- Сколько ты платишь за свою мансарду? – спросила она.
- Сто ливров, - честно ответил Тьерсен.
- Я плачу за эту комнату двести. Будешь платить также сто, но жить в тепле и уюте, - она улыбнулась. – Правда, я совсем не умею готовить. Но ради тебя, Андре, даже научилась бы варить кой-какой супчик. Еще умею штопать одежду. Ну так что?
Ее тонкие пальцы вновь быстро завертели пустой бокал. И Тьерсен вдруг понял, что девушка нервничает. Боится, что он не согласится. Что ж, похоже, он действительно нравился ей.
«Что я теряю? – молниеносно пронеслось в голове у Тьерсена. – Наверное, ничего. А больше приобрету. Да и жить в том холоде стало уже невыносимо.»
При воспоминании о холодной убогой мансарде его передернуло, как от зубной боли.
- Хорошо, Жаннет, - он подошел к ней и обнял за плечи, - спасибо за это предложение. Пожалуй, я от него не откажусь.
Жаннет радостно вскрикнула и обняла его за шею.
Перед тем, как переехать к Жаннет Легуа, бывший маркиз должен был сделать кое-что необходимое. Решиться на это ему было непросто, но, скрепя сердце, он всё-таки решился. Те немногие вещи, которые он хранил на чёрный день и как память о своей прежней жизни… Хранить их теперь в комнате Жаннет становилось большим риском. Не то, чтобы он думал, что, обнаружив их, девушка немедленно сдаст его, как «бывшего». Хотя, конечно, и не исключал такую возможность. Гораздо больше Жан-Анри беспокоился о том, что вещи могут быть найдены посторонними людьми. Кто его знает, кого может привести в комнату Жаннет в его отсутствие. А уж они-то точно не стали бы с ним церемониться. Да и Жаннет сразу же стала бы виноватой. Укрывательство у себя кого-то из «бывших» по новым законам республики каралось немедленным арестом, а в перспективе и казнью.
«Да, сейчас этот чёрный день, похоже, и настал» - с горечью подумал Тьерсен, направляясь в лавку скупщика. Того самого, которому прежде продал уже фамильные часы.
- А, я помню вас… гражданин, - пожилой скупщик усмехнулся тонкими губами, окидывая цепким взглядом лицо Тьерсена.
Жан-Анри неловко кашлянул и развернул перед ним поношенный кусок синего бархата, где находилась золотая табакерка и два его перстня.
- Очень красивая вещица, - скупщик взял в руки табакерку и внимательно рассматривал крышку, инкрустированную маленькими алмазами.
Затем поднял взгляд на Тьерсена:
- Я бы приобрел её у вас, гражданин… и эти дворянские колечки, - он кивнул на золотые перстни. – Но вы ведь понимаете, что теперь это уже и для меня стало большим риском. Вообще, по новому действующему закону, я должен бы сейчас донести на вас, как на "бывшего". Или вы и сейчас скажете, что все эти вещи оставил ваш прежний эмигрировавший хозяин?
Тьерсен сделал глубокий вдох. Неожиданно, ему стало почти что всё равно… Он оттянул шейный платок и посмотрел на затертую, в царапинах деревянную поверхность старой стойки, на которой сверкающие изящные золотые вещи выглядели нелепо и неуместно.
- Если я так скажу, вы ведь все равно мне не поверите, - устало отозвался бывший маркиз. – Что ж, доносите на меня, если вам не терпится. Я даже подожду здесь, пока за мной придут.
- Ну зачем же вы так, гражданин… - в голосе скупщика послышалось что-то даже похожее на обиду. – Я лишь хочу, чтобы вы поняли степень и МОЕГО личного риска. Мне не хотелось бы остаться без головы. И ведь ничего дурного нет в том, что я хочу объяснить это вам.
- Хорошо, - бросил Тьерсен. – Я все понял. Так вы покупаете у меня эти вещи – табакерку и два перстня – или нет?
- Конечно, вещи чудесные, - живо отозвался скупщик. – Особенно табакерка. Прежде не видел таких, очень изящная. И как будто иностранная.
