И смолк, думая, что дальше рассказывать о произошедшем с ним совсем не обязательно. И всё-таки решился.
- Наверное, ты должна знать, Мадлен, - начал он, осторожно подбирая слова. – Я не хочу, чтобы ты нервничала. Но ты должна знать, что теперь я какое-то время, возможно и довольно долго, буду вынужден жить под чужим именем.
- Но разве ты не попал под амнистию Термидора? – Мадлен нервно накрутила на палец локон волос, как делала всегда, когда волновалась.
- Да, - Рейналь кивнул, - меня освободил Термидор, просто… получилось так, что вместо меня казнили другого человека. А я оставался в камере под его именем. Я не хотел этого… но моя болезнь там, совсем некстати… подмена документов против моей воли… и… теперь уже ничего не изменишь.
- Я ничего не понимаю, Пьер, - медленно проговорила Мадлен, - но ты же знаешь, что я люблю тебя. И я так рада, что ты вернулся. Если нужно называть тебя при всех другим именем, - что ж, я согласна. Поверь, Пьер, это не так сложно, после всего, что нам довелось пережить.
— Вот его документы, - каким-то охрипшим голосом ответил ей на это Рейналь, - взгляни-ка на них.
Он вытащил из кармана сложенный вчетверо бумажный листок и протянул жене.
Тонкие пальцы Мадлен быстро развернули удостоверение личности. Чтобы лучше видеть написанное, она подалась вперед, к пламени камина. Отблески огня осветили имя и фамилию, прочитав которые она вздрогнула, и выронила листок.
- Андре Серван… - прошептала она, - неужели… неужели это он, да? Он… Тьерсен? Он был вместе с тобой в тюрьме?
Пьер угрюмо кивнул. Нагнувшись, он поднял листок и засунул его обратно в карман.
Мадлен лежала, прислушиваясь к равномерному дыханию уснувшего Пьера. К ней самой сон никак не шёл. Она повернула голову и посмотрела в лицо мужа, слабо освещенное бликами догорающего в камине огня, и слегка улыбнулась, в то же время чувствуя, как на глазах выступили слёзы. Она ждала, так ждала его возвращения… с того самого мига, как Виктор Карбон сказал, что Пьер жив. Но она никак не думала, что он вернётся таким. Мадлен казалось это невероятным и удивительным. И сейчас, лежа в постели, она всё время вспоминала слова Пьера, которые он твёрдо и в то же время, будто немного смущаясь, повторил ей, держа на ладони небольшой серебряный крестик: «Да, Мадлен, теперь я верю в Бога».
«Порой вера приходит к нам не путём благости, а тернистой дорогой страданий», — всплыли в памяти слова старого священника из той маленькой церкви, куда она когда-то ходила с матушкой. Тогда, десятилетней девочкой, она едва ли поняла их. Теперь же они звучали в душе как непреложная, выстраданная истина.
Камин почти совсем угас, и ощущая, как в комнате становится прохладно, молодая женщина с трудом приподнялась с постели. Встала, поправляя подол длинной ночной сорочки и, подойдя к камину, бросила в огонь несколько поленьев. Нагибаться из-за большого живота было уже очень тяжело, поэтому дрова Мадлен клала теперь повыше, на стоящую рядом старенькую этажерку. Пламя весело вспыхнуло, получив пищу и стало быстро разгораться, нетерпеливо поедая небольшие сухие дощечки. Мадлен стояла у камина, глядя в огонь. Неожиданно, она почувствовала сильный толчок в животе и провела по нему ладонью.
- Малыш Реми, - прошептала она, - совсем скоро мы с Пьером тебя увидим.
