- О чём-то задумалась? – спросил её вечером Пьер, когда она наливала ему на ужин фасолевый суп и мучительно размышляла – сказать ему о своих подозрениях или нет.
- Прости Пьер, - отозвалась она, - да, задумалась немного.
- Ты какая-то бледная, Мадлен, - заметил он, внимательно глядя на нее, - не заболела?
- Нет, нет, не волнуйся, - она села напротив него за стол и взяла в руки ложку, - все хорошо, просто к вечеру я немного устала.
Она поднесла ложку ко рту и сделала глоток теплого супа. Теплые фасолины показались огромными и отвратительно склизскими. Мадлен с усилием проглотила их. Съела еще одну ложку… и побежала в спальню, где под кроватью заранее поставила вчера тазик.
- Мадлен, ты не заболела, милая? – опять спросил Пьер, когда поздно вечером они оба лежали в постели. – За ужином так ничего и не съела. Я волнуюсь за тебя. А может быть ты…, - он на мгновение запнулся, - я не хотел спрашивать это при Луизе. Может быть, ты ждешь ребенка?
Мадлен молчала некоторое время, глядя в темноту. Затем прижалась к Пьеру и взяла его за руку.
- Думаю, что да, Пьер. Вероятно, я беременна.
- Господи… - голос Пьера дрогнул, он взволнованно провел ладонью по её животу, пока ещё совершенно плоскому. – Я так рад, Мадлен.
Он поцеловал жену в губы.
- Спасибо тебе, любимая. Времена сейчас непростые, но все будет хорошо, вот увидишь.
- Надеюсь… - прошептала Мадлен.
- Я так рад, - продолжал Рейналь. – Девочка у нас уже есть… хорошо, если бы родился мальчик, правда?
- Главное, чтобы ребенок родился здоровым, - улыбнулась Мадлен и провела ладонью по его щеке.
- Так и будет, - Рейналь опять нежно поцеловал ее. – Но, если будет мальчик…, - его голос слегка дрогнул, - давай назовем его Реми?
Мадлен поняла, что для Пьера это очень важно.
- Хорошо, - кивнула она. – Конечно. Назовем его так.
***
- Жан-Анри! – его пронзительно звал такой знакомый женский голос.
И через мгновение он узнал голос матушки. Она звала и звала его, и в её голосе были слёзы. Он хотел отозваться. Но почему-то не смог произнести ни звука. А когда хотел пошевелиться, понял, что и это невозможно. Сверху его тело словно придавила неподъемная каменная плита. Хотя, нет… она была не каменная, а живая… потому что двигалась и издавала звуки – страшное глухое рычание. Он открыл глаза и увидел над собой черный двигающийся бок… огромный… который придавил его к камням ещё больше, словно хотел расплющить окончательно, и Жан-Анри ощутил прикосновения жесткой шерсти к своему лицу и отвратительный запах псины.
Женский голос продолжал кричать, звать его. Но теперь он как-то неуловимо изменился. Стал более хрипловатым и отчаянным. И звал его на помощь.
Он узнал этот голос. Жаннет. С ней что-то случилось. И это придало ему сил.
Он напряг все свои мышцы, выдохнул и с неимоверным усилием столкнул с себя омерзительную черную тушу… поднялся и, покачиваясь, встал на ноги. Голова кружилась, перед глазами плыли красные круги…
- Жаннет! – крикнул он, оглядываясь по сторонам. – Где ты?!
Зрение стало чётче. Он еще раз огляделся в поисках Жаннет.
Но вокруг никого не было. Улица была пуста, он стоял совершенно один на каменной мостовой... Обернувшись назад, он с отвращением увидел, что огромная чёрная собака мертва и уже успела немного разложиться. В темных провалах глазницах копошились какие-то белые личинки. К горлу подкатила тошнота, и он быстро пошел вперед по улице.
Похоже, было совсем раннее утро. Словно даже какой-то белесый туман скрадывал очертания домов, смотрящих на него бельмами слепых окон.
Проходя мимо какой-то лавки с заколоченными окнами, он увидел написанную на её стене красной краской республиканскую надпись:
«Свобода или смерть!»
