В какой-то момент, почти не сговариваясь, Скользящие подошли к стене, чтобы сплетенными ладонями коснуться шершавых камней, и не увидели ничего. Только серый, густой туман.
Выдохнув весь воздух из легких, Ана опустилась на пол, обхватывая голову руками.
Кобейн упал на колени рядом с ней, накрывая ее ладони своими.
– Это значит... это может означать, – шептала Тайна, качая головой, – Мадигве исчез. Что, если он даже не в Долине? Как Храм с дождем, где живут жрецы? Что, если мы даже не в Долине, Бэй!
Может, поэтому не лился по ночам дождь из лунного света? Скользящие находились в мире без Лун? Или в междумирье, где нет ничего, кроме каменного мешка в виде креста с равнодушным Одноглазым Богом внутри, и он сам решает, когда начать день и когда его закончить?
– Может, стоит представить, что мы несемся на космическом корабле сквозь Вселенные? – шептал Бэй Ане на ухо, успокаивая, как ребенка.
Он снова вспоминал не работавшие хитрости из руководств по выживанию и куском рукава собирал во всех углах редкие капли росы, чтобы выжать драгоценную влагу на губы Ане. Но этого было так мало!
Скользящие все чаще ловили друг друга за совершенно бесполезным занятием – широко открыв рот, они пили светящийся дождь, лившийся с плоской крыши.
В нем был очищающий свет, но он не утолял жажды.
Чем меньше становилось сил, тем больше становилось прикосновений. И появлялись обещания.
– Ты покажешь мне своего волка?
– Конечно, обрею голову налысо, а потом ты сама выберешь мне велосипедный шлем.
– Спустимся со склона «Убить банкира» теперь, когда ты больше не боишься высоты?
– Если с тобой, то не боюсь. Покажешь мне еще раз Майорку? На мотоцикле?
– Ты отвезешь меня в Нью-Йорк? И в Дубай?
– Куда захочешь.
– В Лас-Вегас... Будешь рассказывать мне сказки на ночь?
– Каждое мгновение, когда ты захочешь их услышать. Не только словами... Уже рассказываю...
– Помнишь, жрец говорил о магии этого мира? О том, что для Долины лучше, если Бог останется в каменном мешке? – прошептала однажды Тайна, дрожа от холода или нахлынувшего на нее волнения. – Что, если залитые силой кристаллы – это его разлетевшееся на мириады осколков тело? Одаренные люди – сосуды для частичек его расколотой на части души?
Одноглазый Бог молчал, как если бы Ана была права.
– Что тогда такое Тени?
– Я раньше думала, что они – его глаза. А теперь – его боль? Его горечь?
Одноглазый Бог молчал, как если бы Ана заблуждалась.
* * *
Она не жаловалась, его Тайна. Совсем. Только когда ей становилось невыносимо трудно, смотрела на Бэя голодными глазами, казавшимися в такие моменты омутами, и начинала жадно его целовать. Так, словно он был для нее амброзией. Кобейн стал бы для нее пищей богов, но не знал, как это сделать.
Он пытался выдумать свое собственное колдовство, превратить ласку и нежность в живительную силу и делиться с Аной тем, что еще оставалось в нем самом. Но с каждым часом глаза Тайны становились все бездонней, а поцелуи – воздушными, почти целомудренными. Лишь улыбка, когда Бэй с тревогой всматривался в ее лицо, оставалась прежней – безмятежной.
Тайна, его! Ну как она могла сиять таким неприкрытым, чистым счастьем, умирая от жажды и голода под равнодушным взором Одноглазого Бога? Бэй ненавидел его уже всей душой, каждой клеточкой своего изможденного тела.
Отчаяние знает много грубых слов.
Сначала беззвучно, потом все громче, Кобейн начал разговаривать с лицом на пластине.
– Ты, безымянный, одноглазый, бессердечный, бездушный кусок камня. Как можешь ты быть таким равнодушным? Она притащила в этот тванский мир твои глаза. Но ты смеешь наказывать за то, чтобы было уже выше ее сил и возможностей? Висел здесь столетиями или тысячелетиями безглазым, так будь благодарен хоть за один. Слышишь?!
Бэй кричал уже не только про себя, но и вслух. Хорошо, что Тайна этого не слышала. Спала или потеряла сознание.
Он клялся, потрясая кулаками в сторону Бога:
– Если ты позволишь ей умереть, ты, глухой урод, я разобью тебя в пыль. Будешь вечность летать в этом каменном мешке светящейся грязью.
Все еще надеясь на чудо, Бэй не сдавался и искал символы или знаки. Ему казалось, что стоит их найти, и Ана узнает какие-то из тех двухсот, что выучила от Рока, выдумает что-то немыслимое, и тогда невероятное станет возможным... И откроется путь к спасению. Поэтому он искал.
Оставлял Ану ненадолго, прикрыв своей рубашкой, потому что ей становилось холодно в ее забытье или сне, и искал. Должны же быть какие-то знаки в этом мешке? Он смотрел во всех углах, на всех стенах.
Однажды, когда Кобейн метр за метром обследовал пол, разгребая в стороны горы золотой пыли, он услышал тихий голос:
– Знак, смотри, Бэй, знак.
Кобейн оставил Ану почти в середине храма, очень близко к Богу, потому что это было самое светлое место. С потолка лились потоки светлого дождя, и Бэй надеялся, что в них есть хоть какая-то капля силы.
Тайна повернулась на спину и смотрела прямо перед собой на плоскую крышу. Может, она увидела что-то под каменной пластиной?
Бэй лег рядом.
Одноглазый исчез, словно и не висел над ними. Сверху был потолок с уже привычным рисунком отверстий, но Ана видела в них что-то иное.
– Где, Ана?
– Над нами.
Она начинала бредить.
– Какой?
– Тот, что я нарисовала на твоей спине в последний раз.
– Отменивший метку Добровольного подчинения?
– Ее нельзя отменить.
– Но... как же? – не понял он. Бредит...
– Ты сам уничтожил эту метку, – прошептала Тайна, улыбаясь.
Бэй приподнялся, чтобы посмотреть на нее, и испугался невидящего взгляда.
– Я поставила тебе знак «Разрывая стены». Его придумали и рисуют дети в Карьере, когда играют в жрецов. Невидимую преграду ты разорвал сам, потому что так сильно хотел ко мне прикоснуться.
Счастье... на осунувшемся лице, в слабой улыбке, в глазах, теряющих от слабости зрение, светилось счастье.
Это были последние слова Аны. Потом она молчала, ускользая в свои миры или грезы. Бэй держал ее на руках, баюкая, как ребенка, и чувствовал, что Тайна уходит от него. Растворяется, как Русалочка Андерсена, под дождем из света, льющегося с потолка Мадигве, а Кобейн ничего не может сделать, чтобы удержать. Уходит, унося с собой свою главную Тайну.
Сильная, смелая девочка. У которой отняли семью, прошлое, забросили в чужой мир, лишили права выбирать себе судьбу, но она не превратилась в марионетку, послушную рукам кукловодов, а стала ярким светом. Его светом. Воздухом.
И Бэй шептал:
– Ты – моя душа, я – твое сердце, буду биться за двоих. Только не ускользай от меня. Скользить будем вместе, сквозь эти каменные стены и стены всех миров.
Шептал, как молитву, и ронял на бледные щеки Аны горькие слезы мужского отчаяния. Кто сказал, что мужчины не плачут? Вот так, от бессилия, теряя самое дорогое и важное? Плачут!
А еще орут в лицо безразличного Одноглазого Бога.
Но безразличный Одноглазый Бог безразлично смотрел на них.
Тогда Бэй замолчал.
Он – Разрывающий. Он знает, как тянутся к камням Искатели. У него сильный дар, который черпает силу из священных мест. Почему не из этого? Самого древнего в мире Красной Долины? Или всех миров?