Невольно она сравнила свои ощущения от первой беременности и сейчас. Сколько тогда было страха перед будущим, отчаяния и одиночества. Совсем иное она чувствовала теперь. Душу заполняло теплое и нежное ощущение любви к еще нерожденному существу, которое она носила под сердцем. Совсем иначе было тогда с Луизой…
«И всё-таки, - подумала Мадлен, - какое счастье, что тогда я забрала Луизу из монастыря. Не представляю, как жила бы сейчас без моей девочки»
Взяв с кресла тонкую шерстяную шаль, она накинула её на плечи и осторожно вышла из комнаты. Пройдя по коридору, Мадлен остановилась перед дверью дочки и слегка приоткрыла её. Девочка спала на спине, закинув правую руку за голову. Волнистые каштановые волосы разметались по подушке, одеяло было почти сброшено на пол. Дочка часто спала так, и Мадлен всегда беспокоилась, что она простудится. Осторожно, стараясь не разбудить Луизу, Мадлен аккуратно накрыла ее одеялом. Ей опять вспомнился рассказ Пьера о самопожертвовании Тьерсена в тюрьме. Второе, не менее сильное потрясение, пережитое ею в этот вечер и которое до сих пор казалось ей чем-то нереальным. И Мадлен сама удивилась себе, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. И нет, там не было злорадства или хоть какой-то радости от гибели бывшего маркиза… вместо этого молодая женщина чувствовала какую-то щемящую пустоту. Тьерсен давно уже не был для неё тем, кого она панически боялась, как боялась его та наивная четырнадцатилетняя девчонка, которая, словно загипнотизированная шла выполнять его приказ – взять со стола ключ, закрыть дверь кабинета изнутри и вернуться обратно. Сколько раз потом ей снилось это, и ключ во сне жег ладонь, как раскаленный, когда она, держа его, как на Голгофу совершала этот обратный путь. И каждый раз, подходя к столу, где сидел и смотрел на неё с циничной улыбкой Тьерсен, Мадлен просыпалась с неистово бьющимся сердцем. А несколько раз ей снилось, что она всё же посмела ослушаться господина – не стала закрывать дверь кабинета и покорно возвращаться обратно, а, напротив, открыв её и, швырнув ключ на пол, выбегала в полутьму коридора. И бежала, бежала… всё дальше и дальше от этой страшной комнаты. А потом, просыпаясь с неистово бьющимся сердцем, Мадлен всегда спрашивала себя – отчего же она не поступила так?
Но теперь всё это осталось в прошлом, словно за пеленой тумана, скрадывающего очертания предметов и воспоминаний, притупляющего и растворяющего боль прошлого. Теперь оно не имело над ней власти. И не представляло больше никакого значения. Значение имело лишь настоящее – её дочь Луиза, без которой сейчас она не мыслила своей жизни. И её муж, Пьер Рейналь, который вернулся к ней, «воскреснув» из мёртвых.
- Спасибо тебе, Тьерсен… - тихо прошептала молодая женщина, - спасибо… за него.
И глядя на спящую девочку, лицо которой освещалось слабым лунным светом, Мадлен невольно вспомнила умоляющий взгляд Жана-Анри, когда там, в таверне «Республика» он передал ей сверток с вещами его матери и просил передать их Луизе. Сейчас она окончательно укрепилась в мысли, что обязательно сделает это.
- Через десять лет, - тихо прошептала она, - когда тебе исполнится семнадцать, Луиза, я отдам тебе эти вещи и… расскажу, кто был твой отец.
Она улыбнулась сквозь слёзы, тихо закрыла дверь и вернулась в спальню.
Пьер спал всё так же спокойно. Мадлен легла рядом, осторожно положила ладонь ему на грудь, чувствуя ровные удары сердца, и наконец закрыла глаза.
Месяц Фример третьего года Республики, или месяц заморозков полностью оправдывал свое название. Заморозки в этом году действительно были ранние – они наступили уже с конца октября. На серых камнях парижской мостовой каждое утро блестели колкие льдинки, а на черепицах крыш лежала белая изморозь. Выходя на улицу, Жанетт всегда мерзла и сильнее куталась в длинный шерстяной платок. А последние пару дней она и вовсе не выходила из «Красного петуха». Мадам Кавиньи, видя её состояние, давала ей меньше поручений, а вечерами разрешала уходить к себе в комнатку даже на час раньше.
- Иди, к себе и отдохни, Сюзанна, - вполне доброжелательно сказала она как-то девушке, - тебе рожать совсем скоро, а выглядишь ты, милая моя, совсем уставшей. И поешь нормально. А то, поди, и ребёнка-то не родишь, сил не хватит.