- Да, она из Голландии, - прямо сказал Тьерсен, - и ей более ста пятидесяти лет. Ну так что? Сколько вы можете заплатить мне за эти вещи?
- Не обессудьте, если покажется мало… гражданин, – скупщик развел руками и усмехнулся, а лицо его приобрело какое-то лисье выражение. - Четыреста ливров. И ни на су больше. Вы сами должны понимать степень и моего риска, когда я приобретаю подобное.
- Хорошо… - выдохнул Тьерсен. – Четыреста, так четыреста.
И теперь, идя домой, Жан-Анри размышлял над судьбой последней вещицы, продать которую он так и не смог. Не решился. Медальон с портретом его матери все еще оставался в тайнике за деревянной балкой в мансарде.
К Жаннет он договорился переехать в четверг. Оставалось еще три дня, чтобы решить судьбу медальона. Брать его с собой в комнату Жаннет Тьерсен тоже не хотел, но и просто как-то избавиться от него… выкинуть… он просто не мог этого сделать.
«Если бы можно было как-то передать его Луизе - неожиданно подумал Тьерсен. – Все же это её родная бабушка. Но… девочка, хотя и умна, все равно еще слишком мала. Потеряет или проговорится. И всё равно надо что-то придумать»
Он размышлял, что завтра как раз должен идти в типографию к Рейналю иллюстрировать его очередную новую статью. Последнее время Рейналь пёк их, как пирожки. Этому способствовала и невероятно возросшая популярность газеты. Все номера «Гильотины» сразу же раскупались, а, нередко приходилось печатать и дополнительный тираж, поскольку всем желающим новаторской газеты не хватало.
На следующий день бывшему маркизу до полудня пришлось задержаться у Филибера Журдена. Накануне была произведена обширная ревизия сразу трех дворянских особняков. В последних двух было обнаружено изрядное количество дорогих вещей, и Тьерсен даже утомился, составляя их описи. Наконец, покончив со всем этим, он поторопился в типографию. У Рейналя он должен был быть на час раньше.
- Ну ничего, Серван, - проговорил Журден, как обычно хлопнув его по плечу. – Вы нужны Пьеру, конечно. Но и мне – не менее. Сами видите, сколько изъято вещей у этих «бывших» … - он окинул взглядом помещение склада. – Один я бы сегодня провозился, а вдвоем мы управились уже к 12-ти.
- Кстати, Пьер очень хвалил вас, - он добродушно прищурился. – Сказал, что вы очень талантливый художник и для его газеты – просто находка. Так что он вас теперь точно не уволит, даже если немного опоздаете.
- Спасибо, - поблагодарил Тьерсен. – А вы… читали нашу газету?
- Конечно читал! – воскликнул Журден. – Стараюсь даже покупать ее регулярно. На мой взгляд, с Пьером у вас получился отличный творческий тандем. Вы так метко дополняете то, что он говорит в своих статьях.
- А как вам… содержание этих статей? – спросил Тьерсен, впрочем, тут же пожалев, зачем это ляпнул.
Филибер Журден уставился на него даже с некоторым удивлением.
- А почему вы это спрашиваете, Серван? Или вы с его статьями не согласны?
- Нет, нет… - Тьерсен усмехнулся. – Конечно, согласен. Просто…
Он замолчал и старательно стряхнул с манжеты несколько соринок.
- Просто есть ведь разные газеты, - уклончиво ответил бывший маркиз и осторожно взглянул в светлые рыбьи глаза Журдена.
- Конечно, есть разные… - неожиданно поддержал его тот. – В этом ничего удивительного, в нашей республике свобода печати. Но я лично не разделяю взгляды таких, как Демулен тот же. Сейчас самый известный в Париже журналист. Тот еще выскочка. Читали, наверное, его газетенку «Старый Кордельер»? Осуждает террор… ну и всё в таком духе мягкотелого и беззубого милосердия.
- Да, читал немного, - ответил Тьерсен. – Литературный язык там очень хороший и интересный.
- А что насчёт тамошних идей? – Журден в упор уставился на него. Однако прежнего добродушия в его взгляде Тьерсен сейчас не заметил.
«Вот дурак, - мысленно обругал он сам себя, - не надо было вообще начинать этот разговор».