Бэй закрыл глаза и потянулся, пытаясь найти драгоценный камень души Аны, коснуться его, растворяясь в ней, чтобы поделиться силой. Он увидел или почувствовал янтарное свечение: оранжевое, с красными всполохами. Его ритм был слабым ритмом сердца Аны. Но рядом с ним пульсировал, бился, звал его еще один крошечный комочек света! Осознание, чего он только что коснулся, оглушило, захлестнуло волной из раскаленного до голубого свечения отчаяния. Бэй закричал от ярости и потянулся за помощью туда, куда тянутся даже самые сильные мужчины, если не видят больше пути. Выстанывая слово, с которого начинается любая жизнь, и которое бывает последним светом в черноте. Завыл раненым волком. Его вой превратился в крик, звук нарастал, касаясь шершавых камней, отталкивался от них, сливаясь в волну, набирающую силу и способную крушить преграды.
Бэй кричал, разрывая пространство и стены миров.
Рев или вопль длился и длился, пока ослепшие от яркой вспышки глаза не привыкли к темноте серого дня и пресытившейся влагой зелени, пока тело не накрыло холодное одеяло из сырого воздуха.
Босые ноги тонули в мокрой траве. Прижимая Ану к груди, Бэй стоял в розовом саду перед домом родителей, и смотрел на маму, застывшую с огромными садовыми ножницами в руках и хватавшую воздух открытым ртом.
– Кусты… подстричь... вышла. Шторм ночью был, – выдохнула она и бросилась к сыну, выронив тяжелые ножницы себе на ноги.
Кайра
– Ее судьбой будет потомок степной кошки, которая принесла шип маури к репейнику...
Сначала было ничего не понятно, но потом из слов двух женщин появилось имя – Моран. Гадалка еще раз повторила:
– Да, Моран.
И снова эти слова отозвались в груди девочки мягким толчком, словно сердце было согласно. Знало бы, глупое, сколько боли ему придется вынести, приняв такое пророчество.
Иногда Кайра думала – не подслушай она разговор Королевы-матери с ясновидящей, то не было бы этой мучительной любви к человеку, который не видел в ней женщину. Правительницу – да, соперницу – очень долго. Очень редко – советчицу, но никогда ту, чье сердце мечтало биться только ритмом его сердца.
– Я Моран! – заявлял Мирн. Несносный мальчишка не мог оставить в покое косы принцессы и подсовывал ей в комнату лягушек.
– Какой же ты Моран, если у тебя есть дар, а твои волосы темно-русые? Всем известно, что Мораны с даром – блондины с темной полосой посередине головы, – язвила Кайра в ответ.
– И все равно я Моран, – упирался парнишка. – Отец уже подписал все указы и собирается официально признать меня.
Кайра начинала сомневаться и украдкой посматривала на Мирна, прислушиваясь к себе, но ни разу не различила мягкого толчка сердца, которое почувствовала, пока звучало пророчество.
Но он случился во время первого посещения Храма.
Избранников собрался целый цыплячий выводок вокруг Истинного. Они слушали объяснения жреца перед переходом. Потом было самое длительное скольжение за всю жизнь Кайры, от которого она почти задохнулась, а потом вдруг сверху на нее полил холодный дождь.
Девочка стала оглядываться. От шумного выводка в Храм попала половина. И они, переместившиеся, стояли в огромном густом саду. Кайра никогда не видела такой жадной зелени и испугалась ее. Или слишком тяжелого перехода. Или того, что попала в другой мир и никогда не вернется в любимый Рассветный.
Так что пока другие дети и подростки, смеясь, ловили руками и размазывали по лицам капли дождя, принцесса мелко дрожала, чувствуя себя очень одинокой.
– Ты чего боишься? Трусишка? – прозвучал рядом голос.
Кайра обернулась и увидела высокого, худого парня с голубыми глазами. Их цвет казался холодным, но разливавшееся в них спокойствие унесло ее страх. Девочка почувствовала тот самый мягкий толчок сердца. Только гораздо отчетливее, чем под дверью гостиной Королевы Ксаны.
– Хочешь, я возьму тебя за руку? – спросил парень, и Кайра кивнула, глядя на его темные волосы. Они не сочетались со светлой кожей лица и светлыми глазами.
– Бери.
Рука парня тоже показалась прохладной, но это была приятная прохлада, прогоняющая страх и успокаивающая волнение Кайры.