Жанетт с благодарностью кивнула ей и, зайдя к себе и затворив дверь, подошла к висевшему на стене небольшому овальному зеркалу в медной оправе. Мадам Кавиньи была права – на Жанетт смотрело бледное исхудавшее лицо с заострившимися чертами, на котором выделялись большие карие глаза, казавшиеся теперь еще больше, почти огромными. Грусть во взгляде не удивила Жанетт. Печаль стала теперь её постоянной спутницей, с того самого дня, как она узнала о смерти Тьерсена. Приближающиеся роды страшили её и усиливали печаль ещё больше. С другой стороны, она благодарила Бога, что оставил ей память о муже, её будущего сына. То, что это будет сын, она была убеждена и уже заранее знала, какое даст ему имя.
Через несколько дней, в первых числах Фримера, в «Красный петух» к Жанетт заглянул Себастьен Рокуар. Последний месяц парень навещал её достаточно часто – два, а то и три раза в неделю и благодаря его визитам и доброму отношению, Жанетт чувствовала, что нужна хоть кому-то еще в этом мире. В этот вечер Себастьен посмотрел на неё как-то особо загадочно, а затем, по обыкновению дружески поцеловав в щеку, сказал, что снял для неё небольшую, но очень уютную, а главное – теплую комнату с камином на соседней улице.
- Совсем недалеко отсюда, - добавил он, - так тебе будет удобнее, если потом захочешь продолжить работать здесь.
- Что ты, Себастьен! – воскликнула Жанетт, ухватившись за его рукав, - зачем? Я уже договорилась с мадам Кавиньи, она согласна, чтобы я родила здесь. А потом…
- Здесь? – перебил её парень, обводя насмешливым взглядом крошечную холодную комнатку, - да ты с ума сошла, Легуа. О чём ты только думаешь… здесь же холодно, как на улице, скоро льдом все покроется.
- Ничего, Себастьен, я уже привыкла, - Жанетт повела плечами, посильнее запахнув на груди шерстяную шаль.
- А насчет мадам Кавиньи… - Себастьен нахмурил брови и взглянул на Жанетт, будто о чём-то размышляя, - подожди ка здесь, сейчас я вернусь.
Не успела девушка опомниться, как он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Жанетт перевела дыхание и, подойдя к кровати, с трудом села на неё, придерживая живот.
Себастьен вернулся минут через пять с победоносной улыбкой и, подойдя к Жанетт, чмокнул её в щеку.
- Всё получилось, - довольным тоном произнес он, - собирай вещи и пойдем.
- Куда? – пролепетала Жанетт.
- На новую квартиру, - он нежно провел ладонью по ее щеке, и девушка не отстранилась, - я обо всём договорился с твоей хозяйкой, она отпускает тебя уже сейчас.
- Но как же это, Себастьен?
- Я приплатил ей за те несколько дней, что остаются до… - Себастьен смолк и внимательно посмотрел в глаза девушке, - ни о чем не беспокойся, прошу.
- Откуда у тебя столько денег? – тихо спросила Жанетт Она с трудом встала, опираясь на его руку.
- Я устроился на новую работу, - улыбнувшись ответил парень, - и довольно неплохую. Расскажу тебе обо всём попозже. А пока собирай вещи и пойдем.
Себастьен оказался прав, комната была хоть и не большой, но довольно уютной, а самое главное - с камином. Когда они пришли, парень сразу разжег огонь, пока Жанетт раскладывала свои нехитрые пожитки, которых было совсем немного. Кроме довольно широкой кровати в комнате стоял стол, два табурета и крепко сбитый комод из темного дерева. Над комодом на стене висело овальное зеркало, а рядом – большой черно-белый лист – статная женская фигура во Фригийском колпаке гордо сидела на мраморном троне, попирая ногами обломки, держа в руках большую книгу, украшенную цветами и колосьями. Рядом с ней стоял крылатый дух а виде красивого юноши, который что-то внимательно записывал на листе бумаги. Это был республиканский календарь, месяцы которого в виде таблицы располагались внизу под этой аллегорической картиной. Жанетт подошла поближе и прочитала длинную надпись в самом низу календаря:
«На возвышении восседает Философия на мраморном троне, украшенном изображениями плодоносной Природы, с диадемой — колпаком Свободы. Она попирает ногами готические памятники ошибки и суеверия, на которых была основана невежественная и смешная система деления времени, и черпает из великой книги Природы принципы и названия нового Календаря, которые рядом с ней внимательный Гений под её голосом записывает. По сторонам — её атрибуты: Книга Морали, Линейка и Уровень — эмблема Равенства».
