне поворачивалось следом, а синий глаз достигал любого из одинаковых углов креста. Так что со временем Скользящие смирились с молчаливым присутствием Бога и продолжали вести разговоры, как если бы были вдвоем.
Кто сказал, что говорить телами и устами бесконечно невозможно? У них получалось.
– Как кролики, – смеялась или глухо шептала ему в губы Тайна и смотрела так, что Кобейн плавился в ее огне. – Почему так говорят? Как кролики?
– Они чувствуют приближение повара с ножом?
– И спешат насладиться последними минутами жизни?
– Потому и суп из них получается сладким?
Супа из них никто варить не собирался. Но выхода из ловушки, которой стал дом Одноглазого Бога, тоже не было. Даже в щель между камнем и землей.
Сколько ни зажмуривайся, память рисовала едва живого жреца.
Ему тяжело было держать голову, но раз за разом Горкан поднимал ее, чтобы, не мигая, безотрывно смотреть на Ану. Разве забудешь этот настойчивый взгляд? Кроме боли, в нем горело не сожаление, но жажда, словно Ана была последним глотком жизни для этого мужчины. Как спрятаться от звуков, выдававших, что вокруг его ног разгорается пламя?
Ана вспоминала ритуал в Закатном дворце, когда Истинный наносил знаки на спину девочки, сидящей перед ним на каменном алтаре. Жрец казался крылатой тенью, его руки бились громадным крыльями, способными унести ребенка в небеса. Изломанные, они были теперь привязаны толстыми веревками к столбу.
Пронзительный крик прорезал вышину и спустился в щель между крестом и землей, отражаясь от высоких стен.
Над Мадигве пронесся степной орел и исчез в той стороне, где находилась плаха. Издав еще один раздраженный вопль, он вернулся к кресту и застыл над ним, раскинув в стороны мощные крылья. Снова сорвался в беспокойный полет, когда толпа зашумела от восторга и ужаса. Ана изо всех сил прижалась к Бэю, он гладил ее волосы, согревая в своих объятиях, но оба не могли оторвать взгляда от небес, где металась коричневая тень.
Орел то появлялся над Мадигве, то исчезал из поля зрения. Иногда он так близко спускался к кресту, что едва не касался его острыми когтями. Узкое пространство между двух стен хранило пронзительный птичий крик, и от него не было спасения.
Орел звал ее! Звал! И как бы сильно Ана не цеплялась за плечи Бэя, наступил момент, когда птица подхватила ее с собой и подняла над окружившей помост толпой. Вокруг столба оживал огненный цветок, и его лепестки, как плесень, покрывал серый дым. Птица сделала круг над каменным крестом. Он тонул в красной земле, словно в попытке спрятаться.
Мадигве открыл к себе пути, и по ним пришли объятые гневом люди. Их страх переплавился в ненависть, в жажду мести. Они желали гибели кресту и двум прижавшимся друг к другу Скользящим у его стены.
Издав еще один оглушительный крик, орел устремился ввысь. Все выше и выше улетал он от смрада черного дыма и ненависти, позволив Ане насладиться чистотой верхового ветра и тишиной, в которой были различимы лишь удары сердца птицы. Все реже и тяжелее они становились. В них появился надрыв. Разряженный воздух и яркий свет слепили глаза. Ледяным стал воздух, но птица не останавливалась, и Ана вдруг все поняла! Поняла, чего хочет орел!
Не-е-е-ет.
Она держалась за Бэя. Не видя его и едва чувствуя его объятия, Ана держалась за Бэя. Но продолжала подниматься с птицей ввысь. Выше! Еще выше! Пока не закончился воздух в легких и не осталось воздуха вокруг. Пока тело не пронзили острые ножи боли. И застыло сердце... Пока удар – последний удар! – не разорвал его в клочья, окрашивая весь мир красным. На короткое мгновение тишина и покой укутали горячее тело, и началось неизбежное падение. Гордая, сильная птица превращалась в бесформенный мешок с нелепо изогнутыми крыльями. Валилась с неба – все ближе и ближе к земле. Уже без боли, без сердца, без света.
Без жизни.
– Ана! – крик привел ее в себя.
Ана хватала ртом воздух, как если бы слишком долго находилась под водой. Бэй тормошил ее за плечи, и на его правой руке проступали красные отпечатки от тонких пальцев и ногтей.
Увидев, что девушка пришла в себя, он прижал ее к своей груди и принялся мять ладонями ей спину и волосы, словно вымешивал послушное тесто.
– Напугала. Как же ты меня напугала! Напугала...
А Ана вдруг успокоилась. Звуки казни больше не терзали ее. Сколько бы ни плевались охваченные злобой люди у костра, Горкан их больше не слышал. Истинный мечтал вместе с Аной разрывать стены миров. Разорвав свое сердце, он ускользнул от своих палачей и предлагал ей избавление от мучительной смерти. Но не в его объятиях она хотела находиться. Особенно, если придется умереть. Прощаясь со своим Хранителем во время падения птицы, Ана вспомнила вдруг что-то очень важное, подарившее ей надежду.
Вырвавшись из рук Кобейна, она крикнула:
– Туда! Нам надо туда!
И побежала вдоль светлой стены, то и дело поднимая взгляд и сравнивая то, что находилось над ней, с тем, что видела однажды глазами орла.
– Быстрее, Бэй. Я знаю, почему мы здесь. Быстрее.
Место, которое показывала ей птица, оказалось слишком высоко, и Ане пришлось лезть на плечи Бэя, недоумевая, как Истинному удалось сохранить в тайне, где находятся камни. Но она тут же нашла объяснение – кристаллы прятал не человек, а его орел, и кто бы ни копался в памяти жреца, он не мог обнаружить этих воспоминаний.
Неважно. Главное, успеть, потому что люди наверху заметили движение Скользящих и уже хватали палки и камни в надежде помешать тому, что выглядело для них попыткой к бегству.
Неважно. Они опоздали.
Два камня, те самые, украденные у Гашика и Ракшивази, что лежали раньше в небольшой расщелине, уже находились у Аны.
Спрыгнув на землю рядом, прямо Бэю в руки, она стала создавать одну проекцию за другой: Беглянка, поселок контрабандистов, Закатный замок, Ущелье, где проходили тренировки с Дэшем и Ларсом. Ана до боли стискивала в ладонях кристаллы и снова пыталась. Ничего не получалось! Не было зова, не появлялось прохладной волны. Глаза Бога казались на удивление безжизненными и пустыми. Не было ни капли дара – ни у нее, ни у Бэя. Пустышками они были все вчетвером – и камни, и Скользящие.
– Почему? – злился Бэй. – Я ведь мог, как Дэш, без камней. В Долине мне не нужны были усилители. Я научился скользить без Искателя.
– Не знаю, – едва не плакала Ана. – Может, это заклинания, которыми нас опутывали жрецы. А может, обычная магия не работает рядом с Мадигве? Эти камни не способны нас никуда перенести! – кричала она.
Их последняя надежда смотрела из ее рук голубыми глазами карьерных Теней.
Голоса наверху между тем становились все громче, и все больше их раздавалось. Наступало время Скользящих. Люди собирались у края между ворохов хвороста и соломы, готовые приступить к казни. Они начали с камней.
Схватив Ану за руку, Бэй побежал вдоль стены, уворачиваясь от ударов. К камням быстро добавились вязанки горящего хвороста и палки, преграждавшие путь. Палачей забавляла необычная охота, и они не спешили прикончить жертвы, желая сначала с ними поиграть.
– Стой, Бэй. Стой. Мы все равно никуда не убежим, – Ана увернулась от попытавшегося схватить ее в объятия мужчины и шагнула к стене. – Я хочу показать тебе что-то.
Небольшой камень попал девушке по ноге, и лицо Бэя исказилось от боли, а по щекам Аны потекли слезы. Зажав кристаллы в ладонях, она приложила их к шершавым камням Мадигве.
– Если ты дотронешься до моих рук, – рыдания рвались из горла, мешая говорить: – То тоже увидишь… – последних слов не было слышно, но Бэй все понял.
Он замер у нее за спиной, прикрывая собой…
И Ана задержала дыхание! Это было так очевидно! Раскрытые звездой руки, ее тело, прижатое к мужскому, сильные ладони, накрывшие ее, переплетая пальцы. Как в квартире на берегу моря. У окна. Где, отдавшись на волю той силе, что притягивала их друг к другу, Бэй и Ана впервые познали настоящую близость. Не способные сознаться в своих чувствах, они говорили о них только небу и морю перед огромным оком Вселенной.
А теперь стояли лицом к стене, и сверху в них летели камни. Когда камни попадали в спину Бэя, из его горла вырывался приглушенный хрип. Горящая вязанка упала к ногам. Оттолкнув ее в сторону, Бэй снова прижался к Ане, прикрывая собой. Его дыхание обожгло ей шею. Ухо. А потом ее сердце обожгли слова:
– Люблю я тебя, Ана, люблю, это и есть самая прочная привязка!
Глотая его признания вместе с солеными слезами, она зажмурилась и потянулась сознанием к своим ладоням, к стене, каждой клеточкой ощущая прижавшегося к ней мужчину и его боль.
– Смотри, – прошептала она.
– Смотри! – прокричала она в отчаянии.
Храм встретил темнотой. Как и в прошлый раз, на потолке появились небольшие отверстия, сквозь них полился торопливый дождь из света, открывая пространство без окон и дверей и каменную пластину, висевшую в воздухе без видимых нитей.
Пустые глазницы бога Мадигве смотрели прямо на Скользящих.
Осужденных затопила прохлада и оглушила тишина. Шагнув вперед, Ана рухнула на каменный пол. Рядом с ней упал на колени Бэй. У них за спиной поднималась глухая стена Мадигве. Крики, камни, горящие ветви остались за ней, как и люди, объятые желанием растерзать Скользящих.
– Не могу больше, – поднявшись на колени, Ана обхватила ладонями лицо Бэя. Он сделал тоже самое в ответ. – Ты это знаешь. Но хочу, чтобы слышал: люблю тебя. Слышишь, люблю. Думала, что ты умер, когда куртку твою сжимала. Умер... – Ана больше не сдерживалась. Не могла. Она рыдала, глядя на дорогое лицо, заметив кровь на волосах и одежде мужчины.
Бэй ловил губами ее слезы, затем стал глотать ее рыдания, пока они не перестали ими быть, и страсть, как первобытное подтверждение, что еще живы, охватила обоих, став продолжением рыданий. Слишком близко были отчаяние и смерть. Слишком долго пришлось ждать момента, когда Ана и Бэй останутся вдвоем, без сковывающих условностей и обязательств.
Обнаженные друг перед другом, еще не сняв одежды, которая уже казалась лишней.
Настолько вдвоем – и ничто не стояло больше между ними.
Легкая ткань уже летела на каменный пол, превращаясь в покрывала.
Нетерпеливая страсть спорила с нежностью, разговор телами со словами – впервые их было много, почти одинаковых, но очень важных. Слов, становившихся утешением для души, которой их так долго не хватало.
Каждым движением, каждым вздохом, каждым стоном – моя!
Открываясь, захлебываясь от переполнявших чувств и удовольствия, рвано дыша – твоя, твоя, твоя.
С жадностью познавших голод и с бережностью тех, кто постиг цену глотку воды, Ана и Бэй растапливали в огне страсти боль и обиды, залечивая раны. И вместе с ними – каждым поцелуем, каждым прикосновением, переплетением языков и ладоней говорила на самом древнем языке Вселенная – о любви, что связала души и нити судеб двух людей в один прекрасный рисунок.
Жжение Бэй и Ана почувствовали, когда смогли оторваться друг от друга, или оторвались друг от друга, испытав нестерпимое жжение. На левом плече – у него, на спине – у нее. Вскочив на ноги, оба увидели, что за то время, пока они думали, что находятся в одиночестве, грандидьериты нашли путь к глазнице – той самой, разделенной на две части. И теперь единственное око Бога Мадигве переливается холодным светом, в котором всполохи темно-фиолетового сменяются светло-голубым.
Боль между тем стала такой пронзительной, что Бэй зашипел, а Ана закричала, хватая его за руку, на которой уже успела оставить синяки. Кожа на плече Кобейна бугрилась, словно под ней двигалось что-то живое, выпучиваясь наподобие меток на висках Истинных, пока от тела не отделилась толстая нить. Извиваясь дождевым червем, она скатилась на усыпанный золотой пылью пол Мадигве, вспыхнула холодным огнем и, корчась, горела под крики Аны. С ее спины слетела еще одна змея, отрицая веру в то, что девушка нужна была Року живой.
Скользящие молча смотрели на гибель смертельных заклинаний, не оставивших на их телах следов. Одноглазый Бог молча смотрел на своих гостей. Или пленников.
* * *
– Что означает слово Мадигве? – спросил Бэй, когда они уже успели изучить каждый клочок дома-креста.
– Не знаю, может быть, каменный мешок? – Ана положила голову ему на ладонь.
Они почти не отрывались друг друга, спеша наверстать каждый день разлуки.
Стоило так долго идти к тому, что было ясно с первого взгляда? Лишь взглянув в лицо смерти, признать, что они должны быть вместе? Оказаться внутри каменного креста, который спас их от казни, но сам с каждым часом все больше превращался в казнь? Потому что, впустив внутрь Скользящих, дом Бога пил теперь их надежды.
Высокие шершавые стены не пропускали звуков.
Еще в первый день Ана дотронулась до одной из них, Бэй накрыл ее ладонь своей, наслаждаясь этим простым прикосновением, и они увидели тлеющие ветви, услышали шум наверху. Выйти обратно в щель между землей и крестом означало смерть. Но возможно ли еще раз пройти сквозь стены?
– Как ты это делаешь?
Они сидели у стены. Бэй – прислонившись к камню. Ана – прислонившись к нему.
– Я никогда не слышал, что можно смотреть сквозь преграду. Хотя я, наверное, еще много чего не знаю в этом мире.
– Я тоже о подобном не слышала, – призналась Ана.
Она смотрела на звезды. У них теперь были звезды днем – то ронявшие слезы из света, то заливавшие храм густыми потоками золотого дождя. Ночи оставались черными, потому что плоская крыша Мадигве не пропускала холодного света Лун. Только каменная табличка с лицом Бога светилась непонятным образом, и отливал синевой единственный глаз.
– Так вышло здесь, у креста, и в комнате, куда нас водили жрецы в Храме.
– Ага, – обрадовался Бэй. – Я знал. Знал, что ты уже там была.
– Была, с Дэшем. Он надеялся, что я смогу найти потайную дверь. Но у меня лишь получилось увидеть ладонями сквозь стену.
– Какой он, гобелен Ткача, где мы с тобой – нити?
Ана рассказывала.
Они о многом теперь говорили. Делились всем, о чем так долго молчали. Сомнениями и тревогами, избегая имен Ларса и Кайры, но желая Дэшу возможности спастись. Детскими переживаниями и мечтами, что родом из юности. Горечью дней, когда оба верили, что расстались навсегда.
Говорили и говорили. И занимались любовью.
Отчаянно. Не насыщаясь, мучаясь от голода и жажды, которые становились все сильнее.
Камни храма оставались теплыми даже по утрам, а вековая пыль этого места напоминала светящийся пух. Все, что касалось пола – слезы, плевки, змеи заклинаний – превращалось в золотую пыль, мягкой периной принимавшую уставшие тела Скользящих. Не способная питать или подарить драгоценную влагу, пыль смывала любую грязь и лечила раны. В первые дни Бэй и Ана дурачились, зачерпывая сверкающую пудру горстями, и осыпая ею друг друга. Было очень красиво, особенно когда золото лилось на голые тела. С них исчезали даже старые шрамы. Скользящие купались в блистающем дожде и занимались любовью на драгоценных покрывалах. Одноглазый Бог смотрел, как они не могут оторваться друг от друга.
Сначала пленники пытались укрыться от его равнодушного взора, но это оказалось невозможным. Если идти кругом, то лицо в камне поворачивалось следом, а синий глаз достигал любого из одинаковых углов креста. Так что со временем Скользящие смирились с молчаливым присутствием Бога и продолжали вести разговоры, как если бы были вдвоем.
Кто сказал, что говорить телами и устами бесконечно невозможно? У них получалось.
– Как кролики, – смеялась или глухо шептала ему в губы Тайна и смотрела так, что Кобейн плавился в ее огне. – Почему так говорят? Как кролики?
– Они чувствуют приближение повара с ножом?
– И спешат насладиться последними минутами жизни?
– Потому и суп из них получается сладким?
Супа из них никто варить не собирался. Но выхода из ловушки, которой стал дом Одноглазого Бога, тоже не было. Даже в щель между камнем и землей.