Глупая гадалка, подумала девочка. Совсем не Моран. Вот с кем она войдет в Аль Ташид.
Воспоминания о спокойной улыбке, о взгляде, усмиряющем бури в душе, о твердой руке Кайра бережно хранила до следующего посещения Храма.
На этот раз парень нашел ее сразу после перемещения в мокрый сад, подарив покой прохладой своих глаз.
– Привет, трусишка, – он протянул принцессе руку.
Столько заботы было в его голосе! А еще сдержанной радости от встречи. Кайра смотрела на белоснежные волосы с темной полосой посередине, и ее сердце стучало: «Моран, Моран. Моран!»
– Смотришь на волосы? – рассмеялся Моран, заметив взгляд девочки. – В прошлый раз незадолго до Отбора моя младшая сестра подмешала в воду проявляющейся краски, и целую неделю мне пришлось быть темноволосым.
– Это будем мы, – проговорила Кайра с уверенностью, не положенной ей по возрасту.
– Что ты имеешь в виду?
– Мы победим в Отборе и войдем в Аль Ташид.
Парень рассмеялся, качнув головой.
– Да ты совсем не трусишка, Кайра, – он знал, знал, кто она! – Ларс, Ларс Моран, Наследник Закатного трона, – представился парень. А потом его позвал жрец, лицо которого скрывал глубокий капюшон.
* * *
Королева Магда зашла в комнату, где Кайра ждала сигнала жреца незадолго до начала церемонии Трех Лун. Утром, когда первые солнечные лучи коснутся стены Аль Ташида, откроется вход в Священную гору. И до заката у Избранников будет время, чтобы попытаться разгадать самую большую тайну духов. Всего один световой день, а потом, в случае неудачи, снова пятнадцать лет ожидания следующего шанса.
После короткого приветствия Королева прошла к окну и застыла напротив Кайры.
– Мой сын еще ждет возвращения своей Избранницы, но у него остается все меньше времени, чтобы сделать выбор. Непредусмотрительно было с твоей стороны оставить ему это право!
Закатная королева могла долго, пристально, не мигая смотреть на собеседника, заставляя его испытывать беспокойство. Кайра знала об этом и тоже не отводила взгляда от спокойной синевы глаз Магды. Мягкая красота женщины перед ней была обманом, за послушными улыбками мужу прятался стальной характер. Королева могла усмирять вспыльчивого супруга и всегда влияла на решения Аларика.
– Его Величество мечтает об объединенном королевстве. Мне хочется предотвратить объединение тронов. В государстве достаточно проблем, требующих срочного решения. Готова ли ты со временем принять Закатную корону, оставив правление своей страны на Совет?
Магда протянула Кайре документы для прочтения и заряженный горный хрусталь для произнесения клятв.
– Если ты согласишься с этими требованиями, я помогу тебе войти в Аль Ташид с Ларсом. Но мне нужно быть уверенной, что вместо борьбы за власть и влияние ты выберешь сражение за сердце моего сына.
* * *
Гобелен почти касался нижней рамки. Он висел в воздухе напротив входа. Полупрозрачный. Не сам гобелен, хранившийся в Храме, а его проекция, но на ней хорошо были видны патроны рисунка.
Наследник хмурился, отслеживая переплетения самых длинных нитей. Они касались друг друга, расходились, вились рядом, оплетали три яркие точки, пульсирующие от небесного до фиолетового. Эти точки были важны. Верховный, который сопровождал Наследников до Аль Ташида, посветлел загорелым лицом, когда увидел их, и довольно потер руки.
Невероятно, но рядом находился тот самый жрец, что забрал когда-то у родителей Кайры ребенка, а у нее самой – сестру. И хотя кроме ревности Кайра ничего не испытывала к внезапно обретенной двойняшке, она собиралась покопаться в книгах с древними законами Долины, чтобы найти возможность привлечь Магистра к наказанию за преступление перед Рассветным королевством. Пусть его и оправдал сенат Истинных, приняв за искупление тот факт, что пророчество Ткача вот-вот должно свершиться. Храм все мог оправдать словами – «Во имя Долины и по воле духов», но принцесса не собиралась мириться с решением жрецов.
Выдохнув весь воздух из легких, Ана опустилась на пол, обхватывая голову руками.
Кобейн упал на колени рядом с ней, накрывая ее ладони своими.
– Это значит... это может означать, – шептала Тайна, качая головой, – Мадигве исчез. Что, если он даже не в Долине? Как Храм с дождем, где живут жрецы? Что, если мы даже не в Долине, Бэй!
Может, поэтому не лился по ночам дождь из лунного света? Скользящие находились в мире без Лун? Или в междумирье, где нет ничего, кроме каменного мешка в виде креста с равнодушным Одноглазым Богом внутри, и он сам решает, когда начать день и когда его закончить?
– Может, стоит представить, что мы несемся на космическом корабле сквозь Вселенные? – шептал Бэй Ане на ухо, успокаивая, как ребенка.
Он снова вспоминал не работавшие хитрости из руководств по выживанию и куском рукава собирал во всех углах редкие капли росы, чтобы выжать драгоценную влагу на губы Ане. Но этого было так мало!
Скользящие все чаще ловили друг друга за совершенно бесполезным занятием – широко открыв рот, они пили светящийся дождь, лившийся с плоской крыши.
В нем был очищающий свет, но он не утолял жажды.
Чем меньше становилось сил, тем больше становилось прикосновений. И появлялись обещания.
– Ты покажешь мне своего волка?
– Конечно, обрею голову налысо, а потом ты сама выберешь мне велосипедный шлем.
– Спустимся со склона «Убить банкира» теперь, когда ты больше не боишься высоты?
– Если с тобой, то не боюсь. Покажешь мне еще раз Майорку? На мотоцикле?
– Ты отвезешь меня в Нью-Йорк? И в Дубай?
– Куда захочешь.
– В Лас-Вегас... Будешь рассказывать мне сказки на ночь?
– Каждое мгновение, когда ты захочешь их услышать. Не только словами... Уже рассказываю...
– Помнишь, жрец говорил о магии этого мира? О том, что для Долины лучше, если Бог останется в каменном мешке? – прошептала однажды Тайна, дрожа от холода или нахлынувшего на нее волнения. – Что, если залитые силой кристаллы – это его разлетевшееся на мириады осколков тело? Одаренные люди – сосуды для частичек его расколотой на части души?
Одноглазый Бог молчал, как если бы Ана была права.
– Что тогда такое Тени?
– Я раньше думала, что они – его глаза. А теперь – его боль? Его горечь?
Одноглазый Бог молчал, как если бы Ана заблуждалась.
* * *
Она не жаловалась, его Тайна. Совсем. Только когда ей становилось невыносимо трудно, смотрела на Бэя голодными глазами, казавшимися в такие моменты омутами, и начинала жадно его целовать. Так, словно он был для нее амброзией. Кобейн стал бы для нее пищей богов, но не знал, как это сделать.
Он пытался выдумать свое собственное колдовство, превратить ласку и нежность в живительную силу и делиться с Аной тем, что еще оставалось в нем самом. Но с каждым часом глаза Тайны становились все бездонней, а поцелуи – воздушными, почти целомудренными. Лишь улыбка, когда Бэй с тревогой всматривался в ее лицо, оставалась прежней – безмятежной.
Тайна, его! Ну как она могла сиять таким неприкрытым, чистым счастьем, умирая от жажды и голода под равнодушным взором Одноглазого Бога? Бэй ненавидел его уже всей душой, каждой клеточкой своего изможденного тела.
Отчаяние знает много грубых слов.
Сначала беззвучно, потом все громче, Кобейн начал разговаривать с лицом на пластине.
– Ты, безымянный, одноглазый, бессердечный, бездушный кусок камня. Как можешь ты быть таким равнодушным? Она притащила в этот тванский мир твои глаза. Но ты смеешь наказывать за то, чтобы было уже выше ее сил и возможностей? Висел здесь столетиями или тысячелетиями безглазым, так будь благодарен хоть за один. Слышишь?!
Бэй кричал уже не только про себя, но и вслух. Хорошо, что Тайна этого не слышала. Спала или потеряла сознание.
Он клялся, потрясая кулаками в сторону Бога:
– Если ты позволишь ей умереть, ты, глухой урод, я разобью тебя в пыль. Будешь вечность летать в этом каменном мешке светящейся грязью.
Все еще надеясь на чудо, Бэй не сдавался и искал символы или знаки. Ему казалось, что стоит их найти, и Ана узнает какие-то из тех двухсот, что выучила от Рока, выдумает что-то немыслимое, и тогда невероятное станет возможным... И откроется путь к спасению. Поэтому он искал.
Оставлял Ану ненадолго, прикрыв своей рубашкой, потому что ей становилось холодно в ее забытье или сне, и искал. Должны же быть какие-то знаки в этом мешке? Он смотрел во всех углах, на всех стенах.
Однажды, когда Кобейн метр за метром обследовал пол, разгребая в стороны горы золотой пыли, он услышал тихий голос:
– Знак, смотри, Бэй, знак.
Кобейн оставил Ану почти в середине храма, очень близко к Богу, потому что это было самое светлое место. С потолка лились потоки светлого дождя, и Бэй надеялся, что в них есть хоть какая-то капля силы.
Тайна повернулась на спину и смотрела прямо перед собой на плоскую крышу. Может, она увидела что-то под каменной пластиной?
Бэй лег рядом.
Одноглазый исчез, словно и не висел над ними. Сверху был потолок с уже привычным рисунком отверстий, но Ана видела в них что-то иное.
– Где, Ана?
– Над нами.
Она начинала бредить.
– Какой?
– Тот, что я нарисовала на твоей спине в последний раз.
– Отменивший метку Добровольного подчинения?
– Ее нельзя отменить.
– Но... как же? – не понял он. Бредит...
– Ты сам уничтожил эту метку, – прошептала Тайна, улыбаясь.
Бэй приподнялся, чтобы посмотреть на нее, и испугался невидящего взгляда.
– Я поставила тебе знак «Разрывая стены». Его придумали и рисуют дети в Карьере, когда играют в жрецов. Невидимую преграду ты разорвал сам, потому что так сильно хотел ко мне прикоснуться.
Счастье... на осунувшемся лице, в слабой улыбке, в глазах, теряющих от слабости зрение, светилось счастье.
Это были последние слова Аны. Потом она молчала, ускользая в свои миры или грезы. Бэй держал ее на руках, баюкая, как ребенка, и чувствовал, что Тайна уходит от него. Растворяется, как Русалочка Андерсена, под дождем из света, льющегося с потолка Мадигве, а Кобейн ничего не может сделать, чтобы удержать. Уходит, унося с собой свою главную Тайну.
Сильная, смелая девочка. У которой отняли семью, прошлое, забросили в чужой мир, лишили права выбирать себе судьбу, но она не превратилась в марионетку, послушную рукам кукловодов, а стала ярким светом. Его светом. Воздухом.
И Бэй шептал:
– Ты – моя душа, я – твое сердце, буду биться за двоих. Только не ускользай от меня. Скользить будем вместе, сквозь эти каменные стены и стены всех миров.
Шептал, как молитву, и ронял на бледные щеки Аны горькие слезы мужского отчаяния. Кто сказал, что мужчины не плачут? Вот так, от бессилия, теряя самое дорогое и важное? Плачут!
А еще орут в лицо безразличного Одноглазого Бога.
Но безразличный Одноглазый Бог безразлично смотрел на них.
Тогда Бэй замолчал.
Он – Разрывающий. Он знает, как тянутся к камням Искатели. У него сильный дар, который черпает силу из священных мест. Почему не из этого? Самого древнего в мире Красной Долины? Или всех миров?
Бэй закрыл глаза и потянулся, пытаясь найти драгоценный камень души Аны, коснуться его, растворяясь в ней, чтобы поделиться силой. Он увидел или почувствовал янтарное свечение: оранжевое, с красными всполохами. Его ритм был слабым ритмом сердца Аны. Но рядом с ним пульсировал, бился, звал его еще один крошечный комочек света! Осознание, чего он только что коснулся, оглушило, захлестнуло волной из раскаленного до голубого свечения отчаяния. Бэй закричал от ярости и потянулся за помощью туда, куда тянутся даже самые сильные мужчины, если не видят больше пути. Выстанывая слово, с которого начинается любая жизнь, и которое бывает последним светом в черноте. Завыл раненым волком. Его вой превратился в крик, звук нарастал, касаясь шершавых камней, отталкивался от них, сливаясь в волну, набирающую силу и способную крушить преграды.
Бэй кричал, разрывая пространство и стены миров.
Рев или вопль длился и длился, пока ослепшие от яркой вспышки глаза не привыкли к темноте серого дня и пресытившейся влагой зелени, пока тело не накрыло холодное одеяло из сырого воздуха.
Босые ноги тонули в мокрой траве. Прижимая Ану к груди, Бэй стоял в розовом саду перед домом родителей, и смотрел на маму, застывшую с огромными садовыми ножницами в руках и хватавшую воздух открытым ртом.
– Кусты… подстричь... вышла. Шторм ночью был, – выдохнула она и бросилась к сыну, выронив тяжелые ножницы себе на ноги.
Эпилог
Кайра
– Ее судьбой будет потомок степной кошки, которая принесла шип маури к репейнику...
Сначала было ничего не понятно, но потом из слов двух женщин появилось имя – Моран. Гадалка еще раз повторила:
– Да, Моран.
И снова эти слова отозвались в груди девочки мягким толчком, словно сердце было согласно. Знало бы, глупое, сколько боли ему придется вынести, приняв такое пророчество.
Иногда Кайра думала – не подслушай она разговор Королевы-матери с ясновидящей, то не было бы этой мучительной любви к человеку, который не видел в ней женщину. Правительницу – да, соперницу – очень долго. Очень редко – советчицу, но никогда ту, чье сердце мечтало биться только ритмом его сердца.
– Я Моран! – заявлял Мирн. Несносный мальчишка не мог оставить в покое косы принцессы и подсовывал ей в комнату лягушек.
– Какой же ты Моран, если у тебя есть дар, а твои волосы темно-русые? Всем известно, что Мораны с даром – блондины с темной полосой посередине головы, – язвила Кайра в ответ.
– И все равно я Моран, – упирался парнишка. – Отец уже подписал все указы и собирается официально признать меня.
Кайра начинала сомневаться и украдкой посматривала на Мирна, прислушиваясь к себе, но ни разу не различила мягкого толчка сердца, которое почувствовала, пока звучало пророчество.
Но он случился во время первого посещения Храма.
Избранников собрался целый цыплячий выводок вокруг Истинного. Они слушали объяснения жреца перед переходом. Потом было самое длительное скольжение за всю жизнь Кайры, от которого она почти задохнулась, а потом вдруг сверху на нее полил холодный дождь.
Девочка стала оглядываться. От шумного выводка в Храм попала половина. И они, переместившиеся, стояли в огромном густом саду. Кайра никогда не видела такой жадной зелени и испугалась ее. Или слишком тяжелого перехода. Или того, что попала в другой мир и никогда не вернется в любимый Рассветный.
Так что пока другие дети и подростки, смеясь, ловили руками и размазывали по лицам капли дождя, принцесса мелко дрожала, чувствуя себя очень одинокой.
– Ты чего боишься? Трусишка? – прозвучал рядом голос.
Кайра обернулась и увидела высокого, худого парня с голубыми глазами. Их цвет казался холодным, но разливавшееся в них спокойствие унесло ее страх. Девочка почувствовала тот самый мягкий толчок сердца. Только гораздо отчетливее, чем под дверью гостиной Королевы Ксаны.
– Хочешь, я возьму тебя за руку? – спросил парень, и Кайра кивнула, глядя на его темные волосы. Они не сочетались со светлой кожей лица и светлыми глазами.
– Бери.
Рука парня тоже показалась прохладной, но это была приятная прохлада, прогоняющая страх и успокаивающая волнение Кайры.
Глупая гадалка, подумала девочка. Совсем не Моран. Вот с кем она войдет в Аль Ташид.
Воспоминания о спокойной улыбке, о взгляде, усмиряющем бури в душе, о твердой руке Кайра бережно хранила до следующего посещения Храма.
На этот раз парень нашел ее сразу после перемещения в мокрый сад, подарив покой прохладой своих глаз.
– Привет, трусишка, – он протянул принцессе руку.
Столько заботы было в его голосе! А еще сдержанной радости от встречи. Кайра смотрела на белоснежные волосы с темной полосой посередине, и ее сердце стучало: «Моран, Моран. Моран!»
– Смотришь на волосы? – рассмеялся Моран, заметив взгляд девочки. – В прошлый раз незадолго до Отбора моя младшая сестра подмешала в воду проявляющейся краски, и целую неделю мне пришлось быть темноволосым.
– Это будем мы, – проговорила Кайра с уверенностью, не положенной ей по возрасту.
– Что ты имеешь в виду?
– Мы победим в Отборе и войдем в Аль Ташид.
Парень рассмеялся, качнув головой.
– Да ты совсем не трусишка, Кайра, – он знал, знал, кто она! – Ларс, Ларс Моран, Наследник Закатного трона, – представился парень. А потом его позвал жрец, лицо которого скрывал глубокий капюшон.
* * *
Королева Магда зашла в комнату, где Кайра ждала сигнала жреца незадолго до начала церемонии Трех Лун. Утром, когда первые солнечные лучи коснутся стены Аль Ташида, откроется вход в Священную гору. И до заката у Избранников будет время, чтобы попытаться разгадать самую большую тайну духов. Всего один световой день, а потом, в случае неудачи, снова пятнадцать лет ожидания следующего шанса.
После короткого приветствия Королева прошла к окну и застыла напротив Кайры.
– Мой сын еще ждет возвращения своей Избранницы, но у него остается все меньше времени, чтобы сделать выбор. Непредусмотрительно было с твоей стороны оставить ему это право!
Закатная королева могла долго, пристально, не мигая смотреть на собеседника, заставляя его испытывать беспокойство. Кайра знала об этом и тоже не отводила взгляда от спокойной синевы глаз Магды. Мягкая красота женщины перед ней была обманом, за послушными улыбками мужу прятался стальной характер. Королева могла усмирять вспыльчивого супруга и всегда влияла на решения Аларика.
– Его Величество мечтает об объединенном королевстве. Мне хочется предотвратить объединение тронов. В государстве достаточно проблем, требующих срочного решения. Готова ли ты со временем принять Закатную корону, оставив правление своей страны на Совет?
Магда протянула Кайре документы для прочтения и заряженный горный хрусталь для произнесения клятв.
– Если ты согласишься с этими требованиями, я помогу тебе войти в Аль Ташид с Ларсом. Но мне нужно быть уверенной, что вместо борьбы за власть и влияние ты выберешь сражение за сердце моего сына.
* * *
Гобелен почти касался нижней рамки. Он висел в воздухе напротив входа. Полупрозрачный. Не сам гобелен, хранившийся в Храме, а его проекция, но на ней хорошо были видны патроны рисунка.
Наследник хмурился, отслеживая переплетения самых длинных нитей. Они касались друг друга, расходились, вились рядом, оплетали три яркие точки, пульсирующие от небесного до фиолетового. Эти точки были важны. Верховный, который сопровождал Наследников до Аль Ташида, посветлел загорелым лицом, когда увидел их, и довольно потер руки.
Невероятно, но рядом находился тот самый жрец, что забрал когда-то у родителей Кайры ребенка, а у нее самой – сестру. И хотя кроме ревности Кайра ничего не испытывала к внезапно обретенной двойняшке, она собиралась покопаться в книгах с древними законами Долины, чтобы найти возможность привлечь Магистра к наказанию за преступление перед Рассветным королевством. Пусть его и оправдал сенат Истинных, приняв за искупление тот факт, что пророчество Ткача вот-вот должно свершиться. Храм все мог оправдать словами – «Во имя Долины и по воле духов», но принцесса не собиралась мириться с решением жрецов.