Совсем свежую. Краска еще стекала вниз, оставляя потёки под грубо намалеванными буквами. Почему-то как завороженный, он подошел к этой стене и этой надписи и зачем-то дотронулся до нее… И понял, что это не краска. Это была кровь. Она сочилась будто прямо из стены. И её становилось всё больше и больше…
Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в огромные красные пятна, покрывающие собой всю стену… Они лились уже и на мостовую, ему под ноги.
И дальше, по всей улице…
Откуда-то за спиной он услышал пронзительный женский крик.
- Жаннет! – заорал он сам, ощущая, как липкий холодный страх змеёй ползёт вдоль позвоночника куда-то под кожу, и ещё глубже… как он сковывает сердце и не дает сделать вдох… закашлялся и проснулся.
Почти минуту Тьерсен просто лежал, глядя в темноту, ощущая солоноватый привкус крови во рту и неистовое сердцебиение где-то в горле.
- Жаннет, - прошептал он и, повернувшись, дотронулся до девушки, убеждаясь, что с ней все в порядке. Она лежала рядом, живая и теплая, дышала так тихо и спокойно и даже немного улыбалась во сне. Наверное, в отличие от него, ей снилось что-то хорошее и доброе.
Тьерсен осторожно обнял ее и, стараясь не разбудить, тихо встал с кровати.
Подойдя к столу, он зажег свечу, и комнату осветило слабое дрожащее пламя.
- Господи, ну и сон… - пробормотал Тьерсен, сел за стол и заметил, что руки у него трясутся.
Плеснув в бокал вина из открытой накануне бутыли, он залпом выпил и постарался успокоиться.
Сердцебиение постепенно приходило в норму. Он обернулся и посмотрел на спящую Жаннет. Та что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок, обхватив худенькой рукой подушку, по которой разметались волнистые черные волосы. На пальце блеснуло обручальное кольцо.
«Моя жена», - подумал он, ощущая нежность к этой девочке… бывшей маленькой проститутке, которая теперь стала значить для него так много. Стала его семьей и единственной поддержкой. И которую он теперь не мог и не хотел потерять.
- А нервы надо как-то успокаивать, совсем расшатались… снится всякая чертовщина… - пробормотал Тьерсен.
Он немного посидел за столом, выпил ещё вина, задул свечу и вернулся в постель. Осторожно обнял девушку, прижавшись подбородком к ее плечу. Страх от приснившегося ночного кошмара постепенно проходил…
Жан-Анри осторожно поцеловал Жаннет в висок и подумал, что сказала бы сестра Полин, узнай она о его женитьбе. Если, конечно, Полин всё ещё жива. Наверное, надменно скривила бы свои тонкие бледные губы и бросила ему в своей обычной холодной манере, что он «совсем сошел с ума, обвенчавшись с простолюдинкой. И даже не с обычной простолюдинкой, а с … прости Господи, девицей из борделя». Вряд ли она порадовалась бы за него. Впрочем, она вообще никогда за него не радовалась.
«Простите, милая сестрица, но на ваше мнение мне абсолютно наплевать» - мысленно ответил ей Тьерсен, прижавшись к Жаннет и вдыхая запах ее волос.
Через какое-то время он смог окончательно успокоиться и заснул.
Глава 22
Январь 1794-го года от рождества Христова по старому упраздненному отныне летоисчислению заканчивался. А по новому республиканскому календарю начинался месяц плювиоз или «месяц дождя». Впрочем, своё название он не оправдывал, оказавшись не дождливым, а необычайно снежным. Крупный снег подолгу шёл почти каждый день, щедро засыпая узкие улицы города, мешая продвижению экипажей и затрудняя дорогу прохожим.
Тьерсен направлялся в типографию Пьера Рейналя, размышляя о том, как причудливо изменилась его жизнь всего лишь за какие-то последние месяцы. Иногда он ловил себя на мысли, что и сам он изменился настолько, что не ощущает себя прежним человеком. Словно какая-то часть его сознания полностью переродилась, вытеснив все то, что волновало его прежде. Теперь эти вещи казались ему пустыми и не важными. А важным стало то, чему он раньше, в прошлой жизни, не придавал совершенно никакого значения. Прислушиваясь к этим странным метаморфозам и вспоминая свою прежнюю жизнь, которая теперь казалась нереальной, словно сон (а была ли она вообще?), Жан-Анри неожиданно подумал, что почти не испытывает по ней жалости и тоски. Да, он потерял всё… но скорби от потери не было… возможно потому, что ее место занимало теперь совершенно новое чувство. И оно согревало и было полновесным и полнокровным. Он задрал голову вверх, посмотрел на белое небо, с которого падали крупные снежинки и улыбнулся, подумав, что сегодня вечером, когда он вернется домой, его, как обычно, будет встречать Жаннет.