Подошедший сзади Себастьен слегка обнял её за плечи, также читая надпись.
- Философия и свобода, - он слегка усмехнулся, - картинка-то красивая, а… на самом деле всё получилось совсем иначе. Уж тюрьме-то я на эту «свободу» с лихвой насмотрелся, когда работал охранником.
- А где ты работаешь сейчас, Себастьен? – Жанетт повернулась и посмотрела в его серые глаза.
- Помогаю в столярной лавке, - он улыбнулся, - мне нравится работа с деревом. Мы делаем мебель, а еще иногда всякие небольшие красивые штуки типа шкатулок, гребней. Сейчас, после Термидора спрос на это возрос, люди оживают.
— Это здорово, Себастьен, - Жанетт улыбнулась в ответ. - После родов я вернусь на работу… надеюсь, скоро… и верну тебе деньги за комнату. А то я чувствую себя виноватой.
- Не говори глупости, Легуа, - парень нахмурился, - за комнату я заплатил на два месяца вперед, возвращать ничего не надо. И поверь…- он взял её руку в свою, - зарабатываю я сейчас хорошо, иначе не сделал бы этого. Считай, что это просто мой подарок, не чувствуй себя ничем обязанной.
Ровно через неделю, вечером 6 декабря 1794 года или 6-го фримера III года республики, Себастьен зашел навестить Жанетт. Уже стемнело, за окном шел мелкий снег, но в небольшой комнатке было тепло и уютно. Жанетт выглядела бледной и уставшей, укутавшись в длинную шерстяную шаль, она сидела на кровати и задумчиво смотрела в огонь, наматывая на палец локон темных волос.
- Ты сегодня ела что-нибудь, Жанетт? - нарочито строго спросил парень, выкладывая на стол небольшой сверток из газетного листа, - смотри-ка, мне удалось достать немного ветчины и ржаных лепешек. Ты должна есть за двоих.
- Спасибо, Себастьен, - Жанетт кивнула и тяжело поднялась с кровати. Её лицо вдруг исказилось, и она громко вскрикнула.
- Что с тобой? – взволнованно спросил Себастьен.
- Всё… всё хорошо, - выдохнула Жанетт, стараясь говорить спокойно.
Но сделав несколько шагов к столу, она буквально рухнула на табурет, схватившись правой рукой за живот и застонав от боли.
- Кажется, у меня началось, Себастьен, - выдохнула она… там, на каминной полке под глиняной вазочкой записка с адресом повитухи… её дала мне мадам Кавиньи. Пожалуйста… - она смолкла, закусив губы от боли.
- Всё понятно, Жанетт, - парень взволнованно развернул сложенную треугольником бумажку и читая написанные там фамилию, имя и адрес, — это через две улицы, не так далеко отсюда. Я мигом её приведу.
Жанетт лежала на кровати, подложив под спину скатанную в валик старую шаль. Лицо побледнело до синевы, на лбу выступили крупные капли пота, а темные пряди волос прилипли к вискам и шее. Схватки шли одна за другой, почти без перерыва, и каждый раз ей казалось, что внутри всё разрывается на части.
Кларис Лекомб, повитуха — пожилая женщина с тяжёлым взглядом и жёсткими седыми космами, выбившимися из-под скромного ситцевого чепца, вытерла вспотевший лоб Жанетт грубым полотенцем и тяжело вздохнула:
— Силы на исходе, девочка… Ты очень слаба после горя. А плод крупный, а ты сама худенькая, как тростинка. Кровь может пойти сильно. Это опасно.
Жанетт стиснула зубы и не ответила. Только крепче сжала край простыни.
