Хотелось смотреть на разноцветные игрушки, висевшие прямо в небе, но человек-стихия махал руками, как мельница, сыпал ругательствами, как из рога изобилий, и мешал. Не мог оставить Ану в покое, хотя она уже много раз сказала:
– Помогай своим каринам. Оставь меня лежать.
Устала она. До мыльных пузырей и тошноты, до состояния, когда все тело превратилось в жвачную резинку и прилипло к холодному асфальту, отказываясь от него отлипать.
– Возьми меня за руку, – рычал над ее головой Бэй, закрывая веселые игрушки.
Ана обижено дула губы:
– Не хочу.
– Бери! Недоразумение Скользящее!
– Лежащее... Сам бери меня.
– Я не могу, – выл над ней волк. Ух! Карьерный!
– Я могу снять метку подчинения. Наверное.
– Можешь или наверное?
– Наверное, могу...
Бэй застонал и исчез, но ненадолго. Он подогнал машину почти вплотную к Ане, загородив железом большой кусок разноцветного неба.
– Чего ты напилась? – допытывался человек-мельница.
Ана хохотала.
– Обпи... нет – обскользилась...
– Тогда скользни, пожалуйста, в машину!
– Не могу. У нас привязка с асфальтом.
Как же забавно Бэй сердился! А Ане было жалко, что в темноте не видно пузырей, получился бы елочный шар с головой Бэя внутри, такого украшения не хватало в палате для Карины. Пробудило бы ее от комы... Ой. Так думать нельзя. Но если бы пробудило, значит, можно? Хотя, кажется, Волжская очнулась и без шара.
Потом Ана почувствовала, что ее поднимают мужские руки. Нет, не Бэя. Тот шел рядом, скрипел зубами, но она этого почти не услышала, потому что отключилась. А когда пришла в себя, аромат олеандра и розмарина с легкой примесью морской соли поведал ей, что она на Майорке.
* * *
– Ну что, пустим лисоньку в огород, пока твоих коллекционеров искать будем?
– Лисоньку?
– Это выражение из русских сказок, – Гашик направился к двери. – А сами будем за ней подсматривать по камерам видеонаблюдения, чтобы не умыкнула чего, если соблазн станет слишком велик, – Давид хитро подмигнул.
Разговор проходил в кабинете перед Пещерой сокровищ, пока Ана сидела в небольшой прихожей, больше похожей на открытую террасу. Она пришла в себя почти сразу после того, как гостей привезли во владения Гашика из аэропорта.
Бэй поседел за последнюю ночь и кусочек утра с того момента, как Ана упала под колеса машины. Сначала он напридумывал себе, что теперь и она оказалась в коме, и едва с ума не сошел, размахивая над лежащей девушкой руками, без возможности прикоснуться. Потом Тайна открыла глаза, рот и начала нести такую чушь, что то обнять, то стукнуть ее хотелось, но каждое мгновение – прижать к себе крепко-накрепко и прощения просить. Ведь, спасая Карину, Бэй пользовался помощью Аны, совершенно забыв, что это может быть для нее опасным. До сих пор того, о чем говорил Ларс, не происходило. Не было никаких сигналов отторжения. Кобейн приставал к Ане с этим вопросом каждый раз, если она казалась ему уставшей. За короткое время пройдено столько дорог, колесами отмерены тысячи километров – как одно безумное, изнурительное скольжение. Даже у Кобейна, привыкшего к подобному образу жизни, уже болела спина от сидения в машине, и глаза от бесконечного мелькания городов. Но каждый раз Ана отвечала, что просто устала. Бэй верил ей, потому что слова сопровождало удивление в серых глазах. Тайна сама давно приготовилась к неприятным ощущениям, только те не наступали, словно Земля сжалилась над Скользящей и решила не портить ей прощальное путешествие. Вернувшись в Долину, Ана больше никогда не шагнет в пространственные швы. Королевам этого не позволяется. Даже таким, развалившимся на асфальте, словно на пуховой перине, и блаженно при этом улыбающимся.
Пока Бэй терял разум от бессилия, Ана требовала не загораживать ей небо. Кобейн позвонил охране Давида, другой мужчина взял Тайну на руки и отнес сначала в машину, потом в самолет. Потом в Хаммер. Затем положил на мягкий диван в гостиной большого дома Гашика. Бэй мог только смотреть все это время на лицо Тайны. Осунувшееся так, что еще сильнее выделялись глаза и губы.
Случившаяся с Кариной беда раздавила его. Кобейн хотел сотворить чудо, чтобы не выдержавшее боли сознание вернулось из далей комы, чтобы изломанное тело, неподвижно лежавшее на больничной кровати, смогло восстановиться и снова испытать счастье движения. Бэй столько всего успел передумать за эти полтора дня и две ночи! О девочке, чья жизнь была во имя великой цели, о пути к заветной медали, которой так и не появилось на елке, увешанной другими наградами, о боли, которая преследовала Карину, но была не способна остановить ее танец на льду.
Ее танец остановил Кобейн.
Подошел к Карине Волжской в парке в центре Праги и подарил первый брелок. Великолепный Бэй придумал себе великолепную любовь. Он сочинял сказку на двоих, сплетенную из дорог, огней разных городов, рассказов из чужих судеб. Безжалостно и умело он крал по кусочку сердце Карины, не оставляя ей шанса на свободу. Обманывал? Нет. Бэй верил, что все делает правильно. Получалась такая красивая история! И он не смог уйти, когда уже раздирали душу сомнения. Даже на короткие слова «прощай» и «прости» не нашел времени, оставляя тем самым надежду.
Поэтому Кобейн спешил сотворить настоящую сказку. Сыворотка Кардинала - две ампулы, и сотни ласковых слов, которые он наговаривал Карине, чтобы услышала, потянулась, открыла глаза и увидела елочные игрушки собственного Рождества. Чтобы, родившись заново, захотела снова бороться и побеждать.
Нашла свое счастье.
Простила Кобейна.
Он заигрался в Великолепного Бэя и верил в то, что можно придумать свою собственную любовь.
Тогда он еще не знал, как это бывает – ударом, лишающим воздуха в легких, когда сердцебиение зависит от улыбки на женских губах, а желание дотронуться может стать необходимым, как вдох.
Пришлось пройти долгий путь, чтобы принять эти чувства как часть себя и не пытаться вырвать их из сердца и души.
Если бы Татьяна не упала в обморок, Бэй ушел бы из комнаты. Привязка или нет, он не хотел лишиться эмоций, с которыми боролся, как отравленный самолюбием идиот.
Он видел мучительную улыбку кривого счастья на лице Кайта, когда Карина зашла в его дом и смотрела на другого. Упрямую усмешку Гордона, готового бороться за каждую минуту, проведенную рядом с Кики. Разве то, что они чувствовали, не было непреодолимым притяжением осколков рубина, попавших в сердце?
Пусть все останется, как есть. Привязка или нет. Ослабнет она после Аль Ташида или нет. Это будет потом. Замерев у двери в комнату, где ждала Тайна, Бэй испугался, что слишком поздно прозрел, и толстые черви успели добраться до сердца. И не смог расстаться с улыбкой, когда понял, что ничего не изменилось – кроме того, что он перестал сопротивляться. Ана пока рядом. Перелетная птичка. Тайна, которую он никогда не разгадает.
Но, верный своему идиотизму, Бэй старался скрывать собственные чувства. Зачем их показывать? Решения приняты. Тванский гобелен или его живые нити понаплели рисунок, в котором им с Аной не быть вместе. А по глазам и так понятно, что Бэй купается в счастье, пока Тайна рядом. Но когда она проспала всю дорогу до дома Гашика, разглядывая осунувшееся девичье лицо, Кобейн начал сомневаться, что одного взгляда было достаточно.
Он едва не поседел, пока Ана не пришла в себя под гомон птиц в саду и противный вопль драного соседского павлина. Да, того самого, которого захотелось догнать и обнять вместо улыбнувшейся Тайны, потому что ее обнимать было невозможно. Бэй тихо вышел в другую комнату, чтобы девушка могла наслаждаться запахами любимого острова, на котором лето подмешивалось в палитру любого времени года. Терракотовые поля позеленели и взорвались россыпью красных и желтых цветов, но покрылись снегом миндальные деревья.
Встреча Давида и Аны прошла на удивление спокойно. Бэй уже сказал бывшему хозяину, что грандидьерит попал пусть пока не к хозяину, так в место, которому принадлежал (нет, речь не шла о путешествиях между мирами, даже для Гашика этого было бы слишком), рубин Ана вернула, так что между олигархом и воровкой, забравшейся в его Пещеру сокровищ, не осталось претензий, лишь взаимное любопытство. Давид стал первым знакомым Кобейна, которому Ана сразу понравилась, и он не скрывал своей симпатии. Вот такая шутка судьбы-Шляпника.
Даже Зося отнеслась к Тайне настороженно.
Давид вышел на террасу, и оттуда прозвучал его недовольный голос:
– Марк! Где девушка, что здесь сидела? Я же говорил ее никуда не пускать.
Бэй уже выскочил из домика, едва не сбив с ног хозяина имения, и быстро побежал, оглядываясь по сторонам.
Болезнь. Все-таки это была болезнь в тяжелой форме по имени Ана!
Растерянный охранник показывал руками вдоль дорожки.
– Да куда же она с территории денется? Попросила отвести ее в миндальный сад.
Не видел он ничего красивее этого.
Между синим морем безоблачного неба и зеленым морем травы с желтыми пятнами маргариток торчали белые острова. Как совершенно неправильный вьетнамский Халонг Бэй. Ана в светлых джинсах и в легком свитере стояла среди цветущих миндальных деревьев. Ветер играл ее короткими волосами, срывал лепестки с ветвей. Кружил их густой вьюгой и засыпал застывшую от восторга Тайну. Закрыв глаза, она купалась под теплой метелью. И, повернувшись лицом к ветру, ловила губами теплые снежинки – лепестки.
Если бы он не знал ее, и это был первый миг, когда Бэй увидел Ану, все было бы так же. Он принес бы ей свое сердце в ладонях. И посадил сады миндаля в Долине, чтобы она не скучала о снеге. Должно же быть в красном мире похожее дерево?
– Ты влюблен в эту девушку по самую макушку, – прозвучал рядом насмешливый голос Давида.
– Я к ней привязан. Руками, ногами, каждым волоском, как Гулливер в стране Лилипутов.
Давид смерил Кобейна недоверчивым взглядом и пошел, посмеиваясь, прочь.
– Два домика вам приготовили, как ты просил. Рядом! – крикнул он за спину. – Без замков изнутри, чтобы вы мне двери не переломали.
– Я знаю двести знаков. У меня получится... – услышал Бэй торопливый шепот Аны и беззвучно рассмеялся. Все повторялось, замыкалось кругами и переплетениями живого рисунка. Он снова сидел с голой спиной, правда, не на берегу моря, где гулял холодный ветер, а перед темным окном в гостевом домике в имении Гашика. Сзади него была Тайна с иглами для татуировки в руках. Тванская женщина убедила его, что знает, что делает, а сама испуганно шептала и причитала, словно сомневалась в результате. Бэй снова сделал из себя лист ватмана или живой холст и отдался рукам МондриАны.
Или Аны Морт?
– В прошлый раз ты нарисовала на три виселицы, два костра и одно отделение головы от тела. Которое, между прочим, почти состоялось, – он придал своему голосу суровости.
– Прости, прости, прости... – торопливые слова слетали с уст вместе со слезами из глаз. Бэй знал – Ана кусает губы и плачет у него за спиной. Даже незрячих волчьих глаз на затылке было достаточно, чтобы видеть это.
Как же ему хотелось обернуться, заключить ее лицо в ладони, словно драгоценный камень в надежную оправу, и собрать губами каждую жемчужинку-слезинку, а потом накрыть рот Аны своим и выдохнуть – простил… все давно простил...
Ему безразлично, какими канатами он к ней привязан, лишь бы крепче держали.
– Двести знаков, безглазые Тени... – шептала Тайна, пока острая игла танцевала легкий танец на его спине.
Прикосновения, как жала карских пчел из Ущелья, чьим сладко-горьким медом, растворенным в воде, отпаивала его от смерти Звезда, но вкус напоминал о губах Аны. Кобейн выплывал на поверхность из глубин забытья и улыбался, как тванский идиот, потому что слышал голос не Тары, а Тайны, и видел только ее сквозь туман и цветные круги слабости.
– Все…
Шепот это был. Едва-едва различимый. Бэй замер. Замерла за его спиной Ана. Замер, казалось, весь мир, кроме бессовестных цикад, не испытывающих никакого уважения к важности момента. Трещали и трещали за окном, словно уже наступило лето.
Он решился. Развернулся и схватил плечи Тайны.
Держал, чувствуя, как трясутся от волнения руки.
– Получилось, – выдохнула она, уже поймав его глазами-калейдоскопами, скользя и скользя взглядом по его лицу, как будто впервые видела или хотела запомнить навсегда.
Неважно, кто потянулся первым, это было одно движение. Первое отчаянное, голодное прикосновение со стоном от боли, которая наконец отпускала сердце.
Даже не потребность – необходимость.
Жадные губы, сплетающиеся языки, руки, спешившие убрать прочь все мешавшее, лишнее. Скорее! Чтобы чувствовать всем телом.
Это было не узнавание – знание. Рожденное в разлуке из тоски и бережно хранимых воспоминаний.
Дыхание вместе, на двоих один торопливый ритм сердца, замкнутость круга в переплетении тел. Ближе, ближе, еще ближе, чтобы проникала через кожу нежность и лечила исцарапанные сердца. В молчании – без слов и даже без шепота, потому что прокушены до крови губы, чтобы сдерживать стоны наслаждения.
Изо всех сил сжатые глаза, пока слепили погибавшие и рождавшиеся вновь вселенные. Еще! И еще раз. Из круга в круг. Пока не утолен немного голод и притуплена жажда, пока не подлечено сердце и не наполнилась душа янтарным светом.
Только тогда получилось оторваться.
Застыть на сбитых простынях, не разрывая прикосновения телами. И, разделив моменты небывалой близости, оказаться на миры далеко друг от друга.
Нет. Еще не на миры.
Не пущу... Бэй нашел ладонь Аны и спрятал в своей.
– Привязка? – улыбнулась она, глядя в потолок.
– Тванская, – улыбнулся он.
Цикады замолкли, и прокричал где-то далеко первый петух.
– Когда все закончится, ты вернешься на Землю?
– Да... Ты станешь Королевой?
– Нет... сначала принцессой.
До самого рассвета разговаривали только руки, говорили слова нежности, переплетаясь пальцами, трогая запястья, пока не прозвенели нестройным хором два телефона и старинный будильник, возвещая, что пора ехать в аэропорт.
Самолет Гашика отвез Ану и Бэя в Барселону, откуда они вылетели в Сантьяго де Чили. Грандидьерит берлинского коллекционера попутешествовав из рук в руки по Европе, закончил свой земной путь в доме Ракшивази, значит, третий Глаз пересек Атлантический океан вместе с Даном Мортимером, который ступил на берега Южной Америки в городе танго, но оставил потомков и умер в столице Чили. Бэй не выдержал соблазна и, планируя встречу с внучкой Мортимера, написал Ричу. Рич тут же ответил, что уже стрелой мчится в Сантьяго со своей любимой Стрелкой.
Ночь на Майорке спустила напряжение, которое росло и лопалось между Кобейном и Аной, они летели в самолете на собственном облаке, не сдерживая улыбок и не скрывая теплых взглядов. Но избегали прикосновений. Ко всем тванским Теням! Запрет Кайры сменился их собственным, не прозвучавшим вслух запретом. Но при этом им было легко и солнечно вместе. Вот такое странное счастье для двух жертв привязки.
В городе казненной социалистической мечты, городе Альенде и Пиночета, заканчивалось лето. На улицах говорили на испанском без особенного акцента, как например в соседней Аргентине, но с таким количеством заимствованных у индейских племен слов, что оказалось трудно понимать смысл случайно услышанных разговоров.
– Помогай своим каринам. Оставь меня лежать.
Устала она. До мыльных пузырей и тошноты, до состояния, когда все тело превратилось в жвачную резинку и прилипло к холодному асфальту, отказываясь от него отлипать.
– Возьми меня за руку, – рычал над ее головой Бэй, закрывая веселые игрушки.
Ана обижено дула губы:
– Не хочу.
– Бери! Недоразумение Скользящее!
– Лежащее... Сам бери меня.
– Я не могу, – выл над ней волк. Ух! Карьерный!
– Я могу снять метку подчинения. Наверное.
– Можешь или наверное?
– Наверное, могу...
Бэй застонал и исчез, но ненадолго. Он подогнал машину почти вплотную к Ане, загородив железом большой кусок разноцветного неба.
– Чего ты напилась? – допытывался человек-мельница.
Ана хохотала.
– Обпи... нет – обскользилась...
– Тогда скользни, пожалуйста, в машину!
– Не могу. У нас привязка с асфальтом.
Как же забавно Бэй сердился! А Ане было жалко, что в темноте не видно пузырей, получился бы елочный шар с головой Бэя внутри, такого украшения не хватало в палате для Карины. Пробудило бы ее от комы... Ой. Так думать нельзя. Но если бы пробудило, значит, можно? Хотя, кажется, Волжская очнулась и без шара.
Потом Ана почувствовала, что ее поднимают мужские руки. Нет, не Бэя. Тот шел рядом, скрипел зубами, но она этого почти не услышала, потому что отключилась. А когда пришла в себя, аромат олеандра и розмарина с легкой примесью морской соли поведал ей, что она на Майорке.
Прода от 02.03.2020, 10:04
* * *
– Ну что, пустим лисоньку в огород, пока твоих коллекционеров искать будем?
– Лисоньку?
– Это выражение из русских сказок, – Гашик направился к двери. – А сами будем за ней подсматривать по камерам видеонаблюдения, чтобы не умыкнула чего, если соблазн станет слишком велик, – Давид хитро подмигнул.
Разговор проходил в кабинете перед Пещерой сокровищ, пока Ана сидела в небольшой прихожей, больше похожей на открытую террасу. Она пришла в себя почти сразу после того, как гостей привезли во владения Гашика из аэропорта.
Бэй поседел за последнюю ночь и кусочек утра с того момента, как Ана упала под колеса машины. Сначала он напридумывал себе, что теперь и она оказалась в коме, и едва с ума не сошел, размахивая над лежащей девушкой руками, без возможности прикоснуться. Потом Тайна открыла глаза, рот и начала нести такую чушь, что то обнять, то стукнуть ее хотелось, но каждое мгновение – прижать к себе крепко-накрепко и прощения просить. Ведь, спасая Карину, Бэй пользовался помощью Аны, совершенно забыв, что это может быть для нее опасным. До сих пор того, о чем говорил Ларс, не происходило. Не было никаких сигналов отторжения. Кобейн приставал к Ане с этим вопросом каждый раз, если она казалась ему уставшей. За короткое время пройдено столько дорог, колесами отмерены тысячи километров – как одно безумное, изнурительное скольжение. Даже у Кобейна, привыкшего к подобному образу жизни, уже болела спина от сидения в машине, и глаза от бесконечного мелькания городов. Но каждый раз Ана отвечала, что просто устала. Бэй верил ей, потому что слова сопровождало удивление в серых глазах. Тайна сама давно приготовилась к неприятным ощущениям, только те не наступали, словно Земля сжалилась над Скользящей и решила не портить ей прощальное путешествие. Вернувшись в Долину, Ана больше никогда не шагнет в пространственные швы. Королевам этого не позволяется. Даже таким, развалившимся на асфальте, словно на пуховой перине, и блаженно при этом улыбающимся.
Пока Бэй терял разум от бессилия, Ана требовала не загораживать ей небо. Кобейн позвонил охране Давида, другой мужчина взял Тайну на руки и отнес сначала в машину, потом в самолет. Потом в Хаммер. Затем положил на мягкий диван в гостиной большого дома Гашика. Бэй мог только смотреть все это время на лицо Тайны. Осунувшееся так, что еще сильнее выделялись глаза и губы.
Случившаяся с Кариной беда раздавила его. Кобейн хотел сотворить чудо, чтобы не выдержавшее боли сознание вернулось из далей комы, чтобы изломанное тело, неподвижно лежавшее на больничной кровати, смогло восстановиться и снова испытать счастье движения. Бэй столько всего успел передумать за эти полтора дня и две ночи! О девочке, чья жизнь была во имя великой цели, о пути к заветной медали, которой так и не появилось на елке, увешанной другими наградами, о боли, которая преследовала Карину, но была не способна остановить ее танец на льду.
Ее танец остановил Кобейн.
Подошел к Карине Волжской в парке в центре Праги и подарил первый брелок. Великолепный Бэй придумал себе великолепную любовь. Он сочинял сказку на двоих, сплетенную из дорог, огней разных городов, рассказов из чужих судеб. Безжалостно и умело он крал по кусочку сердце Карины, не оставляя ей шанса на свободу. Обманывал? Нет. Бэй верил, что все делает правильно. Получалась такая красивая история! И он не смог уйти, когда уже раздирали душу сомнения. Даже на короткие слова «прощай» и «прости» не нашел времени, оставляя тем самым надежду.
Поэтому Кобейн спешил сотворить настоящую сказку. Сыворотка Кардинала - две ампулы, и сотни ласковых слов, которые он наговаривал Карине, чтобы услышала, потянулась, открыла глаза и увидела елочные игрушки собственного Рождества. Чтобы, родившись заново, захотела снова бороться и побеждать.
Нашла свое счастье.
Простила Кобейна.
Он заигрался в Великолепного Бэя и верил в то, что можно придумать свою собственную любовь.
Тогда он еще не знал, как это бывает – ударом, лишающим воздуха в легких, когда сердцебиение зависит от улыбки на женских губах, а желание дотронуться может стать необходимым, как вдох.
Пришлось пройти долгий путь, чтобы принять эти чувства как часть себя и не пытаться вырвать их из сердца и души.
Если бы Татьяна не упала в обморок, Бэй ушел бы из комнаты. Привязка или нет, он не хотел лишиться эмоций, с которыми боролся, как отравленный самолюбием идиот.
Он видел мучительную улыбку кривого счастья на лице Кайта, когда Карина зашла в его дом и смотрела на другого. Упрямую усмешку Гордона, готового бороться за каждую минуту, проведенную рядом с Кики. Разве то, что они чувствовали, не было непреодолимым притяжением осколков рубина, попавших в сердце?
Пусть все останется, как есть. Привязка или нет. Ослабнет она после Аль Ташида или нет. Это будет потом. Замерев у двери в комнату, где ждала Тайна, Бэй испугался, что слишком поздно прозрел, и толстые черви успели добраться до сердца. И не смог расстаться с улыбкой, когда понял, что ничего не изменилось – кроме того, что он перестал сопротивляться. Ана пока рядом. Перелетная птичка. Тайна, которую он никогда не разгадает.
Но, верный своему идиотизму, Бэй старался скрывать собственные чувства. Зачем их показывать? Решения приняты. Тванский гобелен или его живые нити понаплели рисунок, в котором им с Аной не быть вместе. А по глазам и так понятно, что Бэй купается в счастье, пока Тайна рядом. Но когда она проспала всю дорогу до дома Гашика, разглядывая осунувшееся девичье лицо, Кобейн начал сомневаться, что одного взгляда было достаточно.
Он едва не поседел, пока Ана не пришла в себя под гомон птиц в саду и противный вопль драного соседского павлина. Да, того самого, которого захотелось догнать и обнять вместо улыбнувшейся Тайны, потому что ее обнимать было невозможно. Бэй тихо вышел в другую комнату, чтобы девушка могла наслаждаться запахами любимого острова, на котором лето подмешивалось в палитру любого времени года. Терракотовые поля позеленели и взорвались россыпью красных и желтых цветов, но покрылись снегом миндальные деревья.
Встреча Давида и Аны прошла на удивление спокойно. Бэй уже сказал бывшему хозяину, что грандидьерит попал пусть пока не к хозяину, так в место, которому принадлежал (нет, речь не шла о путешествиях между мирами, даже для Гашика этого было бы слишком), рубин Ана вернула, так что между олигархом и воровкой, забравшейся в его Пещеру сокровищ, не осталось претензий, лишь взаимное любопытство. Давид стал первым знакомым Кобейна, которому Ана сразу понравилась, и он не скрывал своей симпатии. Вот такая шутка судьбы-Шляпника.
Даже Зося отнеслась к Тайне настороженно.
Давид вышел на террасу, и оттуда прозвучал его недовольный голос:
– Марк! Где девушка, что здесь сидела? Я же говорил ее никуда не пускать.
Бэй уже выскочил из домика, едва не сбив с ног хозяина имения, и быстро побежал, оглядываясь по сторонам.
Болезнь. Все-таки это была болезнь в тяжелой форме по имени Ана!
Растерянный охранник показывал руками вдоль дорожки.
– Да куда же она с территории денется? Попросила отвести ее в миндальный сад.
Не видел он ничего красивее этого.
Между синим морем безоблачного неба и зеленым морем травы с желтыми пятнами маргариток торчали белые острова. Как совершенно неправильный вьетнамский Халонг Бэй. Ана в светлых джинсах и в легком свитере стояла среди цветущих миндальных деревьев. Ветер играл ее короткими волосами, срывал лепестки с ветвей. Кружил их густой вьюгой и засыпал застывшую от восторга Тайну. Закрыв глаза, она купалась под теплой метелью. И, повернувшись лицом к ветру, ловила губами теплые снежинки – лепестки.
Если бы он не знал ее, и это был первый миг, когда Бэй увидел Ану, все было бы так же. Он принес бы ей свое сердце в ладонях. И посадил сады миндаля в Долине, чтобы она не скучала о снеге. Должно же быть в красном мире похожее дерево?
– Ты влюблен в эту девушку по самую макушку, – прозвучал рядом насмешливый голос Давида.
– Я к ней привязан. Руками, ногами, каждым волоском, как Гулливер в стране Лилипутов.
Давид смерил Кобейна недоверчивым взглядом и пошел, посмеиваясь, прочь.
– Два домика вам приготовили, как ты просил. Рядом! – крикнул он за спину. – Без замков изнутри, чтобы вы мне двери не переломали.
– Я знаю двести знаков. У меня получится... – услышал Бэй торопливый шепот Аны и беззвучно рассмеялся. Все повторялось, замыкалось кругами и переплетениями живого рисунка. Он снова сидел с голой спиной, правда, не на берегу моря, где гулял холодный ветер, а перед темным окном в гостевом домике в имении Гашика. Сзади него была Тайна с иглами для татуировки в руках. Тванская женщина убедила его, что знает, что делает, а сама испуганно шептала и причитала, словно сомневалась в результате. Бэй снова сделал из себя лист ватмана или живой холст и отдался рукам МондриАны.
Или Аны Морт?
– В прошлый раз ты нарисовала на три виселицы, два костра и одно отделение головы от тела. Которое, между прочим, почти состоялось, – он придал своему голосу суровости.
– Прости, прости, прости... – торопливые слова слетали с уст вместе со слезами из глаз. Бэй знал – Ана кусает губы и плачет у него за спиной. Даже незрячих волчьих глаз на затылке было достаточно, чтобы видеть это.
Как же ему хотелось обернуться, заключить ее лицо в ладони, словно драгоценный камень в надежную оправу, и собрать губами каждую жемчужинку-слезинку, а потом накрыть рот Аны своим и выдохнуть – простил… все давно простил...
Ему безразлично, какими канатами он к ней привязан, лишь бы крепче держали.
– Двести знаков, безглазые Тени... – шептала Тайна, пока острая игла танцевала легкий танец на его спине.
Прикосновения, как жала карских пчел из Ущелья, чьим сладко-горьким медом, растворенным в воде, отпаивала его от смерти Звезда, но вкус напоминал о губах Аны. Кобейн выплывал на поверхность из глубин забытья и улыбался, как тванский идиот, потому что слышал голос не Тары, а Тайны, и видел только ее сквозь туман и цветные круги слабости.
– Все…
Шепот это был. Едва-едва различимый. Бэй замер. Замерла за его спиной Ана. Замер, казалось, весь мир, кроме бессовестных цикад, не испытывающих никакого уважения к важности момента. Трещали и трещали за окном, словно уже наступило лето.
Он решился. Развернулся и схватил плечи Тайны.
Держал, чувствуя, как трясутся от волнения руки.
– Получилось, – выдохнула она, уже поймав его глазами-калейдоскопами, скользя и скользя взглядом по его лицу, как будто впервые видела или хотела запомнить навсегда.
Неважно, кто потянулся первым, это было одно движение. Первое отчаянное, голодное прикосновение со стоном от боли, которая наконец отпускала сердце.
Даже не потребность – необходимость.
Жадные губы, сплетающиеся языки, руки, спешившие убрать прочь все мешавшее, лишнее. Скорее! Чтобы чувствовать всем телом.
Это было не узнавание – знание. Рожденное в разлуке из тоски и бережно хранимых воспоминаний.
Дыхание вместе, на двоих один торопливый ритм сердца, замкнутость круга в переплетении тел. Ближе, ближе, еще ближе, чтобы проникала через кожу нежность и лечила исцарапанные сердца. В молчании – без слов и даже без шепота, потому что прокушены до крови губы, чтобы сдерживать стоны наслаждения.
Изо всех сил сжатые глаза, пока слепили погибавшие и рождавшиеся вновь вселенные. Еще! И еще раз. Из круга в круг. Пока не утолен немного голод и притуплена жажда, пока не подлечено сердце и не наполнилась душа янтарным светом.
Только тогда получилось оторваться.
Застыть на сбитых простынях, не разрывая прикосновения телами. И, разделив моменты небывалой близости, оказаться на миры далеко друг от друга.
Нет. Еще не на миры.
Не пущу... Бэй нашел ладонь Аны и спрятал в своей.
– Привязка? – улыбнулась она, глядя в потолок.
– Тванская, – улыбнулся он.
Цикады замолкли, и прокричал где-то далеко первый петух.
– Когда все закончится, ты вернешься на Землю?
– Да... Ты станешь Королевой?
– Нет... сначала принцессой.
До самого рассвета разговаривали только руки, говорили слова нежности, переплетаясь пальцами, трогая запястья, пока не прозвенели нестройным хором два телефона и старинный будильник, возвещая, что пора ехать в аэропорт.
Прода от 03.03.2020, 08:57
Самолет Гашика отвез Ану и Бэя в Барселону, откуда они вылетели в Сантьяго де Чили. Грандидьерит берлинского коллекционера попутешествовав из рук в руки по Европе, закончил свой земной путь в доме Ракшивази, значит, третий Глаз пересек Атлантический океан вместе с Даном Мортимером, который ступил на берега Южной Америки в городе танго, но оставил потомков и умер в столице Чили. Бэй не выдержал соблазна и, планируя встречу с внучкой Мортимера, написал Ричу. Рич тут же ответил, что уже стрелой мчится в Сантьяго со своей любимой Стрелкой.
Ночь на Майорке спустила напряжение, которое росло и лопалось между Кобейном и Аной, они летели в самолете на собственном облаке, не сдерживая улыбок и не скрывая теплых взглядов. Но избегали прикосновений. Ко всем тванским Теням! Запрет Кайры сменился их собственным, не прозвучавшим вслух запретом. Но при этом им было легко и солнечно вместе. Вот такое странное счастье для двух жертв привязки.
В городе казненной социалистической мечты, городе Альенде и Пиночета, заканчивалось лето. На улицах говорили на испанском без особенного акцента, как например в соседней Аргентине, но с таким количеством заимствованных у индейских племен слов, что оказалось трудно понимать смысл случайно услышанных разговоров.
