Морис Турне в ответ лишь горестно вздохнул.
- А вы, отец Морис… - Тьерсен перешел на шепот и указал подбородком на расставленные на доске фигурки. – Вам не страшно продавать подобное? Даже такой товар сейчас стал опасен. Вы ведь слышали про этот их октябрьский декрет, отменивший все прежние церковные праздники? Уже и Рождество во Франции теперь не хотят праздновать, объявив пережитком прошлого.
- Эх… сын мой, - слабо улыбнулся бывший священник и аккуратно поставил несколько фигурок ангелов, упавших на бок от очередного порыва ветра. – Отменили, да. И что ж… Жизнь всю и полностью им не отменить… сколько бы они не старались, не запрещали и не казнили. Всех ведь не убьют и не заставят. А жизнь и истинная вера все равно свое возьмут.
- Опасные речи… - бледно улыбнулся ему Жан-Анри.
Старик в ответ лишь доброжелательно дотронулся до рукава его поношенного камзола.
- И жить ведь на что-то надо, мальчик мой, - прошептал он.
- Вы больше не служите службы? – спросил Тьерсен и по тому, как искривилось лицо старика, понял, что вопрос был глуп и неуместен.
- Кому служить-то? – Морис Турне махнул рукой, голос его дрогнул. – Церковь, где я проводил службы, теперь в ИХ власти… А присягать республике, как они требовали… Не стал. У меня одна присяга – господу Богу. Вот ей я не изменяю.
Тьерсен подумал, что отцу Морису еще повезло, что его до сих пор не арестовали и не казнили, как сделали во Франции уже с сотнями не присягнувших новой власти священников.
Словно услышав его мысли, старый Морис Турне продолжил:
- Пока вот меня они не тронули… то ли потому, что слишком стар уже… все же 82 года… то ли мой черед еще впереди. Да и устал я бояться. Что будет - то и будет.
На Господа одного и надежда. Главное, не терять веры. И милосердия… Оставаться людьми. Вот и живу так, Жан-Анри… - он указал рукой на прилавок. – Делаю вот эти вещички и продаю потихоньку. И бывает, неплохо раскупают. Частенько, даже и на кусок хлеба хватает, - старик горько усмехнулся.
- Я работаю недалеко отсюда, на соседней улице, - приглушенным голосом сказал Тьерсен. – Но прежде ни разу не видел вас.
- Мальчик мой, - усмехнулся Морис Турне, - я постоянно меняю места, чтобы не привлекать излишнего внимания.
- А живете вы там же, как и до революции - на Претр Сен-Северн? – спросил бывший маркиз.
- Да, - старик кивнул.
- Если я захочу исповедаться… - тихо начал Тьерсен, - можно мне прийти к вам, отец Морис?
- Конечно, Жан-Анри, - также шепотом ответил Морис Турне. – Я никому не отказываю, ни в крещении, ни в исповеди, ни в причастии. Пока что Господь уберегает нас, на все его воля и его милость, - он быстро и незаметно перекрестился.
- Благодарю, - сказал Жан-Анри. – Я обязательно приду.
- Претр Сен-Северн, 22, квартира 14 - прошептал ему на ухо старик, подойдя вплотную, - буду ждать, сын мой. И храни тебя Господь.
- Спасибо, - отозвался Тьерсен и вытащив из кармана монету, положил перед стариком. – И дайте мне одного рождественского ангела, пожалуйста.
Бывший священник взял деньги, улыбнулся и протянул ему маленькую белую фигурку.
- Привет и братство! – проговорил Тьерсен, войдя в типографию и стряхивая снег с рукавов и воротника.
Печатники во главе с Марселем Бертье дружно приветствовали его. Последний подошел к бывшему маркизу и живо пожал ему руку.
- Сильно метет? - поинтересовался он, глядя на заснеженную одежду Тьерсена.
- Да, - отозвался тот, - начался настоящий снегопад.
Жан-Анри окинул внимательным взглядом помещение, но не увидел Пьера Рейналя.
- Гражданин Рейналь отлучился на часик по делам, - отозвался старший печатник, словно предвосхищая вопрос Тьерсена. – Но работу для вас оставил, как всегда. Две больших статьи, Серван. У вас на столе.
- Благодарю, - отозвался Тьерсен, потирая замерзшие руки и думая, что более удобного момента для разговора с Луизой может и не предоставиться. Главное, что Рейналь пока отсутствовал.
- Привет, - проговорил он, подходя к столику, где сидела Луиза.
Девочка столь увлеченно что-то рисовала, что не заметила, как он вошел. Да и постоянный гул печатных станков заглушил его разговор с Марселем.
- Дядя Андре! – воскликнула Луиза. Она поднялась с места и обняла Тьерсена, прижавшись щекой к его камзолу. – Я и не слышала, как вы пришли! А мы позанимаемся сегодня, да?
- Обязательно, Луиза - ответил Тьерсен, сел перед девочкой на корточки и погладил её по голове.
— Это тебе, держи! – он вытащил из кармана кулек с леденцами, развернул и протянул ребенку, - только не ешь оба сразу.
- Ой… спасибо, дядя Андре! – воскликнула Луиза, разглядывая угощение. – Красивые… в виде фри… фригийского колпака.
Слегка запнувшись, она старательно проговорила это революционное слово.
- Дядя Пьер мне про него рассказывал. У него есть такой колпак.
- О… не сомневался в этом, - рассмеялся Тьерсен. – Дядя Пьер ведь истинный патриот… или как там…
Луиза кивнула, сосредоточенно пробуя леденец.
- Такой вкусный… как будто с медом.
— Вот и славно, - Тьерсен провел ладонью по её каштановым локонам.
Подошел к своему рабочему месту и бросил взгляд на аккуратную стопку листков, исписанных четким почерком Рейналя.
«Очередные призывы к насилию», - подумал он, беря листок в руки и пробегая взглядом по заголовку.
«Снисходительные – человеколюбцы или лицемеры?»
Так гласил заголовок первой статьи. Тьерсен потер рукой лоб.
«Похоже, Рейналь, не стесняясь в выражениях, решил пройтись по своим политическим оппонентам» - подумал он.
К партии так называемых «снисходительных» относился и тот самый журналист Камилл Демулен, также издававший свою газету и которого Рейналь терпеть не мог.
- Ладно… - прошептал он, отложив листки в сторону и размышляя, с чего начать разговор с Луизой.
Девочка же подошла к его столу и тихо стояла рядом.
Тьерсен огляделся, но оба печатника во главе с Марселем Бертье были всецело поглощены работой. Никто не обращал внимания на него и ребенка.
- Послушай, Луиза, - приглушенным голосом начал Жан-Анри, - у меня к тебе одно важное дело. Ты можешь мне помочь?
- Конечно, дядя Андре - тихо ответила девочка, также перейдя на полушепот, словно чувствуя, что дело это тайное. – А что я должна сделать?
— Это очень важно для меня, Луиза, - Тьерсен взял в руку её маленькую ладошку и слегка сжал. – Но про это никто не должен знать. Никто. Особенно дядя Пьер.
- Ясно, - девочка кивнула головой.
- Смотри… - Тьерсен полез во внутренний карман камзола и показал ей маленький бумажный треугольник. – Эту записку ты должна передать своей маме Мадлен. Но так, чтобы никто этого не видел. Никто, Луиза. Ни одна живая душа. Особенно дядя Пьер. Иначе…
- Иначе - что? – шепотом перебила его девочка.
Ее большие карие глаза стали ещё больше.
- Ты знаешь, что ожидает людей, которых везут в тележках на площадь Революции? – Тьерсен нагнулся к Луизе и пристально посмотрел ей в глаза.
- Да… их… их там… убивают. Точнее… казнят по решению справедливого революционного суда, как врагов революции. Мне дядя Пьер все объяснил, - отозвалась Луиза.
- Молодец дядя Пьер, - усмехнулся Тьерсен. Он опять сильнее сжал ладошку Луизы, которую так и продолжал держать в своей руке.
- Если он увидит, что ты передала маме эту записку или найдет ее и прочитает, то… меня тоже казнят. Понимаешь?
- Но за что, дядя Андре?! – воскликнула девочка. – Вы же не враг революции.
- Луиза, казнят не только врагов, - Тьерсен погладил ее по голове и заметил блеснувшие в глубине карих глаз слёзы. – Не всё так просто, как говорит тебе дядя Пьер. Попозже ты поймешь это. Но если он узнает про записку, то…
Тьерсен медленно провел ребром ладони по своей шее.
- То мне отрежут голову. Ты ведь не хочешь этого?
- Нет! – Луиза подалась вперед и крепко обняла его.
- Хорошо, - Жан-Анри провел рукой по ее спине. – Я знаю, что ты добрая девочка, Луиза.
- Просто… просто я люблю вас, дядя Андре, - всхлипнула девочка. – Ведь вы мой друг.
- И я тебя люблю, Луиза, - проговорил Жан-Анри, чувствуя, как что-то сдавило ему горло… Но через мгновение он встряхнулся и продолжил уже своим прежним бодрым голосом:
- Конечно, мы с тобой друзья.
- Да, - девочка закивала головой и улыбнулась.
Тьерсен опять огляделся по сторонам, но печатники по-прежнему были заняты работой. Печать дополнительного тиража требовала внимания. Никому не было дела до того, о чем он говорит с ребенком.
- Отлично, - продолжил Тьерсен, щелкнув пальцами. – Теперь смотри, - он спрятал записку во внутренний карман камзола, - я отдам ее тебе, когда закончу сегодня с тобой заниматься и буду уходить. А пока пусть записка побудет у меня.
- Хорошо, - согласно кивнула Луиза.
- Маме передай ее сегодня вечером, когда придешь домой. И ты поняла самое главное, что должна сделать?
- Да, дядя Андре.
- Что это? Скажи мне.
- Никто не должен увидеть, как я ее передам маме. Особенно дядя Пьер, - взволнованно произнесла девочка.
- Правильно, - улыбнулся Тьерсен. – Иначе…
Луиза молчала.
- Иначе – что? Продолжай.
- Иначе вас казнят, - она всхлипнула, и по ее щеке потекла слезинка.
- Умница, Луиза, - Тьерсен обнял ее. – Не плачь. Ты умная девочка, и я уверен, что все сделаешь правильно.
- Я очень постараюсь, дядя Андре, - Луиза прижалась щекой к его руке. – Я передам записку маме, а дядя Пьер ничего не увидит, обещаю вам.
- Спасибо, моя милая, - Тьерсен поцеловал ее в щеку. – И у меня для тебя есть еще маленький подарок.
Он полез в карман, вытащил небольшую белую фигурку с серебристыми крыльями и протянул девочке:
- Он тоже хочет с тобой подружиться.
- Ой… - Луиза всплеснула руками, - Ангелочек! Какой он красивый! - взяв фигурку, она рассматривала ее и улыбалась.
- Я рад, - улыбнулся бывший маркиз.
- Спасибо, дядя Андре! – Луиза опять крепко обняла его.
- Он как настоящий, - она вертела фигурку ангела в руках. – Я так люблю ангелов. Я рисую их часто… и мне это радостно… они такие светлые и лечат наши души, так говорила мне мама.
- Мама права, - отозвался Тьерсен.
- А дядя Пьер сказал, что никаких ангелов нет и что это поповские выдумки, - Луиза слегка нахмурила темные красивые брови и посмотрела на Тьерсена. – Я слышала недавно, они с мамой даже чуть не поругались из-за этого. Мама сначала говорила, что дядя Пьер не прав… Но он продолжал своё. А потом мама просто замолчала и не стала с ним спорить.
- А дядя Пьер? – спросил Тьерсен.
- А он сказал, что ей голову задурили все эти праведные в монастыре и церкви, куда она раньше ходила… и что нет ни ангелов, ни Бога, - взволнованно продолжала девочка. – Но разве такое может быть? Разве Бога нет? Кто же тогда дает нам всем жизнь, спасает и оберегает нас?
- Бог есть, - вздохнул Тьерсен и провел рукой по ее волнистым локонам. – А дядя Пьер говорит ерунду.
Мадлен аккуратно вытерла белый фаянсовый молочник с нежным узором из голубых цветов и, открыв дверцу буфета, поставила его на полку. Почти вся эта красивая посуда, которая была в квартире, осталась от матушки Пьера Рейналя. Переехав в Париж из Лиона, женщина умудрилась многое перевезти с собой. И теперь о ней напоминали оставшиеся вещи – молочник, маленькие белые кофейные чашки с тонкими ручками, несколько больших блюд с золотистыми ободками и большой поднос, на котором была изображена влюбленная молодая пара, прогуливающаяся по аллее красивого зеленого парка. Картина особенно нравилась Луизе. Девочка любила долго рассматривать этот поднос.
«Матушка любила собирать изящную посуду, - как-то смущенно сказал Рейналь молодой жене, когда она впервые осматривала кухню в его квартире. – По-мещански, конечно, но это единственное утешение, которое осталось ей после смерти моего отца.»
«Понятно» - кивнула ему Мадлен.
Неожиданно, при этих словах Пьера, ей вспомнилась Полин де Тьерсен, любительница коллекционировать красивую посуду, правда, гораздо более дорогую. И тот злополучный сервиз из китайского фарфора, который она, 14-ти летняя девчонка умудрилась разбить. И… дальнейшие воспоминания… Мадлен почти научилась прогонять их прочь, сотни раз повторяя себе, что они более не властны над ней и её жизнью.
ТО время и прошлая бесправная жизнь давно закончились. А в новой, настоящей жизни она – мать чудесной дочки и жена хорошего порядочного человека, который любит её и тепло относится к Луизе.
Пьер любит её… Но что она сама чувствовала к нему? Убрав со стола посуду после ужина и экономно заворачивая в листок газеты недоеденную Луизой кукурузную лепешку, чтобы сберечь её на завтра, Мадлен думала, что сегодня суббота и ровно две недели со дня ее свадьбы с Рейналем. За эти четырнадцать дней и ночей они так и не стали близки, как муж и жена.
Пьер обнимал Мадлен, целовал в губы, иногда, более осторожно - в грудь, но уже не настаивал на чем-то большем. И как обычно, поцеловав ее перед сном и пожелав «доброй ночи», отворачивался и засыпал. Мадлен яростно протирала полотенцем чашки и с невольной горечью думала, что их брак становится чем-то странным и непонятным.
«А может быть, Пьер уже завел себе любовницу, - тонкой иголочкой сознание Мадлен внезапно пронзила довольно неприятная мысль. – Впрочем, если и так… это было бы неудивительно… ведь я сама его отталкиваю. А он молодой здоровый мужчина»
Убрав всю посуду, она присела за кухонным столом, устало сложив руки на коленях. День казался долгим, и единственным утешением для Мадлен было то, что завтра не надо идти в лавку, и она сможет провести воскресенье вместе с Луизой. Рейналь после ужина, как обычно, работал в своем кабинете. Готовил очередную дерзкую речь к завтрашнему воскресному выступлению в революционном клубе, который находился в бывшей церкви Сен-Мерри. Мадлен, посетившая пару этих собраний, знала, что для тех, кто посещал эти сходки простых грубых людей в деревянных башмаках, залатанных рубахах и с неизменными красными колпаками на головах, и их жен – женщин с растрепанными волосами и в длинных шерстяных юбках… для них Рейналь был королем. Королем ИХ революции. И это ему нравилось и, наверное, льстило его самолюбию.
- Почему ты не хочешь больше ходить на революционные собрания в наш клуб? – спросил пару дней назад Пьер у молодой жены.
Наверное, это его обижало.
Мадлен повела плечом и, слегка закусив губу, честно сказала, что ей не по душе то, что всё это проводится в церкви. А также не по душе и кое-что из того, что он говорит там.
- Что же тебе не нравится? – насмешливо приподняв бровь спросил тогда Пьер.
И Мадлен решилась:
- Призывы к расправам над не присягнувшими священниками, призывы к убийствам, и к… - она сжала руки и замолчала.
Пьер нахмурился и пристально посмотрел в её побледневшее лицо.
- Ну, что же ты затихла, Мадлен… продолжай, - резко бросил он.
- Твои частые призывы к кровопролитию, - выдохнула она и, набравшись смелости, в упор посмотрела в слегка прищуренные глаза мужа.
- Так я и думал, - даже как-то слегка разочарованно сказал Рейналь и отошел к окну. – В этом вся ты, Мадлен. Ты всех любишь и не хочешь никого убивать. Тебе всех жаль. Весь мир. А когда тебя с размаху ударят по одной щеке, ты не увернешься, чтобы спастись, а подставишь для удара другую. Чтобы тебя били и били, пока не убьют. Ведь так сказано в этой твоей Библии. Ведь так?
- А вы, отец Морис… - Тьерсен перешел на шепот и указал подбородком на расставленные на доске фигурки. – Вам не страшно продавать подобное? Даже такой товар сейчас стал опасен. Вы ведь слышали про этот их октябрьский декрет, отменивший все прежние церковные праздники? Уже и Рождество во Франции теперь не хотят праздновать, объявив пережитком прошлого.
- Эх… сын мой, - слабо улыбнулся бывший священник и аккуратно поставил несколько фигурок ангелов, упавших на бок от очередного порыва ветра. – Отменили, да. И что ж… Жизнь всю и полностью им не отменить… сколько бы они не старались, не запрещали и не казнили. Всех ведь не убьют и не заставят. А жизнь и истинная вера все равно свое возьмут.
- Опасные речи… - бледно улыбнулся ему Жан-Анри.
Старик в ответ лишь доброжелательно дотронулся до рукава его поношенного камзола.
- И жить ведь на что-то надо, мальчик мой, - прошептал он.
- Вы больше не служите службы? – спросил Тьерсен и по тому, как искривилось лицо старика, понял, что вопрос был глуп и неуместен.
- Кому служить-то? – Морис Турне махнул рукой, голос его дрогнул. – Церковь, где я проводил службы, теперь в ИХ власти… А присягать республике, как они требовали… Не стал. У меня одна присяга – господу Богу. Вот ей я не изменяю.
Тьерсен подумал, что отцу Морису еще повезло, что его до сих пор не арестовали и не казнили, как сделали во Франции уже с сотнями не присягнувших новой власти священников.
Словно услышав его мысли, старый Морис Турне продолжил:
- Пока вот меня они не тронули… то ли потому, что слишком стар уже… все же 82 года… то ли мой черед еще впереди. Да и устал я бояться. Что будет - то и будет.
На Господа одного и надежда. Главное, не терять веры. И милосердия… Оставаться людьми. Вот и живу так, Жан-Анри… - он указал рукой на прилавок. – Делаю вот эти вещички и продаю потихоньку. И бывает, неплохо раскупают. Частенько, даже и на кусок хлеба хватает, - старик горько усмехнулся.
- Я работаю недалеко отсюда, на соседней улице, - приглушенным голосом сказал Тьерсен. – Но прежде ни разу не видел вас.
- Мальчик мой, - усмехнулся Морис Турне, - я постоянно меняю места, чтобы не привлекать излишнего внимания.
- А живете вы там же, как и до революции - на Претр Сен-Северн? – спросил бывший маркиз.
- Да, - старик кивнул.
- Если я захочу исповедаться… - тихо начал Тьерсен, - можно мне прийти к вам, отец Морис?
- Конечно, Жан-Анри, - также шепотом ответил Морис Турне. – Я никому не отказываю, ни в крещении, ни в исповеди, ни в причастии. Пока что Господь уберегает нас, на все его воля и его милость, - он быстро и незаметно перекрестился.
- Благодарю, - сказал Жан-Анри. – Я обязательно приду.
- Претр Сен-Северн, 22, квартира 14 - прошептал ему на ухо старик, подойдя вплотную, - буду ждать, сын мой. И храни тебя Господь.
- Спасибо, - отозвался Тьерсен и вытащив из кармана монету, положил перед стариком. – И дайте мне одного рождественского ангела, пожалуйста.
Бывший священник взял деньги, улыбнулся и протянул ему маленькую белую фигурку.
- Привет и братство! – проговорил Тьерсен, войдя в типографию и стряхивая снег с рукавов и воротника.
Печатники во главе с Марселем Бертье дружно приветствовали его. Последний подошел к бывшему маркизу и живо пожал ему руку.
- Сильно метет? - поинтересовался он, глядя на заснеженную одежду Тьерсена.
- Да, - отозвался тот, - начался настоящий снегопад.
Жан-Анри окинул внимательным взглядом помещение, но не увидел Пьера Рейналя.
- Гражданин Рейналь отлучился на часик по делам, - отозвался старший печатник, словно предвосхищая вопрос Тьерсена. – Но работу для вас оставил, как всегда. Две больших статьи, Серван. У вас на столе.
- Благодарю, - отозвался Тьерсен, потирая замерзшие руки и думая, что более удобного момента для разговора с Луизой может и не предоставиться. Главное, что Рейналь пока отсутствовал.
- Привет, - проговорил он, подходя к столику, где сидела Луиза.
Девочка столь увлеченно что-то рисовала, что не заметила, как он вошел. Да и постоянный гул печатных станков заглушил его разговор с Марселем.
- Дядя Андре! – воскликнула Луиза. Она поднялась с места и обняла Тьерсена, прижавшись щекой к его камзолу. – Я и не слышала, как вы пришли! А мы позанимаемся сегодня, да?
- Обязательно, Луиза - ответил Тьерсен, сел перед девочкой на корточки и погладил её по голове.
— Это тебе, держи! – он вытащил из кармана кулек с леденцами, развернул и протянул ребенку, - только не ешь оба сразу.
- Ой… спасибо, дядя Андре! – воскликнула Луиза, разглядывая угощение. – Красивые… в виде фри… фригийского колпака.
Слегка запнувшись, она старательно проговорила это революционное слово.
- Дядя Пьер мне про него рассказывал. У него есть такой колпак.
- О… не сомневался в этом, - рассмеялся Тьерсен. – Дядя Пьер ведь истинный патриот… или как там…
Луиза кивнула, сосредоточенно пробуя леденец.
- Такой вкусный… как будто с медом.
— Вот и славно, - Тьерсен провел ладонью по её каштановым локонам.
Подошел к своему рабочему месту и бросил взгляд на аккуратную стопку листков, исписанных четким почерком Рейналя.
«Очередные призывы к насилию», - подумал он, беря листок в руки и пробегая взглядом по заголовку.
«Снисходительные – человеколюбцы или лицемеры?»
Так гласил заголовок первой статьи. Тьерсен потер рукой лоб.
«Похоже, Рейналь, не стесняясь в выражениях, решил пройтись по своим политическим оппонентам» - подумал он.
К партии так называемых «снисходительных» относился и тот самый журналист Камилл Демулен, также издававший свою газету и которого Рейналь терпеть не мог.
- Ладно… - прошептал он, отложив листки в сторону и размышляя, с чего начать разговор с Луизой.
Девочка же подошла к его столу и тихо стояла рядом.
Тьерсен огляделся, но оба печатника во главе с Марселем Бертье были всецело поглощены работой. Никто не обращал внимания на него и ребенка.
- Послушай, Луиза, - приглушенным голосом начал Жан-Анри, - у меня к тебе одно важное дело. Ты можешь мне помочь?
- Конечно, дядя Андре - тихо ответила девочка, также перейдя на полушепот, словно чувствуя, что дело это тайное. – А что я должна сделать?
— Это очень важно для меня, Луиза, - Тьерсен взял в руку её маленькую ладошку и слегка сжал. – Но про это никто не должен знать. Никто. Особенно дядя Пьер.
- Ясно, - девочка кивнула головой.
- Смотри… - Тьерсен полез во внутренний карман камзола и показал ей маленький бумажный треугольник. – Эту записку ты должна передать своей маме Мадлен. Но так, чтобы никто этого не видел. Никто, Луиза. Ни одна живая душа. Особенно дядя Пьер. Иначе…
- Иначе - что? – шепотом перебила его девочка.
Ее большие карие глаза стали ещё больше.
- Ты знаешь, что ожидает людей, которых везут в тележках на площадь Революции? – Тьерсен нагнулся к Луизе и пристально посмотрел ей в глаза.
- Да… их… их там… убивают. Точнее… казнят по решению справедливого революционного суда, как врагов революции. Мне дядя Пьер все объяснил, - отозвалась Луиза.
- Молодец дядя Пьер, - усмехнулся Тьерсен. Он опять сильнее сжал ладошку Луизы, которую так и продолжал держать в своей руке.
- Если он увидит, что ты передала маме эту записку или найдет ее и прочитает, то… меня тоже казнят. Понимаешь?
- Но за что, дядя Андре?! – воскликнула девочка. – Вы же не враг революции.
- Луиза, казнят не только врагов, - Тьерсен погладил ее по голове и заметил блеснувшие в глубине карих глаз слёзы. – Не всё так просто, как говорит тебе дядя Пьер. Попозже ты поймешь это. Но если он узнает про записку, то…
Тьерсен медленно провел ребром ладони по своей шее.
- То мне отрежут голову. Ты ведь не хочешь этого?
- Нет! – Луиза подалась вперед и крепко обняла его.
- Хорошо, - Жан-Анри провел рукой по ее спине. – Я знаю, что ты добрая девочка, Луиза.
- Просто… просто я люблю вас, дядя Андре, - всхлипнула девочка. – Ведь вы мой друг.
- И я тебя люблю, Луиза, - проговорил Жан-Анри, чувствуя, как что-то сдавило ему горло… Но через мгновение он встряхнулся и продолжил уже своим прежним бодрым голосом:
- Конечно, мы с тобой друзья.
- Да, - девочка закивала головой и улыбнулась.
Тьерсен опять огляделся по сторонам, но печатники по-прежнему были заняты работой. Печать дополнительного тиража требовала внимания. Никому не было дела до того, о чем он говорит с ребенком.
- Отлично, - продолжил Тьерсен, щелкнув пальцами. – Теперь смотри, - он спрятал записку во внутренний карман камзола, - я отдам ее тебе, когда закончу сегодня с тобой заниматься и буду уходить. А пока пусть записка побудет у меня.
- Хорошо, - согласно кивнула Луиза.
- Маме передай ее сегодня вечером, когда придешь домой. И ты поняла самое главное, что должна сделать?
- Да, дядя Андре.
- Что это? Скажи мне.
- Никто не должен увидеть, как я ее передам маме. Особенно дядя Пьер, - взволнованно произнесла девочка.
- Правильно, - улыбнулся Тьерсен. – Иначе…
Луиза молчала.
- Иначе – что? Продолжай.
- Иначе вас казнят, - она всхлипнула, и по ее щеке потекла слезинка.
- Умница, Луиза, - Тьерсен обнял ее. – Не плачь. Ты умная девочка, и я уверен, что все сделаешь правильно.
- Я очень постараюсь, дядя Андре, - Луиза прижалась щекой к его руке. – Я передам записку маме, а дядя Пьер ничего не увидит, обещаю вам.
- Спасибо, моя милая, - Тьерсен поцеловал ее в щеку. – И у меня для тебя есть еще маленький подарок.
Он полез в карман, вытащил небольшую белую фигурку с серебристыми крыльями и протянул девочке:
- Он тоже хочет с тобой подружиться.
- Ой… - Луиза всплеснула руками, - Ангелочек! Какой он красивый! - взяв фигурку, она рассматривала ее и улыбалась.
- Я рад, - улыбнулся бывший маркиз.
- Спасибо, дядя Андре! – Луиза опять крепко обняла его.
- Он как настоящий, - она вертела фигурку ангела в руках. – Я так люблю ангелов. Я рисую их часто… и мне это радостно… они такие светлые и лечат наши души, так говорила мне мама.
- Мама права, - отозвался Тьерсен.
- А дядя Пьер сказал, что никаких ангелов нет и что это поповские выдумки, - Луиза слегка нахмурила темные красивые брови и посмотрела на Тьерсена. – Я слышала недавно, они с мамой даже чуть не поругались из-за этого. Мама сначала говорила, что дядя Пьер не прав… Но он продолжал своё. А потом мама просто замолчала и не стала с ним спорить.
- А дядя Пьер? – спросил Тьерсен.
- А он сказал, что ей голову задурили все эти праведные в монастыре и церкви, куда она раньше ходила… и что нет ни ангелов, ни Бога, - взволнованно продолжала девочка. – Но разве такое может быть? Разве Бога нет? Кто же тогда дает нам всем жизнь, спасает и оберегает нас?
- Бог есть, - вздохнул Тьерсен и провел рукой по ее волнистым локонам. – А дядя Пьер говорит ерунду.
Глава 17
Мадлен аккуратно вытерла белый фаянсовый молочник с нежным узором из голубых цветов и, открыв дверцу буфета, поставила его на полку. Почти вся эта красивая посуда, которая была в квартире, осталась от матушки Пьера Рейналя. Переехав в Париж из Лиона, женщина умудрилась многое перевезти с собой. И теперь о ней напоминали оставшиеся вещи – молочник, маленькие белые кофейные чашки с тонкими ручками, несколько больших блюд с золотистыми ободками и большой поднос, на котором была изображена влюбленная молодая пара, прогуливающаяся по аллее красивого зеленого парка. Картина особенно нравилась Луизе. Девочка любила долго рассматривать этот поднос.
«Матушка любила собирать изящную посуду, - как-то смущенно сказал Рейналь молодой жене, когда она впервые осматривала кухню в его квартире. – По-мещански, конечно, но это единственное утешение, которое осталось ей после смерти моего отца.»
«Понятно» - кивнула ему Мадлен.
Неожиданно, при этих словах Пьера, ей вспомнилась Полин де Тьерсен, любительница коллекционировать красивую посуду, правда, гораздо более дорогую. И тот злополучный сервиз из китайского фарфора, который она, 14-ти летняя девчонка умудрилась разбить. И… дальнейшие воспоминания… Мадлен почти научилась прогонять их прочь, сотни раз повторяя себе, что они более не властны над ней и её жизнью.
ТО время и прошлая бесправная жизнь давно закончились. А в новой, настоящей жизни она – мать чудесной дочки и жена хорошего порядочного человека, который любит её и тепло относится к Луизе.
Пьер любит её… Но что она сама чувствовала к нему? Убрав со стола посуду после ужина и экономно заворачивая в листок газеты недоеденную Луизой кукурузную лепешку, чтобы сберечь её на завтра, Мадлен думала, что сегодня суббота и ровно две недели со дня ее свадьбы с Рейналем. За эти четырнадцать дней и ночей они так и не стали близки, как муж и жена.
Пьер обнимал Мадлен, целовал в губы, иногда, более осторожно - в грудь, но уже не настаивал на чем-то большем. И как обычно, поцеловав ее перед сном и пожелав «доброй ночи», отворачивался и засыпал. Мадлен яростно протирала полотенцем чашки и с невольной горечью думала, что их брак становится чем-то странным и непонятным.
«А может быть, Пьер уже завел себе любовницу, - тонкой иголочкой сознание Мадлен внезапно пронзила довольно неприятная мысль. – Впрочем, если и так… это было бы неудивительно… ведь я сама его отталкиваю. А он молодой здоровый мужчина»
Убрав всю посуду, она присела за кухонным столом, устало сложив руки на коленях. День казался долгим, и единственным утешением для Мадлен было то, что завтра не надо идти в лавку, и она сможет провести воскресенье вместе с Луизой. Рейналь после ужина, как обычно, работал в своем кабинете. Готовил очередную дерзкую речь к завтрашнему воскресному выступлению в революционном клубе, который находился в бывшей церкви Сен-Мерри. Мадлен, посетившая пару этих собраний, знала, что для тех, кто посещал эти сходки простых грубых людей в деревянных башмаках, залатанных рубахах и с неизменными красными колпаками на головах, и их жен – женщин с растрепанными волосами и в длинных шерстяных юбках… для них Рейналь был королем. Королем ИХ революции. И это ему нравилось и, наверное, льстило его самолюбию.
- Почему ты не хочешь больше ходить на революционные собрания в наш клуб? – спросил пару дней назад Пьер у молодой жены.
Наверное, это его обижало.
Мадлен повела плечом и, слегка закусив губу, честно сказала, что ей не по душе то, что всё это проводится в церкви. А также не по душе и кое-что из того, что он говорит там.
- Что же тебе не нравится? – насмешливо приподняв бровь спросил тогда Пьер.
И Мадлен решилась:
- Призывы к расправам над не присягнувшими священниками, призывы к убийствам, и к… - она сжала руки и замолчала.
Пьер нахмурился и пристально посмотрел в её побледневшее лицо.
- Ну, что же ты затихла, Мадлен… продолжай, - резко бросил он.
- Твои частые призывы к кровопролитию, - выдохнула она и, набравшись смелости, в упор посмотрела в слегка прищуренные глаза мужа.
- Так я и думал, - даже как-то слегка разочарованно сказал Рейналь и отошел к окну. – В этом вся ты, Мадлен. Ты всех любишь и не хочешь никого убивать. Тебе всех жаль. Весь мир. А когда тебя с размаху ударят по одной щеке, ты не увернешься, чтобы спастись, а подставишь для удара другую. Чтобы тебя били и били, пока не убьют. Ведь так сказано в этой твоей Библии. Ведь так?