- Идеи добра и милосердия хороши в Библии и в христианских проповедях, - начал Жан-Анри после недолгой паузы. – Когда же дело касается революции, то они не всегда себя оправдывают и могут привести к поражению. Значит, вредны.
— Вот, это точно! – Филибер вновь с силой хлопнул его по плечу, так что Тьерсен даже покачнулся. – Грамотно сказали, Серван. А то, признаться честно, на мгновение я даже стал в вас сомневаться. Рад, что мои сомнения вы развеяли.
По дороге в типографию, Тьерсен зашел в небольшую кондитерскую лавку. Сейчас она переживала не лучшие свои дни. Вместо красивых высоких тортов и фигурных пирожных, которые до революции покупали здесь дворяне и зажиточные представители третьего сословия, теперь был совсем другой ассортимент. Половина прилавка откровенно пустовала за неимением товара. В другой половине были выложены коричневые и желтые леденцы и рогалики, посыпанные сахарной пудрой.
- Дайте мне пару леденцов, гражданка, - попросил Тьерсен продавщицу, кладя на прилавок деньги.
Женщина лет тридцати с усталым выражением мучнисто-белого лица положила перед ним желаемое.
- Пятьдесят су, гражданин, - голос ее был такой же бесцветный, как и ее внешность.
Тьерсен взял в руки леденцы, и его брови удивленно приподнялись.
- В виде гильотины… А других у вас нет? Я собираюсь купить их для ребенка.
- А что вам не нравится, гражданин? – женщина подбоченилась и недовольно зыркнула на него. – Леденцы самые, что ни на есть, патриотичные. Самый ходовой товар у нас в лавке за последние месяцы.
- Ишь ты, гильотина ему не нравится… - уже тише прошипела она в сторону.
- И все же… - настаивал Жан-Анри. – Может быть у вас есть какие-то другие?
Чертыхнувшись, продавщица поползла к отдаленному углу и вскоре швырнула на прилавок перед Тьерсеном пару других леденцов, заметно отличающихся по форме. Он посмотрел на них. Тоже патриотизм, но все же немного посимпатичнее. Леденцы являли собой форму и вид революционного фригийского колпака. Так любимого теперешними французскими патриотами.
- Если еще какие другие нужны вам, гражданин хороший, в виде птичек, рыбок или там лилий всяких королевских, будь они трижды прокляты… то их нет. Теперь только такие, революционные, - бросила она, предвосхищая, как думала, последующий вопрос покупателя.
- Хорошо, - кивнул Тьерсен. – Тогда я беру эти. Благодарю. И заверните, пожалуйста, если есть во что.
«Колпак все же лучше, чем гильотина», - подумал он, засовывая в карман леденцы, завернутые в грубую бумагу.
Выйдя из кондитерской, Тьерсен размышлял, что скажет Луизе… главное, чтобы девочка незаметно от Пьера Рейналя передала записку Мадлен. Её он написал заранее, и сейчас листок бумаги, сложенный маленьким треугольником, был аккуратно спрятан во внутренний карман камзола. Тьерсен свернул на соседнюю улицу. Оставалось миновать её, и он выйдет прямиком к типографии. Весной, осенью и особенно летом на этой узкой, но всегда оживленной улочке бойко шла торговля цветами, а в прежние времена, еще до революции, когда мука не являлась дефицитом – сладкими глазированными булочками и засахаренными фруктами, продававшимися прямо с лотков. Сейчас же заснеженная улица была почти пуста от торговцев, за исключением пары лотков с повсеместной революционной атрибутикой. Граждане, по случайности забывшие дома трехцветную республиканскую розетку – символ «гражданской сознательности» - могли купить её прямо здесь. Как и календари на грядущий, 1794-ый год, с новым летоисчислением, идущим отныне не от Рождества Христова, а от первого года создания Республики, Единой и Неделимой. Лотки с подобным добром красовались теперь на каждой второй улице Парижа.
Равнодушно пройдя мимо женщины средних лет в нахлобученном красном колпаке и призывающей, его непременно купить новый календарь, Жан-Анри увидел вдали высокого согнутого старика лет восьмидесяти, одетого в залатанное пальто.
Отчего-то его фигура показалась бывшему маркизу странно знакомой. Поравнявшись с лотком старика – неровной доской, под которую просто было подложено два бруска, Тьерсен, сам не зная почему, остановился. Бросил взгляд на аккуратно разложенный товар… и подошел ещё ближе, почти вплотную.
Товар и впрямь мог вызвать интерес своим явным несоответствием новой жизни. Сделанные, вероятно, самим стариком, обшитые серебристой нитью маленькие фигурки ангелов, блестящие звездочки и маленькие разноцветные колокольчики, каркас которых был обтянут тканью и украшен золотыми блестками. Тьерсен неожиданно закусил губу… словно прежняя жизнь внезапно вернулась и смотрела на него сейчас с этого жалкого деревянного лотка этими милыми безыскусными безделушками. Протянув руку, он взял ангелочка, сделанного весьма красиво, и подумал, что можно было бы купить такую игрушку для Луизы. Ангелочек ей бы очень понравился.
- Покупайте к празднику, гражданин, - услышал он хриплый голос старика. – Любая игрушка - всего один ливр. Ведь уже через неделю Рождество.
Голос также показался ему странно знакомым. Он поставил фигурку на прилавок и, потерев немного, покрасневшие замерзшие ладони, полез в карман за деньгами.
Старик бросил взгляд на его правую руку и, неожиданно, весьма цепко схватил Тьерсена за рукав.
- Жан-Анри… мальчик мой… это ты! – его голос дрогнул.
Тьерсен бросил на него тревожный взгляд, всё еще не узнавая. Страх, словно металлический обруч, сжал ему горло.
- Кто вы?.. – пробормотал он, вглядываясь в лицо странного старика.
Лицо было худое и морщинистое, со впалыми щеками и крупным продолговатым носом, сероватые выцветшие глаза тоскливо смотрели из-под седых бровей.
- Я тебя сразу узнал… по руке, - старик кивнул взглядом на руку Тьерсена, и тот понял, что виной всему был его шрам. – А так и не узнал бы, наверное… как же ты изменился, Жан-Анри. Боже мой…
Бывший маркиз еще раз пристально всмотрелся в его лицо… и память внезапно осветила сознание яркой вспышкой.
- Преподобный отец Морис… - пробормотал Тьерсен. – Неужели… это вы?
- Да, мой мальчик, - старик кивнул. – Все мы теперь стали другими.
Священника Мориса Турне Тьерсен знал с детства. Когда-то он являлся постоянным духовником его матери. Анжель-Лилиан была весьма набожна. А позже уже и Жан-Анри, ставший подростком, ходил к преподобному отцу Морису на исповедь. Правда, позже его общение со священником становилось все реже и реже. Последний раз… когда же он видел его последний раз… Тьерсен нахмурил лоб, вспоминая… да, это был 89-ый год. Почти пять лет назад.
- Неожиданная встреча, отец Морис, - тихо сказал Тьерсен, оглянувшись по сторонам. К счастью, улица была почти пуста. А соседние торговки стояли далеко и не следили за их разговором.
- Ты остался в Париже, Жан-Анри? – шепотом спросил преподобный Морис. – А твоя сестра? Полагал, что вы эмигрировали, или… - он замолчал, но Тьерсен и так понял, что тот имел в виду, - что их больше нет в живых.
С минуту он молчал, думая, раскрываться ли перед священником. Впрочем, отец Морис явно не был похож на ярого сторонника «новой жизни». Да и вряд ли он стал бы доносить на бывшего маркиза. Морис Турне сам производил впечатление человека, с трудом выживающего в новой революционной реальности…
Тьерсен кашлянул и в упор посмотрел ему в лицо.
- Полин уехала в Бельгию сразу после начала революции, - он поднял воротник, спасаясь от внезапного пронзительного порыва ветра. – А у меня не получилось, увы. Пришлось осесть здесь, в Париже.
- Печально, Жан-Анри, - проговорил Турне. – А что не выехать… это мне хорошо известно. Ну, слава Господу, что Полин жива и сейчас в безопасности.
- Она очень больна… чахотка, - сказал Тьерсен. – Последний раз я получил от нее письмо полгода назад. Даже не знаю, жива ли она сейчас… или нет.
- Сто ливров, - честно ответил Тьерсен.
- Я плачу за эту комнату двести. Будешь платить также сто, но жить в тепле и уюте, - она улыбнулась. – Правда, я совсем не умею готовить. Но ради тебя, Андре, даже научилась бы варить кой-какой супчик. Еще умею штопать одежду. Ну так что?
Ее тонкие пальцы вновь быстро завертели пустой бокал. И Тьерсен вдруг понял, что девушка нервничает. Боится, что он не согласится. Что ж, похоже, он действительно нравился ей.
«Что я теряю? – молниеносно пронеслось в голове у Тьерсена. – Наверное, ничего. А больше приобрету. Да и жить в том холоде стало уже невыносимо.»
При воспоминании о холодной убогой мансарде его передернуло, как от зубной боли.
- Хорошо, Жаннет, - он подошел к ней и обнял за плечи, - спасибо за это предложение. Пожалуй, я от него не откажусь.
Жаннет радостно вскрикнула и обняла его за шею.
Перед тем, как переехать к Жаннет Легуа, бывший маркиз должен был сделать кое-что необходимое. Решиться на это ему было непросто, но, скрепя сердце, он всё-таки решился. Те немногие вещи, которые он хранил на чёрный день и как память о своей прежней жизни… Хранить их теперь в комнате Жаннет становилось большим риском. Не то, чтобы он думал, что, обнаружив их, девушка немедленно сдаст его, как «бывшего». Хотя, конечно, и не исключал такую возможность. Гораздо больше Жан-Анри беспокоился о том, что вещи могут быть найдены посторонними людьми. Кто его знает, кого может привести в комнату Жаннет в его отсутствие. А уж они-то точно не стали бы с ним церемониться. Да и Жаннет сразу же стала бы виноватой. Укрывательство у себя кого-то из «бывших» по новым законам республики каралось немедленным арестом, а в перспективе и казнью.
«Да, сейчас этот чёрный день, похоже, и настал» - с горечью подумал Тьерсен, направляясь в лавку скупщика. Того самого, которому прежде продал уже фамильные часы.
- А, я помню вас… гражданин, - пожилой скупщик усмехнулся тонкими губами, окидывая цепким взглядом лицо Тьерсена.
Жан-Анри неловко кашлянул и развернул перед ним поношенный кусок синего бархата, где находилась золотая табакерка и два его перстня.
- Очень красивая вещица, - скупщик взял в руки табакерку и внимательно рассматривал крышку, инкрустированную маленькими алмазами.
Затем поднял взгляд на Тьерсена:
- Я бы приобрел её у вас, гражданин… и эти дворянские колечки, - он кивнул на золотые перстни. – Но вы ведь понимаете, что теперь это уже и для меня стало большим риском. Вообще, по новому действующему закону, я должен бы сейчас донести на вас, как на "бывшего". Или вы и сейчас скажете, что все эти вещи оставил ваш прежний эмигрировавший хозяин?
Тьерсен сделал глубокий вдох. Неожиданно, ему стало почти что всё равно… Он оттянул шейный платок и посмотрел на затертую, в царапинах деревянную поверхность старой стойки, на которой сверкающие изящные золотые вещи выглядели нелепо и неуместно.
- Если я так скажу, вы ведь все равно мне не поверите, - устало отозвался бывший маркиз. – Что ж, доносите на меня, если вам не терпится. Я даже подожду здесь, пока за мной придут.
- Ну зачем же вы так, гражданин… - в голосе скупщика послышалось что-то даже похожее на обиду. – Я лишь хочу, чтобы вы поняли степень и МОЕГО личного риска. Мне не хотелось бы остаться без головы. И ведь ничего дурного нет в том, что я хочу объяснить это вам.
- Хорошо, - бросил Тьерсен. – Я все понял. Так вы покупаете у меня эти вещи – табакерку и два перстня – или нет?
- Конечно, вещи чудесные, - живо отозвался скупщик. – Особенно табакерка. Прежде не видел таких, очень изящная. И как будто иностранная.
- Да, она из Голландии, - прямо сказал Тьерсен, - и ей более ста пятидесяти лет. Ну так что? Сколько вы можете заплатить мне за эти вещи?
- Не обессудьте, если покажется мало… гражданин, – скупщик развел руками и усмехнулся, а лицо его приобрело какое-то лисье выражение. - Четыреста ливров. И ни на су больше. Вы сами должны понимать степень и моего риска, когда я приобретаю подобное.
- Хорошо… - выдохнул Тьерсен. – Четыреста, так четыреста.
И теперь, идя домой, Жан-Анри размышлял над судьбой последней вещицы, продать которую он так и не смог. Не решился. Медальон с портретом его матери все еще оставался в тайнике за деревянной балкой в мансарде.
К Жаннет он договорился переехать в четверг. Оставалось еще три дня, чтобы решить судьбу медальона. Брать его с собой в комнату Жаннет Тьерсен тоже не хотел, но и просто как-то избавиться от него… выкинуть… он просто не мог этого сделать.
«Если бы можно было как-то передать его Луизе - неожиданно подумал Тьерсен. – Все же это её родная бабушка. Но… девочка, хотя и умна, все равно еще слишком мала. Потеряет или проговорится. И всё равно надо что-то придумать»
Он размышлял, что завтра как раз должен идти в типографию к Рейналю иллюстрировать его очередную новую статью. Последнее время Рейналь пёк их, как пирожки. Этому способствовала и невероятно возросшая популярность газеты. Все номера «Гильотины» сразу же раскупались, а, нередко приходилось печатать и дополнительный тираж, поскольку всем желающим новаторской газеты не хватало.
На следующий день бывшему маркизу до полудня пришлось задержаться у Филибера Журдена. Накануне была произведена обширная ревизия сразу трех дворянских особняков. В последних двух было обнаружено изрядное количество дорогих вещей, и Тьерсен даже утомился, составляя их описи. Наконец, покончив со всем этим, он поторопился в типографию. У Рейналя он должен был быть на час раньше.
- Ну ничего, Серван, - проговорил Журден, как обычно хлопнув его по плечу. – Вы нужны Пьеру, конечно. Но и мне – не менее. Сами видите, сколько изъято вещей у этих «бывших» … - он окинул взглядом помещение склада. – Один я бы сегодня провозился, а вдвоем мы управились уже к 12-ти.
- Кстати, Пьер очень хвалил вас, - он добродушно прищурился. – Сказал, что вы очень талантливый художник и для его газеты – просто находка. Так что он вас теперь точно не уволит, даже если немного опоздаете.
- Спасибо, - поблагодарил Тьерсен. – А вы… читали нашу газету?
- Конечно читал! – воскликнул Журден. – Стараюсь даже покупать ее регулярно. На мой взгляд, с Пьером у вас получился отличный творческий тандем. Вы так метко дополняете то, что он говорит в своих статьях.
- А как вам… содержание этих статей? – спросил Тьерсен, впрочем, тут же пожалев, зачем это ляпнул.
Филибер Журден уставился на него даже с некоторым удивлением.
- А почему вы это спрашиваете, Серван? Или вы с его статьями не согласны?
- Нет, нет… - Тьерсен усмехнулся. – Конечно, согласен. Просто…
Он замолчал и старательно стряхнул с манжеты несколько соринок.
- Просто есть ведь разные газеты, - уклончиво ответил бывший маркиз и осторожно взглянул в светлые рыбьи глаза Журдена.
- Конечно, есть разные… - неожиданно поддержал его тот. – В этом ничего удивительного, в нашей республике свобода печати. Но я лично не разделяю взгляды таких, как Демулен тот же. Сейчас самый известный в Париже журналист. Тот еще выскочка. Читали, наверное, его газетенку «Старый Кордельер»? Осуждает террор… ну и всё в таком духе мягкотелого и беззубого милосердия.
- Да, читал немного, - ответил Тьерсен. – Литературный язык там очень хороший и интересный.
- А что насчёт тамошних идей? – Журден в упор уставился на него. Однако прежнего добродушия в его взгляде Тьерсен сейчас не заметил.
«Вот дурак, - мысленно обругал он сам себя, - не надо было вообще начинать этот разговор».
- Идеи добра и милосердия хороши в Библии и в христианских проповедях, - начал Жан-Анри после недолгой паузы. – Когда же дело касается революции, то они не всегда себя оправдывают и могут привести к поражению. Значит, вредны.
— Вот, это точно! – Филибер вновь с силой хлопнул его по плечу, так что Тьерсен даже покачнулся. – Грамотно сказали, Серван. А то, признаться честно, на мгновение я даже стал в вас сомневаться. Рад, что мои сомнения вы развеяли.
По дороге в типографию, Тьерсен зашел в небольшую кондитерскую лавку. Сейчас она переживала не лучшие свои дни. Вместо красивых высоких тортов и фигурных пирожных, которые до революции покупали здесь дворяне и зажиточные представители третьего сословия, теперь был совсем другой ассортимент. Половина прилавка откровенно пустовала за неимением товара. В другой половине были выложены коричневые и желтые леденцы и рогалики, посыпанные сахарной пудрой.
- Дайте мне пару леденцов, гражданка, - попросил Тьерсен продавщицу, кладя на прилавок деньги.
Женщина лет тридцати с усталым выражением мучнисто-белого лица положила перед ним желаемое.
- Пятьдесят су, гражданин, - голос ее был такой же бесцветный, как и ее внешность.
Тьерсен взял в руки леденцы, и его брови удивленно приподнялись.
- В виде гильотины… А других у вас нет? Я собираюсь купить их для ребенка.
- А что вам не нравится, гражданин? – женщина подбоченилась и недовольно зыркнула на него. – Леденцы самые, что ни на есть, патриотичные. Самый ходовой товар у нас в лавке за последние месяцы.
- Ишь ты, гильотина ему не нравится… - уже тише прошипела она в сторону.
- И все же… - настаивал Жан-Анри. – Может быть у вас есть какие-то другие?
Чертыхнувшись, продавщица поползла к отдаленному углу и вскоре швырнула на прилавок перед Тьерсеном пару других леденцов, заметно отличающихся по форме. Он посмотрел на них. Тоже патриотизм, но все же немного посимпатичнее. Леденцы являли собой форму и вид революционного фригийского колпака. Так любимого теперешними французскими патриотами.
- Если еще какие другие нужны вам, гражданин хороший, в виде птичек, рыбок или там лилий всяких королевских, будь они трижды прокляты… то их нет. Теперь только такие, революционные, - бросила она, предвосхищая, как думала, последующий вопрос покупателя.
- Хорошо, - кивнул Тьерсен. – Тогда я беру эти. Благодарю. И заверните, пожалуйста, если есть во что.
«Колпак все же лучше, чем гильотина», - подумал он, засовывая в карман леденцы, завернутые в грубую бумагу.
Глава 16
Выйдя из кондитерской, Тьерсен размышлял, что скажет Луизе… главное, чтобы девочка незаметно от Пьера Рейналя передала записку Мадлен. Её он написал заранее, и сейчас листок бумаги, сложенный маленьким треугольником, был аккуратно спрятан во внутренний карман камзола. Тьерсен свернул на соседнюю улицу. Оставалось миновать её, и он выйдет прямиком к типографии. Весной, осенью и особенно летом на этой узкой, но всегда оживленной улочке бойко шла торговля цветами, а в прежние времена, еще до революции, когда мука не являлась дефицитом – сладкими глазированными булочками и засахаренными фруктами, продававшимися прямо с лотков. Сейчас же заснеженная улица была почти пуста от торговцев, за исключением пары лотков с повсеместной революционной атрибутикой. Граждане, по случайности забывшие дома трехцветную республиканскую розетку – символ «гражданской сознательности» - могли купить её прямо здесь. Как и календари на грядущий, 1794-ый год, с новым летоисчислением, идущим отныне не от Рождества Христова, а от первого года создания Республики, Единой и Неделимой. Лотки с подобным добром красовались теперь на каждой второй улице Парижа.
Равнодушно пройдя мимо женщины средних лет в нахлобученном красном колпаке и призывающей, его непременно купить новый календарь, Жан-Анри увидел вдали высокого согнутого старика лет восьмидесяти, одетого в залатанное пальто.
Отчего-то его фигура показалась бывшему маркизу странно знакомой. Поравнявшись с лотком старика – неровной доской, под которую просто было подложено два бруска, Тьерсен, сам не зная почему, остановился. Бросил взгляд на аккуратно разложенный товар… и подошел ещё ближе, почти вплотную.
Товар и впрямь мог вызвать интерес своим явным несоответствием новой жизни. Сделанные, вероятно, самим стариком, обшитые серебристой нитью маленькие фигурки ангелов, блестящие звездочки и маленькие разноцветные колокольчики, каркас которых был обтянут тканью и украшен золотыми блестками. Тьерсен неожиданно закусил губу… словно прежняя жизнь внезапно вернулась и смотрела на него сейчас с этого жалкого деревянного лотка этими милыми безыскусными безделушками. Протянув руку, он взял ангелочка, сделанного весьма красиво, и подумал, что можно было бы купить такую игрушку для Луизы. Ангелочек ей бы очень понравился.
- Покупайте к празднику, гражданин, - услышал он хриплый голос старика. – Любая игрушка - всего один ливр. Ведь уже через неделю Рождество.
Голос также показался ему странно знакомым. Он поставил фигурку на прилавок и, потерев немного, покрасневшие замерзшие ладони, полез в карман за деньгами.
Старик бросил взгляд на его правую руку и, неожиданно, весьма цепко схватил Тьерсена за рукав.
- Жан-Анри… мальчик мой… это ты! – его голос дрогнул.
Тьерсен бросил на него тревожный взгляд, всё еще не узнавая. Страх, словно металлический обруч, сжал ему горло.
- Кто вы?.. – пробормотал он, вглядываясь в лицо странного старика.
Лицо было худое и морщинистое, со впалыми щеками и крупным продолговатым носом, сероватые выцветшие глаза тоскливо смотрели из-под седых бровей.
- Я тебя сразу узнал… по руке, - старик кивнул взглядом на руку Тьерсена, и тот понял, что виной всему был его шрам. – А так и не узнал бы, наверное… как же ты изменился, Жан-Анри. Боже мой…
Бывший маркиз еще раз пристально всмотрелся в его лицо… и память внезапно осветила сознание яркой вспышкой.
- Преподобный отец Морис… - пробормотал Тьерсен. – Неужели… это вы?
- Да, мой мальчик, - старик кивнул. – Все мы теперь стали другими.
Священника Мориса Турне Тьерсен знал с детства. Когда-то он являлся постоянным духовником его матери. Анжель-Лилиан была весьма набожна. А позже уже и Жан-Анри, ставший подростком, ходил к преподобному отцу Морису на исповедь. Правда, позже его общение со священником становилось все реже и реже. Последний раз… когда же он видел его последний раз… Тьерсен нахмурил лоб, вспоминая… да, это был 89-ый год. Почти пять лет назад.
- Неожиданная встреча, отец Морис, - тихо сказал Тьерсен, оглянувшись по сторонам. К счастью, улица была почти пуста. А соседние торговки стояли далеко и не следили за их разговором.
- Ты остался в Париже, Жан-Анри? – шепотом спросил преподобный Морис. – А твоя сестра? Полагал, что вы эмигрировали, или… - он замолчал, но Тьерсен и так понял, что тот имел в виду, - что их больше нет в живых.
С минуту он молчал, думая, раскрываться ли перед священником. Впрочем, отец Морис явно не был похож на ярого сторонника «новой жизни». Да и вряд ли он стал бы доносить на бывшего маркиза. Морис Турне сам производил впечатление человека, с трудом выживающего в новой революционной реальности…
Тьерсен кашлянул и в упор посмотрел ему в лицо.
- Полин уехала в Бельгию сразу после начала революции, - он поднял воротник, спасаясь от внезапного пронзительного порыва ветра. – А у меня не получилось, увы. Пришлось осесть здесь, в Париже.
- Печально, Жан-Анри, - проговорил Турне. – А что не выехать… это мне хорошо известно. Ну, слава Господу, что Полин жива и сейчас в безопасности.
- Она очень больна… чахотка, - сказал Тьерсен. – Последний раз я получил от нее письмо полгода назад. Даже не знаю, жива ли она сейчас… или нет.