Себастьен стоял у двери, бледный, с перекошенным от страха лицом. Он уже дважды пытался подойти ближе, но повитуха каждый раз отмахивалась:
- Наверное, ты должна знать, Мадлен, - начал он, осторожно подбирая слова. – Я не хочу, чтобы ты нервничала. Но ты должна знать, что теперь я какое-то время, возможно и довольно долго, буду вынужден жить под чужим именем.
- Но разве ты не попал под амнистию Термидора? – Мадлен нервно накрутила на палец локон волос, как делала всегда, когда волновалась.
- Да, - Рейналь кивнул, - меня освободил Термидор, просто… получилось так, что вместо меня казнили другого человека. А я оставался в камере под его именем. Я не хотел этого… но моя болезнь там, совсем некстати… подмена документов против моей воли… и… теперь уже ничего не изменишь.
- Я ничего не понимаю, Пьер, - медленно проговорила Мадлен, - но ты же знаешь, что я люблю тебя. И я так рада, что ты вернулся. Если нужно называть тебя при всех другим именем, - что ж, я согласна. Поверь, Пьер, это не так сложно, после всего, что нам довелось пережить.
— Вот его документы, - каким-то охрипшим голосом ответил ей на это Рейналь, - взгляни-ка на них.
Он вытащил из кармана сложенный вчетверо бумажный листок и протянул жене.
Тонкие пальцы Мадлен быстро развернули удостоверение личности. Чтобы лучше видеть написанное, она подалась вперед, к пламени камина. Отблески огня осветили имя и фамилию, прочитав которые она вздрогнула, и выронила листок.
- Андре Серван… - прошептала она, - неужели… неужели это он, да? Он… Тьерсен? Он был вместе с тобой в тюрьме?
Пьер угрюмо кивнул. Нагнувшись, он поднял листок и засунул его обратно в карман.
Глава 46
Мадлен лежала, прислушиваясь к равномерному дыханию уснувшего Пьера. К ней самой сон никак не шёл. Она повернула голову и посмотрела в лицо мужа, слабо освещенное бликами догорающего в камине огня, и слегка улыбнулась, в то же время чувствуя, как на глазах выступили слёзы. Она ждала, так ждала его возвращения… с того самого мига, как Виктор Карбон сказал, что Пьер жив. Но она никак не думала, что он вернётся таким. Мадлен казалось это невероятным и удивительным. И сейчас, лежа в постели, она всё время вспоминала слова Пьера, которые он твёрдо и в то же время, будто немного смущаясь, повторил ей, держа на ладони небольшой серебряный крестик: «Да, Мадлен, теперь я верю в Бога».
«Порой вера приходит к нам не путём благости, а тернистой дорогой страданий», — всплыли в памяти слова старого священника из той маленькой церкви, куда она когда-то ходила с матушкой. Тогда, десятилетней девочкой, она едва ли поняла их. Теперь же они звучали в душе как непреложная, выстраданная истина.
Камин почти совсем угас, и ощущая, как в комнате становится прохладно, молодая женщина с трудом приподнялась с постели. Встала, поправляя подол длинной ночной сорочки и, подойдя к камину, бросила в огонь несколько поленьев. Нагибаться из-за большого живота было уже очень тяжело, поэтому дрова Мадлен клала теперь повыше, на стоящую рядом старенькую этажерку. Пламя весело вспыхнуло, получив пищу и стало быстро разгораться, нетерпеливо поедая небольшие сухие дощечки. Мадлен стояла у камина, глядя в огонь. Неожиданно, она почувствовала сильный толчок в животе и провела по нему ладонью.
- Малыш Реми, - прошептала она, - совсем скоро мы с Пьером тебя увидим.