Зайдя по дороге в кондитерскую лавку, он купил пару леденцов для Луизы.
В типографии было весьма шумно. Пьер Рейналь стоял у окна и оживленно говорил с каким-то темноволосым плотным человеком лет тридцати пяти, выглядевшим серьезно, и даже озабоченно. Этот человек стоял, слегка наклонив голову и заложив руку за отворот камзола. Он молчал, слушая оживленную речь Рейналя, лишь изредка покачивая головой. Но не в знак одобрения. Скорее – несогласия.
- Привет и братство, - обратился Тьерсен к Марселю Бертье, занятому у печатного станка.
- Привет и братство, - отозвался тот, пожимая Тьерсену руку.
- А что это за человек, с которым гражданин Рейналь так оживленно беседует? – тихо спросил Жан-Анри.
— Это Виктор Карбон, депутат Национального Конвента и друг гражданина Рейналя, - довольно охотно ответил Бертье. – Он тоже из Лиона, они вместе учились. Иногда он заходит сюда.
«Интересно, о чём они спорят» - с тревогой подумал Тьерсен, бросив на них быстрый взгляд. В этот момент он почувствовал, как его руку сжала детская ладошка.
- Дядя Андре! – воскликнула Луиза и прижалась лицом к его одежде, как всегда обычно делала при встрече с ним.
- Здравствуй, моя милая, - Тьерсен потрепал ее по каштановым локонам и вытащил из кармана леденец, — это тебе.
- Спасибо, - воскликнула Луиза, - а мы позанимаемся сегодня, да?
- Конечно, - ответил Тьерсен. – Я поработаю сначала, а потом порисуем с тобой, как обычно. И я расскажу тебе кое-что новое.
Луиза улыбнулась в ответ, засунув в рот леденец. Тьерсен перевел взгляд на Рейналя, все еще говорившего с гражданином Карбоном. До него долетели даже обрывки эмоциональной речи Пьера.
- Нет, Виктор! – Рейналь повысил голос и сделал рукой резкий жест. – Для меня это невозможно. Ты ведь сам понимаешь, если я…
Голос его стал тише, и окончание фразы Тьерсен не расслышал. Как и то, что тихо ответил ему собеседник. Затем, повернувшись, гражданин Карбон пошел к выходу. Он слегка кивнул Марселю Бертье и стоявшему рядом Тьерсену, сказав:
- До свидания, граждане. Да здравствует республика!
- Да здравствует республика, - отозвался Бертье.
- Прошу прощения, что заставил вас ждать, Серван, - Рейналь быстро подошел к Тьерсену и пожал ему руку. – Был неотложный разговор.
Говорил Рейналь, как всегда, энергично и бодро. Но посмотрев в его лицо, Тьерсен увидел какую-то растерянность в глубине его тёмных глаз. Это было странно и непривычно.
- Что-то случилось? – спросил он.
- Нет, всё в относительном порядке, - ответил Рейналь. – Это мой давний друг, гражданин Карбон. Мы немного не сходимся с ним во взглядах на ход революции и содержание моей газеты… - он сделал паузу, словно размышляя, продолжать или нет. И через минуту продолжил:
- Собственно, Серван, у меня нет от вас тайн. Мы ведь в одной лодке и делаем одно общее дело, ведь так?
- Да, да, конечно, - кивнул Тьерсен.
Рейналь усталым жестом оттянул шейный платок.
- Поэтому вы тоже должны знать. Виктор говорит, что у нас много недоброжелателей… там… - он указал пальцем вверх.
- Он предупреждает, вроде бы из искренних побуждений, чтобы я смягчил направленность газеты и больше выражал правительственные интересы, а не народные. Иначе…
- Иначе – что? – вырвалось у Тьерсена.
Рейналь не ответил на этот вопрос. Он погладил по голове так и стоявшую рядом со взрослыми Луизу и тихо сказал ей:
- Иди на свое место, Лу, порисуй что-нибудь.
- Хорошо, дядя Пьер, - послушно отозвалась девочка, идя к себе за стол.
- У него какие-то конкретные причины для недовольства? – спросил Тьерсен.
- У него лично – нет, - Рейналь покачал головой. – Хотя, я сейчас уже ничего не знаю. Я знаю только одно… - он повысил голос, - я не хочу отказываться от того, что считаю правдой. В конце-концов, у нас в республике пока еще свобода печати.
- Понимаю, - сказал Тьерсен, размышляя над услышанным. – Что же вы намерены делать?
- Продолжу писать статьи, как обычно. Слава Господу, в которого я, правда, не особо верю, во Франции пока еще не введена тотальная цензура.
«Пока ещё…» - подумал с мрачной иронией Тьерсен.
- Буду работать, как и прежде и писать о том, что считаю важным для республики и народа, - продолжал Рейналь. – Но вы, Серван… я не могу заставить вас рисковать, хотя, признаюсь, ваш талант очень помогает нашей работе. Но если вы хотите уволиться прямо сейчас, - он сделал широкий жест рукой. – Я вас не держу. Время сейчас непростое. Никто не должен подвергаться лишней опасности из-за намерений других людей.
Тьерсен молчал, мрачно размышляя над его словами. В голове мгновенно пронеслась возможная перспектива того, что может произойти с газетой и ее сотрудниками. Закрытие. А, возможно, и арест сотрудников. Арест в нынешних условиях означал, как правило, только одно… смертную казнь. И всё же…
Он сглотнул и посмотрел в дальний угол, где за столиком сидела Луиза, склонившаяся над листком бумаги и увлеченно рисующая что-то. Эта девочка. Его дочка…
Которая никогда об этом не узнает. И к которой он вдруг так привязался. Неожиданно он подумал, что никогда больше ее не увидеть, будет больно.
- Так что же, Серван? – нетерпеливо переспросил Рейналь. – Увольняетесь?
- Нет, - отозвался бывший маркиз. – Разумеется, я понимаю, что это риск и благодарен за предупреждение. И я остаюсь.
Рейналь посмотрел на него с долей какого-то удивления, словно не ожидал такого ответа. Затем сделал шаг ближе и крепко пожал ему руку.
- Спасибо вам, Серван!
- Ну что, моя милая, позанимаемся, как обычно? – спросил Тьерсен у Луизы после того, как выполнил свою основную работу в типографии, проиллюстрировав последнюю статью Рейналя.
Девочка кивнула, быстро переворачивая листок бумаги, на котором прежде что-то рисовала.
- А что там у тебя? – спросил Жан-Анри. – Не хочешь мне показать?
- Нет… - Луиза помотала головой, - простите меня, дядя Андре.
- Почему, Луиза? - Тьерсен взял табурет и сел рядом с ней за стол.
- Потому что… потому что это плохой рисунок, - выдохнула девочка, - не знаю, зачем я нарисовала это, но…
Она замолчала, убрав ладошкой локон, упавший на глаза. Затем подняла смущенный взгляд на Тьерсена.
- И я его ещё не закончила… но… хорошо, дядя Андре, я покажу вам.
Луиза медленно перевернула лист бумаги. Тьерсен бросил на него взгляд… и невольно вздрогнул, увидев то, что нарисовал ребенок. Деревянный прямоугольник с круглым отверстием, по бокам которого возвышались две высокие перекладины, а между ними был закреплен острый треугольник, готовый стремительно упасть вниз в любой момент. Упасть на чью-то шею и отнять жизнь… Гильотина. Она была похожа на какую-то страшную зловещую химеру.
- Боже… - прошептал он, невольно сжав худенькое запястье девочки. – Луиза, зачем же ты нарисовала это?
- Простите меня, дядя Андре, - так же шепотом ответила Луиза, приблизив к нему лицо, - я сама не знаю, зачем… может, потому что…
Она замолчала, как будто подбирая нужные слова. Затем сама взяла Тьерсена за руку и продолжила тихо и печально:
