— Гражданин, уйдите. Комната маленькая, здесь и так тесно. При родах мужчине не место, тем более при таких тяжёлых. Идите на улицу, подождите там.
— Но я… — начал было Себастьен.
— Идите! — жёстко оборвала его Кларис.
— Или хотите, чтобы она умерла прямо у вас на глазах? – она перешла на свистящий шепот и подойдя к Себастьену вплотную, сурово посмотрела ему в лицо. - Тогда оставайтесь.
Она безнадежно махнула рукой.
Себастьен отступил. Взгляд его метнулся к Жанетт. Она открыла глаза и слабо улыбнулась ему — или ему только показалось. Потом судорога снова скрутила её тело, и она закричала, закинув голову назад.
— Уходите, — жестко, почти зло бросила ему повитуха. — Я сделаю всё, что смогу.
Она проводила Себастьена тяжёлым взглядом, пока он выходил, потом покачала головой и снова склонилась над Жанетт.
На улице было уже совсем темно. Леденящий декабрьский ветер гнал в воздухе и по мостовой колкие снежинки. Себастьен прислонился спиной к каменной стене дома, уставился в темноту.
«Выживи, … пожалуйста, выживи…»
Он повторял эти слова снова и снова, сначала про себя, потом шёпотом, потом уже почти вслух. Проходили часы. В окне наверху, на втором этаже иногда мелькал слабый свет свечи, гас, потом загорался снова. Иногда до него доносились приглушённые стоны. Каждый раз, когда они становились громче, переходя в пронзительные крики, Себастьен вскакивал и начинал ходить взад-вперёд перед домом, как зверь в клетке. Он не чувствовал холода. Не чувствовал усталости. В голове крутилось одно и то же: лицо Жанетт, её огромные карие глаза, полный живот, который он так бережно поддерживал, когда она шла по улице.
— Выживи… — шептал он, глядя на окно. — Ради него… ради ребенка… Ради себя самой, Жанетт. Пожалуйста.
Ночь тянулась бесконечно. К утру потеплело, снег превратился в мелкий холодный дождь. Себастьен даже не заметил, как промок до нитки. Он просто стоял под окном, прижав лоб к сырой стене, и продолжал шептать.
Когда первые, чуть розоватые полосы рассвета коснулись крыш, дверь дома наконец открылась.
Повитуха вышла на улицу. Лицо её было серым от усталости, под глазами залегли глубокие тени. Она вытерла руки о фартук, на ткани остались свежие красные пятна.
Себастьен бросился к ней:
— Как она?! Жива? Она жива?!
Кларис посмотрела на него долгим, чуть прищуренным взглядом. Потом медленно кивнула. В этом кивке было и облегчение, и тяжёлая правда.
— Жива, — сказала она. — Родила мальчика. Крепкого такого, кричит во всё горло. А вот мать… сильно ослабла. Кровь пошла большая. Сейчас спит. Теперь ей нужно много отдыхать.
Себастьен закрыл глаза. По щекам скатились две тяжёлые капли — он даже не понял сразу, слёзы это или дождь.
— Можно… можно мне войти? — хрипло спросил он.
Повитуха ещё секунду смотрела на него, потом устало махнула рукой.
Можно. Только тихо. И не буди её. Она еле жива.
Он почти бегом взлетел по лестнице.
В комнате было тепло и пахло кровью, травами и потом. Жанетт лежала бледная, почти прозрачная. Волосы прилипли ко лбу. Рядом в маленькой корзинке тихо посапывал новорождённый — маленький, сморщенный, с тёмным пушком волос.
Жанетт вдруг пошевелилась. Глаза её приоткрылись — мутные, тяжёлые. Она повернула голову, увидела Себастьена и слабо улыбнулась. Медленно протянула руку к корзинке, коснулась щёчки младенца и притянула его ближе. Наклонилась, нежно поцеловала сына в макушку, потом прошептала совсем тихо, почти беззвучно:
— Я назову тебя Жан-Анри…
Веки её сомкнулись. Она провалилась в глубокий, измученный сон.
Себастьен медленно опустился на колени рядом с кроватью. Взял Жанетт за холодную руку и прижался лбом к её пальцам.
Повитуха, стоявшая в дверях, посмотрела на эту картину, тяжело вздохнула и тихо прикрыла дверь, оставив их одних.
Через два дня после родов Жанетт всё ещё почти не вставала.
Она лежала на той же кровати, подложив под спину несколько подушек. Лицо её оставалось бледным, почти восковым. Каждый раз, когда она пыталась сесть, внизу живота возникала тупая, тянущая боль, а между ног снова появлялась тёплая влага — повитуха назвала это «послеродовыми очищениями». Кровь шла уже не так сильно, как в первый день, но всё равно пропитывала тряпки, которые Себастьен менял по нескольку раз в день.
Младенец — маленький Жан-Анри — оказался крупным и требовательным. Он часто плакал, и Жанетт с трудом прижимала его к груди. Грудь болела, соски потрескались, а молока поначалу было мало. Каждый раз, когда сын начинал сосать, она морщилась от боли, но не отталкивала его. Это был его ребёнок. Последняя часть Жана-Анри, которая осталась в этом мире.
Себастьен почти не уходил из комнаты.
Он приносил еду из «Красного петуха» — тёплый говяжий бульон, кашу, кусок хлеба с сыром. Ставил на стол, потом молча менял окровавленные тряпки, выносил их на улицу и стирал в холодной воде. Иногда просто сидел у окна, глядя, как Жанетт спит. Лицо его было серьёзным и сосредоточенным. Он больше не шутил и не называл ее по фамилии – Легуа. Теперь он называл её только – Жанетт, а в его глазах читалась тихая, почти болезненная забота.
На четвёртый день у Жанетт поднялась температура.
Кларис Лекомб, которая приходила каждый день, нахмурилась, потрогала её лоб и покачала головой.
— Горячка у тебя начинается, милая. Это плохо. Если не отобьёшь — может дойти до родильной горячки. А это уже… — она не договорила.
Жанетт лежала с закрытыми глазами. Ей было жарко и холодно одновременно. Тело ломило, а в голове всё время всплывало лицо мужа — Жана-Анри - бледное, с карими глазами, с лёгкой улыбкой на губах…
— Пей, — тихо сказал Себастьен, поднося к её губам кружку с тёплой водой, в которой повитуха развела какие-то травы с резким и горьким запахом. — Пей, пожалуйста.
Она послушно сделала несколько глотков. Питье показалась очень горьким, но Себастьен смотрел на неё так, что отказываться было невозможно.
На пятый день температура спала. Жанетт смогла впервые сесть в постели без посторонней помощи. Руки всё ещё дрожали, но она сама взяла сына на руки и прижала к груди. Жан-Анри сразу успокоился и начал жадно сосать. Жанетт смотрела на него и тихо плакала — от слабости, от облегчения, от того, что он живой и тёплый.
Себастьен сидел на стуле у кровати. Он не отводил от неё глаз.
— Ты очень похудела, — тихо сказал он.
Жанетт слабо улыбнулась.
— Я и до родов была не толстой… А теперь… — она посмотрела на свои тонкие бледные запястья. — Кажется, я стала тенью.
— Ты не тень, — возразил он. — Ты просто… очень устала. Но ты выжила. И твой сын выжил. Это главное.
Она посмотрела на него долгим взглядом. В глазах её появились слёзы.
— Спасибо тебе, Себастьен… За всё. За комнату. За то, что не ушёл. За то, что… — она запнулась. — За то, что не даёшь мне умереть.
Он не ответил. Просто протянул руку и осторожно, очень осторожно погладил её по волосам. Жанетт не отстранилась.
На шестой день она впервые встала и прошла несколько шагов до окна. Ноги дрожали, внизу живота всё ещё тянуло, но она стояла и смотрела на серое парижское небо, держав в руках сына. Жан-Анри спал, приоткрыв маленький ротик.
Себастьен стоял позади и поддерживал её за локоть — на всякий случай.
— Я назвала его Жан-Анри, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — В память о… о его отце.
— Это хорошее имя, — ответил Себастьен — Очень хорошее.
Жанетт медленно повернулась к нему. Лицо её было всё ещё бледным, но в глазах уже появилось что-то похожее на жизнь и надежду.
— Спасибо, что ты здесь, — прошептала она. – Одна бы я совсем пропала.
И Себастьен улыбнулся — первый раз за все эти дни.
— Я никуда не уйду, Жанетт. Пока ты не встанешь на ноги. А потом… потом мы решим.
Через три недели после родов Жанетт уже почти полностью восстановилась и хотела уже даже вернуться в свою комнатку в «Красном петухе» и к работе. Ведь Мадам Кавиньи обещала оставить жилье за ней. Но к удивлению девушки, владелица таверны воспротивилась её скорому переезду.
- И куда же ты собираешься возвращаться… вместе с ним? – Селин Кавиньи нахмурила тонкие рыжеватые брови и кивнула подбородком на сверток с мирно посапывающим младенцем, который Жанетт держала в руках, - в неотапливаемую комнату посреди зимы? Чтобы твой сын простудился и умер?
- Но… - Жанетт опустила глаза, - мадам Кавиньи, я куплю жаровню… или придумаю что-нибудь.
В её голове внезапно заметались отчаянные мысли, что хозяйка таверны хочет просто отказать ей в работе под подвернувшимся удобным предлогом.
- Жить-то тебе пока есть где, Сюзанна? – тон мадам Кавиньи внезапно смягчился, и она мягко, почти по-матерински дотронулась до руки Жанетт.
Девушка кивнула, думая о словах Себастьена. Накануне он как раз сказал ей, что снял ей комнату до конца зимы. Но ходить на работу в таверну и оставлять ребенка одного надолго было для нее совершенно невозможно. Жанетт в отчаянии закусила губу…
- Вы… отказываете мне в работе у вас? – выдохнула она, прямо взглянув в глаза Селин Кавиньи.
Та слегка улыбнулась и покачала головой:
- Напротив, мне нравится твое трудолюбие и усердие, Сюзанна. Я даже согласна подождать тебя до весны. Зимой посетителей у нас не так много. А с середины вантоза приходи… вместе с ним, - она дотронулась до свертка с ребенком, - весной освободится комната Мишель Леру, она выходит замуж и через пару месяцев как раз переезжает к мужу. Комната ее побольше твоей каморки под лестницей, она с окном и большим камином.
- О, мадам Кавиньи! – радостно воскликнула Жанетт, - не знаю, как вас и благодарить!
- Не стоит благодарности, - мадам Кавиньи едва заметно улыбнулась, но в её взгляде светилась искренняя теплота.
Вечером Жанетт рассказала об этом Себастьену, в очередной раз пришедшему ее навестить.
- Все складывается просто чудесно, - добродушно заметил парень, наблюдая, как Жанетт склонилась над небольшой деревянной кроваткой, где спал ребенок. Себастьен сам сделал ее в столярной лавке, где теперь работал.
Жанетт кивнула и, сев напротив него за стол, посмотрела ему в глаза:
- Я и живу сейчас за твой счет, Себастьен. И комнату ты для меня снял до весны, - благодарным, немного неловким жестом она дотронулась до его руки. – Я обязательно постараюсь все вернуть. Когда опять начну работать. Я… -
- Послушай, Жанетт, - Себастьен накрыл ее ладонь своей рукой, - если ты хочешь меня обидеть – продолжай.
- Я не хотела тебя обидеть, - голос девушки дрогнул, - просто я не могу… отблагодарить тебя иначе… может и хотела бы, но… Жан-Анри… он снится мне по ночам. А днем… я часто забываю, что его больше нет. Что больше никогда его не увижу. Я не знаю, сколько мне нужно времени, чтобы эта боль прошла… Может быть, она не пройдет никогда, - по ее бледному лицу потекли слезы.
- Я ведь ничего и не прошу, - ответил Себастьен и, подойдя, слегка обнял Жанетт за плечи. – Я понимаю твою боль, ты не должна оправдываться. А про деньги забудь и не заводи больше про них разговор. Хорошо?
- Хорошо, - прошептала Жанетт.
Тьерсен действительно снился Жанетт часто. Как только она заканчивала кормить или успокаивать ребенка, устало ложилась в постель и закрывала глаза. В этих снах они почти всегда были в их небольшой комнатке, которую снимали на двоих и где были так счастливы. Они любили друг друга. Или разговаривали. Или просто молча сидели рядом, обнявшись. И это было счастье, от которого у Жанетт перехватывало дыхание, и она молила Бога, чтобы оно никогда не заканчивалось. И позже, просыпаясь от плача сына и глядя в небольшое окошко, за которым была еще зимняя ночь или уже брезжил тусклый серый рассвет, Жанетт тихо плакала от навалившейся тоски.
А однажды ей приснился Доминик Грасси. И были они не в тюремной камере, а на берегу моря. За его спиной виднелись острые серые скалы, а солнце освещало его бледное лицо, длинные светлые волосы, слегка развевающиеся от ветра, оставляло яркие блики на поверхности морской глади. Они сидели вдвоем на пустынном песчаном берегу, и Грасси писал что-то длинным, тонким прутом на песке. Жанетт пыталась увидеть, что именно… но отчего-то у нее это никак не получалось.
- Что вы пишете, Доминик? – спросила она.
Он протянул к ней руку, улыбнулся своей улыбкой, солнечной и светлой, хотел что-то сказать и… в этот самый миг Жанетт проснулась.
А утром она достала его незавершенную книгу «Между адом и раем» и стала её перечитывать. Ответ на вопрос был где-то там, между страниц. И она искала его, внимательно читая отдельные главы и эпизоды. И ощущая, как эта история открывается для нее заново, пульсирует в ее сердце, бежит по венам… ужасает, и в то же время дает силы жить именно сейчас, когда ей это так необходимо.
Вечером, как обычно, зайдя к Жанетт после работы, Себастьен увидел лежавшую на столе довольно объемную рукопись в коричневом потрескавшемся переплете, с немного пожелтевшими страницами.
— Это ведь та самая рукопись? – спросил он, - которую мы тогда нашли на кладбище Шаронн?
Жанетт кивнула в ответ:
- Да. Это незаконченная книга Доминика Грасси. Он приснился мне вчера. И знаешь, Себастьен, он был, как светлый ангел. Он что-то писал на песке, но я не разглядела. А когда спросила, и он стал отвечать, я проснулась.
- Интересно, - проговорил Себастьен, присаживаясь за стол и глядя в лицо Жанетт, освещаемое огнем свечи.
Заплакал маленький Жан-Анри, и она встала, наклонилась над кроваткой, взяла сына на руки и, укачивая, вернулась с ним к столу, села на табурет.
- Там, в тюрьме Доминик предсказал мне, что я выйду на свободу и у меня родится сын, - тихо сказала Жанетт. – Всё так и произошло.
Она нежно поцеловала ребенка, плач которого стал затихать.
- Теперь я думаю, что он хотел сказать мне в этом сне, - продолжила она.
- Возможно, он хочет, чтобы его книгу завершили, - предположил Себастьен, раскрыв последнюю страницу, где острым размашистым почерком Доминика Грасси был написан последний абзац:
«А через несколько дней отчаянных поисков он узнал, что Жени Лефевр, девушка, которую он любил больше собственной жизни, арестована по какому-то нелепому обвинению и брошена в тюрьму»
- Да… - Жанетт кивнула, укачивая сына, - я тоже так подумала. – И даже, наверное, знаю, кто мог бы это сделать.
Ранняя весна 1795 года, или, как теперь говорили, конец вантоза — начало жерминаля третьего года Республики, принесла в Париж не только робкое тепло и первые набухшие почки на деревьях, но и странное, почти болезненное ощущение, что жизнь, наконец, решилась продолжаться. Для стоявшей на площади Революции гильотины, работы стало значительно меньше. Красные колпаки и трехцветные флаги реже мелькали на улицах, а в воздухе уже не так остро пахло страхом.
Люди выходили на улицы чаще, чем в морозные месяцы; женщины снимали тяжёлые шали, мужчины — старые камзолы, и даже на лице у продавцов на рынке и в лавках иногда мелькала тень улыбки. Большой террор отступил, но память о нём ещё сидела в каждом доме, как старый шрам.
На улице Гравийе, в доме номер 17, в небольшой квартире на втором этаже, Мадлен стояла у окна с сыном на руках. Реми — крепкий мальчик с густыми тёмными волосами, завернутый в теплое одеяльце, мирно посапывал, прижавшись щекой к материнской груди.
— Но я… — начал было Себастьен.
— Идите! — жёстко оборвала его Кларис.
— Или хотите, чтобы она умерла прямо у вас на глазах? – она перешла на свистящий шепот и подойдя к Себастьену вплотную, сурово посмотрела ему в лицо. - Тогда оставайтесь.
Она безнадежно махнула рукой.
Себастьен отступил. Взгляд его метнулся к Жанетт. Она открыла глаза и слабо улыбнулась ему — или ему только показалось. Потом судорога снова скрутила её тело, и она закричала, закинув голову назад.
— Уходите, — жестко, почти зло бросила ему повитуха. — Я сделаю всё, что смогу.
Она проводила Себастьена тяжёлым взглядом, пока он выходил, потом покачала головой и снова склонилась над Жанетт.
На улице было уже совсем темно. Леденящий декабрьский ветер гнал в воздухе и по мостовой колкие снежинки. Себастьен прислонился спиной к каменной стене дома, уставился в темноту.
«Выживи, … пожалуйста, выживи…»
Он повторял эти слова снова и снова, сначала про себя, потом шёпотом, потом уже почти вслух. Проходили часы. В окне наверху, на втором этаже иногда мелькал слабый свет свечи, гас, потом загорался снова. Иногда до него доносились приглушённые стоны. Каждый раз, когда они становились громче, переходя в пронзительные крики, Себастьен вскакивал и начинал ходить взад-вперёд перед домом, как зверь в клетке. Он не чувствовал холода. Не чувствовал усталости. В голове крутилось одно и то же: лицо Жанетт, её огромные карие глаза, полный живот, который он так бережно поддерживал, когда она шла по улице.
— Выживи… — шептал он, глядя на окно. — Ради него… ради ребенка… Ради себя самой, Жанетт. Пожалуйста.
Ночь тянулась бесконечно. К утру потеплело, снег превратился в мелкий холодный дождь. Себастьен даже не заметил, как промок до нитки. Он просто стоял под окном, прижав лоб к сырой стене, и продолжал шептать.
Когда первые, чуть розоватые полосы рассвета коснулись крыш, дверь дома наконец открылась.
Повитуха вышла на улицу. Лицо её было серым от усталости, под глазами залегли глубокие тени. Она вытерла руки о фартук, на ткани остались свежие красные пятна.
Себастьен бросился к ней:
— Как она?! Жива? Она жива?!
Кларис посмотрела на него долгим, чуть прищуренным взглядом. Потом медленно кивнула. В этом кивке было и облегчение, и тяжёлая правда.
— Жива, — сказала она. — Родила мальчика. Крепкого такого, кричит во всё горло. А вот мать… сильно ослабла. Кровь пошла большая. Сейчас спит. Теперь ей нужно много отдыхать.
Себастьен закрыл глаза. По щекам скатились две тяжёлые капли — он даже не понял сразу, слёзы это или дождь.
— Можно… можно мне войти? — хрипло спросил он.
Повитуха ещё секунду смотрела на него, потом устало махнула рукой.
Можно. Только тихо. И не буди её. Она еле жива.
Он почти бегом взлетел по лестнице.
В комнате было тепло и пахло кровью, травами и потом. Жанетт лежала бледная, почти прозрачная. Волосы прилипли ко лбу. Рядом в маленькой корзинке тихо посапывал новорождённый — маленький, сморщенный, с тёмным пушком волос.
Жанетт вдруг пошевелилась. Глаза её приоткрылись — мутные, тяжёлые. Она повернула голову, увидела Себастьена и слабо улыбнулась. Медленно протянула руку к корзинке, коснулась щёчки младенца и притянула его ближе. Наклонилась, нежно поцеловала сына в макушку, потом прошептала совсем тихо, почти беззвучно:
— Я назову тебя Жан-Анри…
Веки её сомкнулись. Она провалилась в глубокий, измученный сон.
Себастьен медленно опустился на колени рядом с кроватью. Взял Жанетт за холодную руку и прижался лбом к её пальцам.
Повитуха, стоявшая в дверях, посмотрела на эту картину, тяжело вздохнула и тихо прикрыла дверь, оставив их одних.
Через два дня после родов Жанетт всё ещё почти не вставала.
Она лежала на той же кровати, подложив под спину несколько подушек. Лицо её оставалось бледным, почти восковым. Каждый раз, когда она пыталась сесть, внизу живота возникала тупая, тянущая боль, а между ног снова появлялась тёплая влага — повитуха назвала это «послеродовыми очищениями». Кровь шла уже не так сильно, как в первый день, но всё равно пропитывала тряпки, которые Себастьен менял по нескольку раз в день.
Младенец — маленький Жан-Анри — оказался крупным и требовательным. Он часто плакал, и Жанетт с трудом прижимала его к груди. Грудь болела, соски потрескались, а молока поначалу было мало. Каждый раз, когда сын начинал сосать, она морщилась от боли, но не отталкивала его. Это был его ребёнок. Последняя часть Жана-Анри, которая осталась в этом мире.
Себастьен почти не уходил из комнаты.
Он приносил еду из «Красного петуха» — тёплый говяжий бульон, кашу, кусок хлеба с сыром. Ставил на стол, потом молча менял окровавленные тряпки, выносил их на улицу и стирал в холодной воде. Иногда просто сидел у окна, глядя, как Жанетт спит. Лицо его было серьёзным и сосредоточенным. Он больше не шутил и не называл ее по фамилии – Легуа. Теперь он называл её только – Жанетт, а в его глазах читалась тихая, почти болезненная забота.
На четвёртый день у Жанетт поднялась температура.
Кларис Лекомб, которая приходила каждый день, нахмурилась, потрогала её лоб и покачала головой.
— Горячка у тебя начинается, милая. Это плохо. Если не отобьёшь — может дойти до родильной горячки. А это уже… — она не договорила.
Жанетт лежала с закрытыми глазами. Ей было жарко и холодно одновременно. Тело ломило, а в голове всё время всплывало лицо мужа — Жана-Анри - бледное, с карими глазами, с лёгкой улыбкой на губах…
— Пей, — тихо сказал Себастьен, поднося к её губам кружку с тёплой водой, в которой повитуха развела какие-то травы с резким и горьким запахом. — Пей, пожалуйста.
Она послушно сделала несколько глотков. Питье показалась очень горьким, но Себастьен смотрел на неё так, что отказываться было невозможно.
На пятый день температура спала. Жанетт смогла впервые сесть в постели без посторонней помощи. Руки всё ещё дрожали, но она сама взяла сына на руки и прижала к груди. Жан-Анри сразу успокоился и начал жадно сосать. Жанетт смотрела на него и тихо плакала — от слабости, от облегчения, от того, что он живой и тёплый.
Себастьен сидел на стуле у кровати. Он не отводил от неё глаз.
— Ты очень похудела, — тихо сказал он.
Жанетт слабо улыбнулась.
— Я и до родов была не толстой… А теперь… — она посмотрела на свои тонкие бледные запястья. — Кажется, я стала тенью.
— Ты не тень, — возразил он. — Ты просто… очень устала. Но ты выжила. И твой сын выжил. Это главное.
Она посмотрела на него долгим взглядом. В глазах её появились слёзы.
— Спасибо тебе, Себастьен… За всё. За комнату. За то, что не ушёл. За то, что… — она запнулась. — За то, что не даёшь мне умереть.
Он не ответил. Просто протянул руку и осторожно, очень осторожно погладил её по волосам. Жанетт не отстранилась.
На шестой день она впервые встала и прошла несколько шагов до окна. Ноги дрожали, внизу живота всё ещё тянуло, но она стояла и смотрела на серое парижское небо, держав в руках сына. Жан-Анри спал, приоткрыв маленький ротик.
Себастьен стоял позади и поддерживал её за локоть — на всякий случай.
— Я назвала его Жан-Анри, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — В память о… о его отце.
— Это хорошее имя, — ответил Себастьен — Очень хорошее.
Жанетт медленно повернулась к нему. Лицо её было всё ещё бледным, но в глазах уже появилось что-то похожее на жизнь и надежду.
— Спасибо, что ты здесь, — прошептала она. – Одна бы я совсем пропала.
И Себастьен улыбнулся — первый раз за все эти дни.
— Я никуда не уйду, Жанетт. Пока ты не встанешь на ноги. А потом… потом мы решим.
Прода от 05.06.2026, 04:36
Глава 47
Через три недели после родов Жанетт уже почти полностью восстановилась и хотела уже даже вернуться в свою комнатку в «Красном петухе» и к работе. Ведь Мадам Кавиньи обещала оставить жилье за ней. Но к удивлению девушки, владелица таверны воспротивилась её скорому переезду.
- И куда же ты собираешься возвращаться… вместе с ним? – Селин Кавиньи нахмурила тонкие рыжеватые брови и кивнула подбородком на сверток с мирно посапывающим младенцем, который Жанетт держала в руках, - в неотапливаемую комнату посреди зимы? Чтобы твой сын простудился и умер?
- Но… - Жанетт опустила глаза, - мадам Кавиньи, я куплю жаровню… или придумаю что-нибудь.
В её голове внезапно заметались отчаянные мысли, что хозяйка таверны хочет просто отказать ей в работе под подвернувшимся удобным предлогом.
- Жить-то тебе пока есть где, Сюзанна? – тон мадам Кавиньи внезапно смягчился, и она мягко, почти по-матерински дотронулась до руки Жанетт.
Девушка кивнула, думая о словах Себастьена. Накануне он как раз сказал ей, что снял ей комнату до конца зимы. Но ходить на работу в таверну и оставлять ребенка одного надолго было для нее совершенно невозможно. Жанетт в отчаянии закусила губу…
- Вы… отказываете мне в работе у вас? – выдохнула она, прямо взглянув в глаза Селин Кавиньи.
Та слегка улыбнулась и покачала головой:
- Напротив, мне нравится твое трудолюбие и усердие, Сюзанна. Я даже согласна подождать тебя до весны. Зимой посетителей у нас не так много. А с середины вантоза приходи… вместе с ним, - она дотронулась до свертка с ребенком, - весной освободится комната Мишель Леру, она выходит замуж и через пару месяцев как раз переезжает к мужу. Комната ее побольше твоей каморки под лестницей, она с окном и большим камином.
- О, мадам Кавиньи! – радостно воскликнула Жанетт, - не знаю, как вас и благодарить!
- Не стоит благодарности, - мадам Кавиньи едва заметно улыбнулась, но в её взгляде светилась искренняя теплота.
Вечером Жанетт рассказала об этом Себастьену, в очередной раз пришедшему ее навестить.
- Все складывается просто чудесно, - добродушно заметил парень, наблюдая, как Жанетт склонилась над небольшой деревянной кроваткой, где спал ребенок. Себастьен сам сделал ее в столярной лавке, где теперь работал.
Жанетт кивнула и, сев напротив него за стол, посмотрела ему в глаза:
- Я и живу сейчас за твой счет, Себастьен. И комнату ты для меня снял до весны, - благодарным, немного неловким жестом она дотронулась до его руки. – Я обязательно постараюсь все вернуть. Когда опять начну работать. Я… -
- Послушай, Жанетт, - Себастьен накрыл ее ладонь своей рукой, - если ты хочешь меня обидеть – продолжай.
- Я не хотела тебя обидеть, - голос девушки дрогнул, - просто я не могу… отблагодарить тебя иначе… может и хотела бы, но… Жан-Анри… он снится мне по ночам. А днем… я часто забываю, что его больше нет. Что больше никогда его не увижу. Я не знаю, сколько мне нужно времени, чтобы эта боль прошла… Может быть, она не пройдет никогда, - по ее бледному лицу потекли слезы.
- Я ведь ничего и не прошу, - ответил Себастьен и, подойдя, слегка обнял Жанетт за плечи. – Я понимаю твою боль, ты не должна оправдываться. А про деньги забудь и не заводи больше про них разговор. Хорошо?
- Хорошо, - прошептала Жанетт.
Тьерсен действительно снился Жанетт часто. Как только она заканчивала кормить или успокаивать ребенка, устало ложилась в постель и закрывала глаза. В этих снах они почти всегда были в их небольшой комнатке, которую снимали на двоих и где были так счастливы. Они любили друг друга. Или разговаривали. Или просто молча сидели рядом, обнявшись. И это было счастье, от которого у Жанетт перехватывало дыхание, и она молила Бога, чтобы оно никогда не заканчивалось. И позже, просыпаясь от плача сына и глядя в небольшое окошко, за которым была еще зимняя ночь или уже брезжил тусклый серый рассвет, Жанетт тихо плакала от навалившейся тоски.
А однажды ей приснился Доминик Грасси. И были они не в тюремной камере, а на берегу моря. За его спиной виднелись острые серые скалы, а солнце освещало его бледное лицо, длинные светлые волосы, слегка развевающиеся от ветра, оставляло яркие блики на поверхности морской глади. Они сидели вдвоем на пустынном песчаном берегу, и Грасси писал что-то длинным, тонким прутом на песке. Жанетт пыталась увидеть, что именно… но отчего-то у нее это никак не получалось.
- Что вы пишете, Доминик? – спросила она.
Он протянул к ней руку, улыбнулся своей улыбкой, солнечной и светлой, хотел что-то сказать и… в этот самый миг Жанетт проснулась.
А утром она достала его незавершенную книгу «Между адом и раем» и стала её перечитывать. Ответ на вопрос был где-то там, между страниц. И она искала его, внимательно читая отдельные главы и эпизоды. И ощущая, как эта история открывается для нее заново, пульсирует в ее сердце, бежит по венам… ужасает, и в то же время дает силы жить именно сейчас, когда ей это так необходимо.
Вечером, как обычно, зайдя к Жанетт после работы, Себастьен увидел лежавшую на столе довольно объемную рукопись в коричневом потрескавшемся переплете, с немного пожелтевшими страницами.
— Это ведь та самая рукопись? – спросил он, - которую мы тогда нашли на кладбище Шаронн?
Жанетт кивнула в ответ:
- Да. Это незаконченная книга Доминика Грасси. Он приснился мне вчера. И знаешь, Себастьен, он был, как светлый ангел. Он что-то писал на песке, но я не разглядела. А когда спросила, и он стал отвечать, я проснулась.
- Интересно, - проговорил Себастьен, присаживаясь за стол и глядя в лицо Жанетт, освещаемое огнем свечи.
Заплакал маленький Жан-Анри, и она встала, наклонилась над кроваткой, взяла сына на руки и, укачивая, вернулась с ним к столу, села на табурет.
- Там, в тюрьме Доминик предсказал мне, что я выйду на свободу и у меня родится сын, - тихо сказала Жанетт. – Всё так и произошло.
Она нежно поцеловала ребенка, плач которого стал затихать.
- Теперь я думаю, что он хотел сказать мне в этом сне, - продолжила она.
- Возможно, он хочет, чтобы его книгу завершили, - предположил Себастьен, раскрыв последнюю страницу, где острым размашистым почерком Доминика Грасси был написан последний абзац:
«А через несколько дней отчаянных поисков он узнал, что Жени Лефевр, девушка, которую он любил больше собственной жизни, арестована по какому-то нелепому обвинению и брошена в тюрьму»
- Да… - Жанетт кивнула, укачивая сына, - я тоже так подумала. – И даже, наверное, знаю, кто мог бы это сделать.
Прода от 06.06.2026, 07:41
Ранняя весна 1795 года, или, как теперь говорили, конец вантоза — начало жерминаля третьего года Республики, принесла в Париж не только робкое тепло и первые набухшие почки на деревьях, но и странное, почти болезненное ощущение, что жизнь, наконец, решилась продолжаться. Для стоявшей на площади Революции гильотины, работы стало значительно меньше. Красные колпаки и трехцветные флаги реже мелькали на улицах, а в воздухе уже не так остро пахло страхом.
Люди выходили на улицы чаще, чем в морозные месяцы; женщины снимали тяжёлые шали, мужчины — старые камзолы, и даже на лице у продавцов на рынке и в лавках иногда мелькала тень улыбки. Большой террор отступил, но память о нём ещё сидела в каждом доме, как старый шрам.
На улице Гравийе, в доме номер 17, в небольшой квартире на втором этаже, Мадлен стояла у окна с сыном на руках. Реми — крепкий мальчик с густыми тёмными волосами, завернутый в теплое одеяльце, мирно посапывал, прижавшись щекой к материнской груди.