Невольно она сравнила свои ощущения от первой беременности и сейчас. Сколько тогда было страха перед будущим, отчаяния и одиночества. Совсем иное она чувствовала теперь. Душу заполняло теплое и нежное ощущение любви к еще нерожденному существу, которое она носила под сердцем. Совсем иначе было тогда с Луизой…
«И всё-таки, - подумала Мадлен, - какое счастье, что тогда я забрала Луизу из монастыря. Не представляю, как жила бы сейчас без моей девочки»
Взяв с кресла тонкую шерстяную шаль, она накинула её на плечи и осторожно вышла из комнаты. Пройдя по коридору, Мадлен остановилась перед дверью дочки и слегка приоткрыла её. Девочка спала на спине, закинув правую руку за голову. Волнистые каштановые волосы разметались по подушке, одеяло было почти сброшено на пол. Дочка часто спала так, и Мадлен всегда беспокоилась, что она простудится. Осторожно, стараясь не разбудить Луизу, Мадлен аккуратно накрыла ее одеялом. Ей опять вспомнился рассказ Пьера о самопожертвовании Тьерсена в тюрьме. Второе, не менее сильное потрясение, пережитое ею в этот вечер и которое до сих пор казалось ей чем-то нереальным. И Мадлен сама удивилась себе, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. И нет, там не было злорадства или хоть какой-то радости от гибели бывшего маркиза… вместо этого молодая женщина чувствовала какую-то щемящую пустоту. Тьерсен давно уже не был для неё тем, кого она панически боялась, как боялась его та наивная четырнадцатилетняя девчонка, которая, словно загипнотизированная шла выполнять его приказ – взять со стола ключ, закрыть дверь кабинета изнутри и вернуться обратно. Сколько раз потом ей снилось это, и ключ во сне жег ладонь, как раскаленный, когда она, держа его, как на Голгофу совершала этот обратный путь. И каждый раз, подходя к столу, где сидел и смотрел на неё с циничной улыбкой Тьерсен, Мадлен просыпалась с неистово бьющимся сердцем. А несколько раз ей снилось, что она всё же посмела ослушаться господина – не стала закрывать дверь кабинета и покорно возвращаться обратно, а, напротив, открыв её и, швырнув ключ на пол, выбегала в полутьму коридора. И бежала, бежала… всё дальше и дальше от этой страшной комнаты. А потом, просыпаясь с неистово бьющимся сердцем, Мадлен всегда спрашивала себя – отчего же она не поступила так?
Но теперь всё это осталось в прошлом, словно за пеленой тумана, скрадывающего очертания предметов и воспоминаний, притупляющего и растворяющего боль прошлого. Теперь оно не имело над ней власти. И не представляло больше никакого значения. Значение имело лишь настоящее – её дочь Луиза, без которой сейчас она не мыслила своей жизни. И её муж, Пьер Рейналь, который вернулся к ней, «воскреснув» из мёртвых.
- Спасибо тебе, Тьерсен… - тихо прошептала молодая женщина, - спасибо… за него.
И глядя на спящую девочку, лицо которой освещалось слабым лунным светом, Мадлен невольно вспомнила умоляющий взгляд Жана-Анри, когда там, в таверне «Республика» он передал ей сверток с вещами его матери и просил передать их Луизе. Сейчас она окончательно укрепилась в мысли, что обязательно сделает это.
- Через десять лет, - тихо прошептала она, - когда тебе исполнится семнадцать, Луиза, я отдам тебе эти вещи и… расскажу, кто был твой отец.
Она улыбнулась сквозь слёзы, тихо закрыла дверь и вернулась в спальню.
Пьер спал всё так же спокойно. Мадлен легла рядом, осторожно положила ладонь ему на грудь, чувствуя ровные удары сердца, и наконец закрыла глаза.
***
Месяц Фример третьего года Республики, или месяц заморозков полностью оправдывал свое название. Заморозки в этом году действительно были ранние – они наступили уже с конца октября. На серых камнях парижской мостовой каждое утро блестели колкие льдинки, а на черепицах крыш лежала белая изморозь. Выходя на улицу, Жанетт всегда мерзла и сильнее куталась в длинный шерстяной платок. А последние пару дней она и вовсе не выходила из «Красного петуха». Мадам Кавиньи, видя её состояние, давала ей меньше поручений, а вечерами разрешала уходить к себе в комнатку даже на час раньше.
- Иди, к себе и отдохни, Сюзанна, - вполне доброжелательно сказала она как-то девушке, - тебе рожать совсем скоро, а выглядишь ты, милая моя, совсем уставшей. И поешь нормально. А то, поди, и ребёнка-то не родишь, сил не хватит.
Жанетт с благодарностью кивнула ей и, зайдя к себе и затворив дверь, подошла к висевшему на стене небольшому овальному зеркалу в медной оправе. Мадам Кавиньи была права – на Жанетт смотрело бледное исхудавшее лицо с заострившимися чертами, на котором выделялись большие карие глаза, казавшиеся теперь еще больше, почти огромными. Грусть во взгляде не удивила Жанетт. Печаль стала теперь её постоянной спутницей, с того самого дня, как она узнала о смерти Тьерсена. Приближающиеся роды страшили её и усиливали печаль ещё больше. С другой стороны, она благодарила Бога, что оставил ей память о муже, её будущего сына. То, что это будет сын, она была убеждена и уже заранее знала, какое даст ему имя.
Через несколько дней, в первых числах Фримера, в «Красный петух» к Жанетт заглянул Себастьен Рокуар. Последний месяц парень навещал её достаточно часто – два, а то и три раза в неделю и благодаря его визитам и доброму отношению, Жанетт чувствовала, что нужна хоть кому-то еще в этом мире. В этот вечер Себастьен посмотрел на неё как-то особо загадочно, а затем, по обыкновению дружески поцеловав в щеку, сказал, что снял для неё небольшую, но очень уютную, а главное – теплую комнату с камином на соседней улице.
- Совсем недалеко отсюда, - добавил он, - так тебе будет удобнее, если потом захочешь продолжить работать здесь.
- Что ты, Себастьен! – воскликнула Жанетт, ухватившись за его рукав, - зачем? Я уже договорилась с мадам Кавиньи, она согласна, чтобы я родила здесь. А потом…
- Здесь? – перебил её парень, обводя насмешливым взглядом крошечную холодную комнатку, - да ты с ума сошла, Легуа. О чём ты только думаешь… здесь же холодно, как на улице, скоро льдом все покроется.
- Ничего, Себастьен, я уже привыкла, - Жанетт повела плечами, посильнее запахнув на груди шерстяную шаль.
- А насчет мадам Кавиньи… - Себастьен нахмурил брови и взглянул на Жанетт, будто о чём-то размышляя, - подожди ка здесь, сейчас я вернусь.
Не успела девушка опомниться, как он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Жанетт перевела дыхание и, подойдя к кровати, с трудом села на неё, придерживая живот.
Себастьен вернулся минут через пять с победоносной улыбкой и, подойдя к Жанетт, чмокнул её в щеку.
- Всё получилось, - довольным тоном произнес он, - собирай вещи и пойдем.
- Куда? – пролепетала Жанетт.
- На новую квартиру, - он нежно провел ладонью по ее щеке, и девушка не отстранилась, - я обо всём договорился с твоей хозяйкой, она отпускает тебя уже сейчас.
- Но как же это, Себастьен?
- Я приплатил ей за те несколько дней, что остаются до… - Себастьен смолк и внимательно посмотрел в глаза девушке, - ни о чем не беспокойся, прошу.
- Откуда у тебя столько денег? – тихо спросила Жанетт Она с трудом встала, опираясь на его руку.
- Я устроился на новую работу, - улыбнувшись ответил парень, - и довольно неплохую. Расскажу тебе обо всём попозже. А пока собирай вещи и пойдем.
Себастьен оказался прав, комната была хоть и не большой, но довольно уютной, а самое главное - с камином. Когда они пришли, парень сразу разжег огонь, пока Жанетт раскладывала свои нехитрые пожитки, которых было совсем немного. Кроме довольно широкой кровати в комнате стоял стол, два табурета и крепко сбитый комод из темного дерева. Над комодом на стене висело овальное зеркало, а рядом – большой черно-белый лист – статная женская фигура во Фригийском колпаке гордо сидела на мраморном троне, попирая ногами обломки, держа в руках большую книгу, украшенную цветами и колосьями. Рядом с ней стоял крылатый дух а виде красивого юноши, который что-то внимательно записывал на листе бумаги. Это был республиканский календарь, месяцы которого в виде таблицы располагались внизу под этой аллегорической картиной. Жанетт подошла поближе и прочитала длинную надпись в самом низу календаря:
«На возвышении восседает Философия на мраморном троне, украшенном изображениями плодоносной Природы, с диадемой — колпаком Свободы. Она попирает ногами готические памятники ошибки и суеверия, на которых была основана невежественная и смешная система деления времени, и черпает из великой книги Природы принципы и названия нового Календаря, которые рядом с ней внимательный Гений под её голосом записывает. По сторонам — её атрибуты: Книга Морали, Линейка и Уровень — эмблема Равенства».
Подошедший сзади Себастьен слегка обнял её за плечи, также читая надпись.
- Философия и свобода, - он слегка усмехнулся, - картинка-то красивая, а… на самом деле всё получилось совсем иначе. Уж тюрьме-то я на эту «свободу» с лихвой насмотрелся, когда работал охранником.
- А где ты работаешь сейчас, Себастьен? – Жанетт повернулась и посмотрела в его серые глаза.
- Помогаю в столярной лавке, - он улыбнулся, - мне нравится работа с деревом. Мы делаем мебель, а еще иногда всякие небольшие красивые штуки типа шкатулок, гребней. Сейчас, после Термидора спрос на это возрос, люди оживают.
— Это здорово, Себастьен, - Жанетт улыбнулась в ответ. - После родов я вернусь на работу… надеюсь, скоро… и верну тебе деньги за комнату. А то я чувствую себя виноватой.
- Не говори глупости, Легуа, - парень нахмурился, - за комнату я заплатил на два месяца вперед, возвращать ничего не надо. И поверь…- он взял её руку в свою, - зарабатываю я сейчас хорошо, иначе не сделал бы этого. Считай, что это просто мой подарок, не чувствуй себя ничем обязанной.
Ровно через неделю, вечером 6 декабря 1794 года или 6-го фримера III года республики, Себастьен зашел навестить Жанетт. Уже стемнело, за окном шел мелкий снег, но в небольшой комнатке было тепло и уютно. Жанетт выглядела бледной и уставшей, укутавшись в длинную шерстяную шаль, она сидела на кровати и задумчиво смотрела в огонь, наматывая на палец локон темных волос.
- Ты сегодня ела что-нибудь, Жанетт? - нарочито строго спросил парень, выкладывая на стол небольшой сверток из газетного листа, - смотри-ка, мне удалось достать немного ветчины и ржаных лепешек. Ты должна есть за двоих.
- Спасибо, Себастьен, - Жанетт кивнула и тяжело поднялась с кровати. Её лицо вдруг исказилось, и она громко вскрикнула.
- Что с тобой? – взволнованно спросил Себастьен.
- Всё… всё хорошо, - выдохнула Жанетт, стараясь говорить спокойно.
Но сделав несколько шагов к столу, она буквально рухнула на табурет, схватившись правой рукой за живот и застонав от боли.
- Кажется, у меня началось, Себастьен, - выдохнула она… там, на каминной полке под глиняной вазочкой записка с адресом повитухи… её дала мне мадам Кавиньи. Пожалуйста… - она смолкла, закусив губы от боли.
- Всё понятно, Жанетт, - парень взволнованно развернул сложенную треугольником бумажку и читая написанные там фамилию, имя и адрес, — это через две улицы, не так далеко отсюда. Я мигом её приведу.
Жанетт лежала на кровати, подложив под спину скатанную в валик старую шаль. Лицо побледнело до синевы, на лбу выступили крупные капли пота, а темные пряди волос прилипли к вискам и шее. Схватки шли одна за другой, почти без перерыва, и каждый раз ей казалось, что внутри всё разрывается на части.
Кларис Лекомб, повитуха — пожилая женщина с тяжёлым взглядом и жёсткими седыми космами, выбившимися из-под скромного ситцевого чепца, вытерла вспотевший лоб Жанетт грубым полотенцем и тяжело вздохнула:
— Силы на исходе, девочка… Ты очень слаба после горя. А плод крупный, а ты сама худенькая, как тростинка. Кровь может пойти сильно. Это опасно.
Жанетт стиснула зубы и не ответила. Только крепче сжала край простыни.
Себастьен стоял у двери, бледный, с перекошенным от страха лицом. Он уже дважды пытался подойти ближе, но повитуха каждый раз отмахивалась:
