открылась почти мгновенно — и я бы чрезвычайно гордился скоростью воссоздания картины луга и леса в своем сознании, если бы не энтузиазм Анатолия в телефонном разговоре накануне, когда мы обсуждали место встречи.
Выйдя наружу, я пошел вслед за Гением по лугу — шаг в шаг, как несколько раз повторил он. Практически на каждом из этих шагов я испытывал некое сопротивление, но, скорее всего, это была реакция сознания на риск исчезнуть, испариться, аннигилировать — причем совершенно бездарно, впустую, бесцельно, словно оступившись в топком болоте.
Сцепив зубы, я мысленно повторял себе, что это — Путь к безопасности моей дочери.
Когда луг закончился, Гений проводил меня к назначенному им же месту, и я по достоинству оценил его выбор. По дороге оказалось множество легко узнаваемых ориентиров, чтобы я без труда нашел путь назад, и с нашей стороны подойти к нему можно было скрытно, тогда как со стороны светлых большая часть пространства была открыта всем взорам.
Всю дорогу Гений сетовал на невозможность хотя бы заочного знакомства с Татьяной — открытие последней исключило его присутствие на встрече в инвертации. Указав мне издалека небольшую поляну на другом конце леса, он тут же ушел, бубня себе под нос, что любые вызовы творческой мысли лишь стимулируют ее развитие.
К концу встречи с Татьяной и Анатолием я полностью с ним согласился. Она оказалась недолгой, о чем я позаботился заранее, во время своего вынужденного ожидания на земле.
В свое время мой учитель по кодированию мыслей говорил мне, что процесс обучения, а затем и использования этого навыка идет намного проще и естественнее, если в качестве ключа к коду подобрать нечто близкое обучаемому. Нечто такое, к чему он имеет либо природную склонность, либо уже освоил в своем предыдущем опыте.
Татьяне я предложил ключ из ее земного лингвистического прошлого, и, судя по той легкости, с которой она уловила мою мысль, мой учитель оказался дважды прав: игры со словами были ей не чужды. Поэтому не прошло и получаса, как я счел свою задачу выполненной. В конце концов, меня просили научить ее лишь ставить блок, а не закреплять его, и я не имел ни малейшего желания отступать от буквы нашего договора с Анатолием.
Чего не скажешь о нем: подобно всем светлым, он был искренне убежден, что любое изначально паритетное соглашение должно заканчиваться бонусами с нашей стороны. Особенно соглашения с ним — я вспомнил слова Гения о том, что этот баловень судьбы всегда получает то, что ему нужно. Даже если для этого требуется заставить меня пройти через наглухо закрытые двери и по полному смертельных ловушек лугу.
Мое предложение ему мыслить картинами возникло именно из этого образа и спонтанно — исходя из нашего договора, я даже не задумался над ключом к его коду перед встречей. Но он принял мои слова всерьез, и на меня обрушилась вакханалия несуразных форм и кричащих красок, в которой, как в зеркале, отразилось его полное отсутствие контроля над собой. Усмехнувшись, я с готовностью поспособствовал ему в последнем, надеясь выбить его из равновесия перед более важной встречей.
Она оказалась еще значительнее, чем я ожидал. Я понял в самом ее начале, зачем Анатолию — именно ему, а не Татьяне — понадобилось научиться кодировать свои мысли. Как обычно, светлые представили нам на рассмотрение лишь то свое открытие, в природе которого разобраться без нас не смогли. А вот насильный вывод из невидимости — более того, из инвертации — они нам хвастливо продемонстрировали, оставив его секрет при себе.
И все же, несмотря на шок от всех их открытий, больше всего на этой встрече поразил меня Гений. Наверно, потому что от светлых я привычно ожидал, чего угодно, а к его, с позволения сказать, нарочитой экстравагантности оказался не готов.
Вполне ожидаемо, Гений сразу схватил суть Татьяниного открытия и даже задал всем направление его индивидуального применения. И, должен заметить, ехидное замечание Анатолия в адрес моей специфики распознавания ангелов существенно подтолкнуло меня в этом направлении.
Я всегда отличался обостренным обонянием. Мои коллеги даже иногда шутили, что я и добычу, и опасность носом чую. Инвертация же не мне затычки в нос вставляла, как изволил выразиться Анатолий, а источник запахов запечатывала в некоем резервуаре. И проник я в нее, отдав должное Татьяне как автору открытия и представив себе ее в виде флакона изысканных духов, из которого я вынул пробку.
С остальными задержка образовалась, пока я каждому подходящую емкость не подобрал.
Анатолию, как ни странно, лучше всего подошла канистра с бензином — запах резкий, но не неприятный.
Карающий меч прекрасно уместился в банку с аммиаком, при открытии которой я почти отшатнулся.
Гений же представился мне бутылкой выдержанного вина, букет которого может оценить только истинный гурман.
Я только успел удивиться разнообразию этих запахов, которое абсолютно не ощущал в невидимости, как бесценное выдержанное вино, доверенное моим заботам, забурлило как молодое.
Не раз во время этой встречи у меня возникало ощущение, что Гений задался целью сломать все существующие стереотипы нашего мышления и поведения.
Он пошел на поводу — и, судя по всему, уже давно — у Анатолия с его дурной земной привычкой тыкать всем вокруг.
Он открыто заявил, что пытался просканировать мысли Татьяны.
Он с совершенно неподобающим благодушием отнесся к кличке, которую она ему небрежно дала.
Он в открытую и во всеуслышание предложил ей работу в нашем отделе — не в осторожных и личных переговорах, а прямо под носом карающего меча.
Я понял, что имел в виду глава моего отдела, говоря о моей первоочередной задаче на этой встрече — мне нужно было обеспечить безопасность Гения от него самого. К чему я и приступил, лишь только он заявил, что готов переметнуться к светлым, если Татьяне его предложение не подходит. Любой ценой, вспомнил я, и взглядом пообещал карающему мечу невосполнимый ущерб при малейшем движении.
Мне показалось, что какое-то время он оценивал свои шансы — и пришел к правильному выводу: за все время нашего общения ему удалось нейтрализовать меня лишь однажды, много лет назад, с помощью Марины и только частично. Надменным кивком он дал нам с Гением возможность удалиться.
Последний, по всей видимости, тоже уже пришел в себя и позволил мне увести себя без излишних пререканий. Отбросив принятую у нас неприязнь к необоснованному физическому контакту, я крепко поддерживал его под локоть. Он словно и не замечал этого. Мне даже показалось, что он наконец-то осознал всю абсурдность своих недавних эскапад и замкнулся в мрачном раскаянии.
Как только мы отошли на безопасное расстояние, я предложил, чтобы отвлечь его, инвертироваться.
— Что такое аналитический отдел? — спросил я, глубоко вдыхая пьянящий аромат, обрушившийся на меня.
Гений бросил в мою сторону острый взгляд, тут же прикрыв глаза рукой.
— Группа светлых, — ответил он, отвернувшись в сторону, — которые пытаются модернизировать устои.
— Эта модернизация имеет отношение к нам? — догадался я, вспомнив неожиданный вопрос нашего главы.
— Давайте вернемся в видимое состояние, — поморщился Гений. — Вот как-то не ожидал я таких неудобств — придется срочно защитные меры разрабатывать.
Материализовавшись, он тут же принялся что-то бубнить себе под нос, абсолютно забыв о моем существовании и постепенно ускоряя шаг. Я не настаивал на продолжении разговора. Возможно, благородный запах ударил мне в голову, но я чуть ли не подгонял его — сейчас важнее всего было передать приобретенное умение моей дочери.
Вернувшись на землю, я немедленно схватился за телефон. И все же остановил себя в последний момент. Назначь я ей встречу заранее — вместе с ее кумиром и втайне от ее опекуна — она только испугается и вряд ли сможет полностью скрыть это если не от последнего, так от наблюдателя.
Намного проще было встретить ее на следующий день после занятий. Не один день сопровождая ее повсюду, я обнаружил, что в университет наблюдатели за ними не следуют. И если при этом окажется, что ее кумир именно в этот день решил устроить себе выходной — так тому и быть.
Нарушить данное Анатолию слово мне не удалось. Не исключено, что оковы его надобности и на земле до меня дотянулись, скрипнул я зубами, наблюдая через окно машины, как моя дочь со светлым наследником, держась за руки, сбегают по ступенькам университетского здания.
Набрав ее номер, я с удовольствием отметил, что ей пришлось забрать у него руку, чтобы ответить на мой звонок.
— Привет, уже освободилась? — непринужденно поинтересовался я. — Хотел встретиться.
— Ну давай, подъезжай к дому, — неуверенно ответила Дара, переглядываясь со своим кумиром. — Я часа через два буду.
— Я уже подъехал, посмотри налево, — сообщил ей я, давая короткий сигнал.
— А с чего это срочность такая? — недовольно буркнула она.
— Все объясню, — пообещал ей я. — И вы мне оба нужны.
Она мгновенно отключилась и что-то быстро бросила светлому отпрыску. Они синхронно посмотрели в мою сторону, затем снова переглянулись и настороженно двинулись к машине.
Когда они сели в нее, я раздраженно отметил про себя, что у обоих стоит мысленный блок. Дариным я никогда не уставал любоваться — она прятала свои мысли, как на картинке «Найди животное в джунглях», среди пышной и красочной растительности. У ее кумира они скрывались в густом, клубящемся тумане — их присутствие и движение были явственно ощутимы, но не различимы.
— Понятно, подготовились, — проворчал я вместо приветствия.
— Что случилось? — спросила Дара с тревогой в голосе.
Светлый отпрыск просто молча смотрел на меня — точь-в-точь, как его мать, когда Гений пригласил ее к нам в отдел.
Я коротко рассказал им об инвертации и о появившейся возможности проникать в нее. Я объяснил им значимость такого умения для их защиты от нападения любых недругов и сообщил, что ему вполне возможно научиться, чем и предложил немедленно заняться.
В город уже пришла весна. Она оказалась ранней и дружной, и всех вышедших из здания студентов уже словно ветром сдуло. Еще раз, для полной уверенности, осмотрев окрестности, я перешел в невидимость.
— Вы меня ощущаете? — спросил я ради чистоты эксперимента, ничуть не сомневаясь в ответе.
— Ну, конечно, — пожала плечами Дара.
— А сейчас? — повторил я, и инвертировался.
Они озадаченно переглянулись, и у меня мелькнула мысль, что им для мысленного обмена никакие блоки преградой не являются. Что отнюдь не добавило мне симпатий к обладателю привилегии, недоступной для меня.
— Ну … да, — удивленно бросила Дара, переводя взгляд точно в то место, где она — по всем правилам — ничего не должна была ощущать.
От неожиданности я отшатнулся.
— Ты сейчас дернулся, — прыснув, прокомментировала моя дочь.
Я материализовался, сосредоточенно соображая. Со всей очевидностью процесс их обучения распознаванию инвертированных ангелов прошел намного быстрее, чем я предполагал. Что позволило мне уделить высвободившееся время изучению причин столь невероятного успеха.
На все мои вопросы они отвечали с таким видом, словно я у них таблицу умножения проверял. Их умение определять ангелов в невидимости давно уже стало в нашей земной резиденции общепризнанным фактом, но как они это делают, объяснить они не могли. Не называя имен, я описал им свои ощущения, а также ощущения Гения и Татьяны, озвученные во время исторической встречи.
Наши наследники лишь недоуменно переглядывались и пожимали плечами — они просто знали о присутствии ангелов, и все.
Такая их особенность определенно требовала доклада и моему главе, и Гению. Я намеревался особо подчеркнуть их естественную близость к нам и их прирожденное обладание навыками, которые нам потребовалось приобретать. Но для убедительной аргументации мне самому нужна была стопроцентная уверенность в этом.
Мы встречались еще не один раз, экспериментируя с моим переходом в невидимость и инвертацию — никаких физических ощущений у них при этом не возникало. Правда, в инвертации мое присутствие казалось им более слабым и размытым — как фигура человека через залитое водой стекло, сказала Дара.
— Мы таких не раз встречали, — беззаботно добавила она.
— Где встречали? — резко выпрямился я.
— Да везде, — дернула она плечом.
— Они безвредны, — вдруг подал голос ее кумир.
— Это еще почему? — процедил я сквозь зубы, готовясь дать достойную отповедь самоуверенному молокососу, внушающему моей дочери чувство ложной безопасности.
— От них никогда не исходит агрессия, — коротко ответил он. — Такая, как от моего наблюдателя.
— И от моего когда-то давно, — поддакнула ему Дара. — Это он сейчас любопытством сочится.
— Любопытство тоже разным бывает, — одернул ее я. — Но это значит, что какую-то окраску их присутствие все же для вас имеет — пусть не физическую, а эмоциональную.
— Я не думаю, что это с ангелами связано, — глубокомысленно изрек юный «знаток» опасностей нашего сообщества. — Такие же волны и от людей исходят: неприязни, приветливости, равнодушия…
— Это точно! — рассмеялась Дара. — От ангелов только сильнее. Вот ты сейчас, — состроила она мне хитрую рожицу, — излучаешь озадаченность, любопытство и менее сильное, чем обычно, раздражение, но если я скажу, что твоему любопытству самое время заменить раздражение, ты же возмутишься, правда?
Я открыл рот … и тут же закрыл его, чтобы не сделать именно то, о чем она говорила.
— А можно я еще скажу? — снова вмешался источник моих, точно подмеченных ею, эмоций. — Я, кажется, понял, в чем дело.
Я молча кивнул ему, одинаково прочно удерживая в узде оба упомянутых моей дочерью чувства.
— По-моему, — заговорил он, старательно супя брови, — это связано с нашим происхождением. Для всех вас реакция на ангелов — приобретенная, после смерти, а мы среди них с самого рождения находимся. Так ребенок на родном языке говорит естественнее, чем любой иностранец, этот язык изучающий. Наверно, поэтому мы и инвертированных всегда ощущали — мы просто не знали, что должна быть какая-то разница.
У меня в ушах зазвучало объяснение Татьяны, данное нам в отношении ее открытия. Против всех моих усилий у меня возникла мысль, что моя дочь со своим кумиром составляют неплохой тандем. Ее несравненное умение располагать к себе окружающих создает благоприятную атмосферу, в которой его слова начинают звучать почти разумно. По крайней мере, отсутствие тлетворного влияния его зазнавшегося отца определенно идет ему на пользу.
— Твоя мать тоже это заметила, — подчеркнул я, чтобы сразу избавить его от наследственного чувства превосходства над всеми.
И тут светлого отпрыска просто прорвало.
— Вы ее видели? Где? Как она? Что она делает? Она уже заканчивает учиться? Наверно, да — если ее уже такому учат? Вы говорите, что это новый навык — он же не входит в обычную программу, да? — обрушилась на меня лавина вопросов.
— По правде говоря, она первая в инвертацию проникла, — неосторожно обронил я, ошарашенно тряхнув головой.
Юное дарование вытаращило на меня глаза и тут же прикрыло их веками, сосредоточенно шевеля бровями.
— Игорь, — произнесла вдруг Дара.
— Но это же очевидно! — повернулся он к ней с лихорадочным блеском в глазах. — Вместе с памятью ее лишили всех рассказов отца об ангелах, всех устоявшихся предрассудков. Она теперь ни одним из них не ограничена, и если смогла преодолеть один…
Выйдя наружу, я пошел вслед за Гением по лугу — шаг в шаг, как несколько раз повторил он. Практически на каждом из этих шагов я испытывал некое сопротивление, но, скорее всего, это была реакция сознания на риск исчезнуть, испариться, аннигилировать — причем совершенно бездарно, впустую, бесцельно, словно оступившись в топком болоте.
Сцепив зубы, я мысленно повторял себе, что это — Путь к безопасности моей дочери.
Когда луг закончился, Гений проводил меня к назначенному им же месту, и я по достоинству оценил его выбор. По дороге оказалось множество легко узнаваемых ориентиров, чтобы я без труда нашел путь назад, и с нашей стороны подойти к нему можно было скрытно, тогда как со стороны светлых большая часть пространства была открыта всем взорам.
Всю дорогу Гений сетовал на невозможность хотя бы заочного знакомства с Татьяной — открытие последней исключило его присутствие на встрече в инвертации. Указав мне издалека небольшую поляну на другом конце леса, он тут же ушел, бубня себе под нос, что любые вызовы творческой мысли лишь стимулируют ее развитие.
К концу встречи с Татьяной и Анатолием я полностью с ним согласился. Она оказалась недолгой, о чем я позаботился заранее, во время своего вынужденного ожидания на земле.
В свое время мой учитель по кодированию мыслей говорил мне, что процесс обучения, а затем и использования этого навыка идет намного проще и естественнее, если в качестве ключа к коду подобрать нечто близкое обучаемому. Нечто такое, к чему он имеет либо природную склонность, либо уже освоил в своем предыдущем опыте.
Татьяне я предложил ключ из ее земного лингвистического прошлого, и, судя по той легкости, с которой она уловила мою мысль, мой учитель оказался дважды прав: игры со словами были ей не чужды. Поэтому не прошло и получаса, как я счел свою задачу выполненной. В конце концов, меня просили научить ее лишь ставить блок, а не закреплять его, и я не имел ни малейшего желания отступать от буквы нашего договора с Анатолием.
Чего не скажешь о нем: подобно всем светлым, он был искренне убежден, что любое изначально паритетное соглашение должно заканчиваться бонусами с нашей стороны. Особенно соглашения с ним — я вспомнил слова Гения о том, что этот баловень судьбы всегда получает то, что ему нужно. Даже если для этого требуется заставить меня пройти через наглухо закрытые двери и по полному смертельных ловушек лугу.
Мое предложение ему мыслить картинами возникло именно из этого образа и спонтанно — исходя из нашего договора, я даже не задумался над ключом к его коду перед встречей. Но он принял мои слова всерьез, и на меня обрушилась вакханалия несуразных форм и кричащих красок, в которой, как в зеркале, отразилось его полное отсутствие контроля над собой. Усмехнувшись, я с готовностью поспособствовал ему в последнем, надеясь выбить его из равновесия перед более важной встречей.
Глава 15.10
Она оказалась еще значительнее, чем я ожидал. Я понял в самом ее начале, зачем Анатолию — именно ему, а не Татьяне — понадобилось научиться кодировать свои мысли. Как обычно, светлые представили нам на рассмотрение лишь то свое открытие, в природе которого разобраться без нас не смогли. А вот насильный вывод из невидимости — более того, из инвертации — они нам хвастливо продемонстрировали, оставив его секрет при себе.
И все же, несмотря на шок от всех их открытий, больше всего на этой встрече поразил меня Гений. Наверно, потому что от светлых я привычно ожидал, чего угодно, а к его, с позволения сказать, нарочитой экстравагантности оказался не готов.
Вполне ожидаемо, Гений сразу схватил суть Татьяниного открытия и даже задал всем направление его индивидуального применения. И, должен заметить, ехидное замечание Анатолия в адрес моей специфики распознавания ангелов существенно подтолкнуло меня в этом направлении.
Я всегда отличался обостренным обонянием. Мои коллеги даже иногда шутили, что я и добычу, и опасность носом чую. Инвертация же не мне затычки в нос вставляла, как изволил выразиться Анатолий, а источник запахов запечатывала в некоем резервуаре. И проник я в нее, отдав должное Татьяне как автору открытия и представив себе ее в виде флакона изысканных духов, из которого я вынул пробку.
С остальными задержка образовалась, пока я каждому подходящую емкость не подобрал.
Анатолию, как ни странно, лучше всего подошла канистра с бензином — запах резкий, но не неприятный.
Карающий меч прекрасно уместился в банку с аммиаком, при открытии которой я почти отшатнулся.
Гений же представился мне бутылкой выдержанного вина, букет которого может оценить только истинный гурман.
Я только успел удивиться разнообразию этих запахов, которое абсолютно не ощущал в невидимости, как бесценное выдержанное вино, доверенное моим заботам, забурлило как молодое.
Не раз во время этой встречи у меня возникало ощущение, что Гений задался целью сломать все существующие стереотипы нашего мышления и поведения.
Он пошел на поводу — и, судя по всему, уже давно — у Анатолия с его дурной земной привычкой тыкать всем вокруг.
Он открыто заявил, что пытался просканировать мысли Татьяны.
Он с совершенно неподобающим благодушием отнесся к кличке, которую она ему небрежно дала.
Он в открытую и во всеуслышание предложил ей работу в нашем отделе — не в осторожных и личных переговорах, а прямо под носом карающего меча.
Я понял, что имел в виду глава моего отдела, говоря о моей первоочередной задаче на этой встрече — мне нужно было обеспечить безопасность Гения от него самого. К чему я и приступил, лишь только он заявил, что готов переметнуться к светлым, если Татьяне его предложение не подходит. Любой ценой, вспомнил я, и взглядом пообещал карающему мечу невосполнимый ущерб при малейшем движении.
Мне показалось, что какое-то время он оценивал свои шансы — и пришел к правильному выводу: за все время нашего общения ему удалось нейтрализовать меня лишь однажды, много лет назад, с помощью Марины и только частично. Надменным кивком он дал нам с Гением возможность удалиться.
Последний, по всей видимости, тоже уже пришел в себя и позволил мне увести себя без излишних пререканий. Отбросив принятую у нас неприязнь к необоснованному физическому контакту, я крепко поддерживал его под локоть. Он словно и не замечал этого. Мне даже показалось, что он наконец-то осознал всю абсурдность своих недавних эскапад и замкнулся в мрачном раскаянии.
Как только мы отошли на безопасное расстояние, я предложил, чтобы отвлечь его, инвертироваться.
— Что такое аналитический отдел? — спросил я, глубоко вдыхая пьянящий аромат, обрушившийся на меня.
Гений бросил в мою сторону острый взгляд, тут же прикрыв глаза рукой.
— Группа светлых, — ответил он, отвернувшись в сторону, — которые пытаются модернизировать устои.
— Эта модернизация имеет отношение к нам? — догадался я, вспомнив неожиданный вопрос нашего главы.
— Давайте вернемся в видимое состояние, — поморщился Гений. — Вот как-то не ожидал я таких неудобств — придется срочно защитные меры разрабатывать.
Материализовавшись, он тут же принялся что-то бубнить себе под нос, абсолютно забыв о моем существовании и постепенно ускоряя шаг. Я не настаивал на продолжении разговора. Возможно, благородный запах ударил мне в голову, но я чуть ли не подгонял его — сейчас важнее всего было передать приобретенное умение моей дочери.
Вернувшись на землю, я немедленно схватился за телефон. И все же остановил себя в последний момент. Назначь я ей встречу заранее — вместе с ее кумиром и втайне от ее опекуна — она только испугается и вряд ли сможет полностью скрыть это если не от последнего, так от наблюдателя.
Намного проще было встретить ее на следующий день после занятий. Не один день сопровождая ее повсюду, я обнаружил, что в университет наблюдатели за ними не следуют. И если при этом окажется, что ее кумир именно в этот день решил устроить себе выходной — так тому и быть.
Нарушить данное Анатолию слово мне не удалось. Не исключено, что оковы его надобности и на земле до меня дотянулись, скрипнул я зубами, наблюдая через окно машины, как моя дочь со светлым наследником, держась за руки, сбегают по ступенькам университетского здания.
Набрав ее номер, я с удовольствием отметил, что ей пришлось забрать у него руку, чтобы ответить на мой звонок.
— Привет, уже освободилась? — непринужденно поинтересовался я. — Хотел встретиться.
— Ну давай, подъезжай к дому, — неуверенно ответила Дара, переглядываясь со своим кумиром. — Я часа через два буду.
— Я уже подъехал, посмотри налево, — сообщил ей я, давая короткий сигнал.
— А с чего это срочность такая? — недовольно буркнула она.
— Все объясню, — пообещал ей я. — И вы мне оба нужны.
Она мгновенно отключилась и что-то быстро бросила светлому отпрыску. Они синхронно посмотрели в мою сторону, затем снова переглянулись и настороженно двинулись к машине.
Когда они сели в нее, я раздраженно отметил про себя, что у обоих стоит мысленный блок. Дариным я никогда не уставал любоваться — она прятала свои мысли, как на картинке «Найди животное в джунглях», среди пышной и красочной растительности. У ее кумира они скрывались в густом, клубящемся тумане — их присутствие и движение были явственно ощутимы, но не различимы.
— Понятно, подготовились, — проворчал я вместо приветствия.
— Что случилось? — спросила Дара с тревогой в голосе.
Светлый отпрыск просто молча смотрел на меня — точь-в-точь, как его мать, когда Гений пригласил ее к нам в отдел.
Я коротко рассказал им об инвертации и о появившейся возможности проникать в нее. Я объяснил им значимость такого умения для их защиты от нападения любых недругов и сообщил, что ему вполне возможно научиться, чем и предложил немедленно заняться.
В город уже пришла весна. Она оказалась ранней и дружной, и всех вышедших из здания студентов уже словно ветром сдуло. Еще раз, для полной уверенности, осмотрев окрестности, я перешел в невидимость.
— Вы меня ощущаете? — спросил я ради чистоты эксперимента, ничуть не сомневаясь в ответе.
— Ну, конечно, — пожала плечами Дара.
— А сейчас? — повторил я, и инвертировался.
Они озадаченно переглянулись, и у меня мелькнула мысль, что им для мысленного обмена никакие блоки преградой не являются. Что отнюдь не добавило мне симпатий к обладателю привилегии, недоступной для меня.
— Ну … да, — удивленно бросила Дара, переводя взгляд точно в то место, где она — по всем правилам — ничего не должна была ощущать.
От неожиданности я отшатнулся.
— Ты сейчас дернулся, — прыснув, прокомментировала моя дочь.
Я материализовался, сосредоточенно соображая. Со всей очевидностью процесс их обучения распознаванию инвертированных ангелов прошел намного быстрее, чем я предполагал. Что позволило мне уделить высвободившееся время изучению причин столь невероятного успеха.
На все мои вопросы они отвечали с таким видом, словно я у них таблицу умножения проверял. Их умение определять ангелов в невидимости давно уже стало в нашей земной резиденции общепризнанным фактом, но как они это делают, объяснить они не могли. Не называя имен, я описал им свои ощущения, а также ощущения Гения и Татьяны, озвученные во время исторической встречи.
Наши наследники лишь недоуменно переглядывались и пожимали плечами — они просто знали о присутствии ангелов, и все.
Такая их особенность определенно требовала доклада и моему главе, и Гению. Я намеревался особо подчеркнуть их естественную близость к нам и их прирожденное обладание навыками, которые нам потребовалось приобретать. Но для убедительной аргументации мне самому нужна была стопроцентная уверенность в этом.
Мы встречались еще не один раз, экспериментируя с моим переходом в невидимость и инвертацию — никаких физических ощущений у них при этом не возникало. Правда, в инвертации мое присутствие казалось им более слабым и размытым — как фигура человека через залитое водой стекло, сказала Дара.
— Мы таких не раз встречали, — беззаботно добавила она.
— Где встречали? — резко выпрямился я.
— Да везде, — дернула она плечом.
— Они безвредны, — вдруг подал голос ее кумир.
— Это еще почему? — процедил я сквозь зубы, готовясь дать достойную отповедь самоуверенному молокососу, внушающему моей дочери чувство ложной безопасности.
— От них никогда не исходит агрессия, — коротко ответил он. — Такая, как от моего наблюдателя.
— И от моего когда-то давно, — поддакнула ему Дара. — Это он сейчас любопытством сочится.
— Любопытство тоже разным бывает, — одернул ее я. — Но это значит, что какую-то окраску их присутствие все же для вас имеет — пусть не физическую, а эмоциональную.
— Я не думаю, что это с ангелами связано, — глубокомысленно изрек юный «знаток» опасностей нашего сообщества. — Такие же волны и от людей исходят: неприязни, приветливости, равнодушия…
— Это точно! — рассмеялась Дара. — От ангелов только сильнее. Вот ты сейчас, — состроила она мне хитрую рожицу, — излучаешь озадаченность, любопытство и менее сильное, чем обычно, раздражение, но если я скажу, что твоему любопытству самое время заменить раздражение, ты же возмутишься, правда?
Я открыл рот … и тут же закрыл его, чтобы не сделать именно то, о чем она говорила.
— А можно я еще скажу? — снова вмешался источник моих, точно подмеченных ею, эмоций. — Я, кажется, понял, в чем дело.
Я молча кивнул ему, одинаково прочно удерживая в узде оба упомянутых моей дочерью чувства.
— По-моему, — заговорил он, старательно супя брови, — это связано с нашим происхождением. Для всех вас реакция на ангелов — приобретенная, после смерти, а мы среди них с самого рождения находимся. Так ребенок на родном языке говорит естественнее, чем любой иностранец, этот язык изучающий. Наверно, поэтому мы и инвертированных всегда ощущали — мы просто не знали, что должна быть какая-то разница.
У меня в ушах зазвучало объяснение Татьяны, данное нам в отношении ее открытия. Против всех моих усилий у меня возникла мысль, что моя дочь со своим кумиром составляют неплохой тандем. Ее несравненное умение располагать к себе окружающих создает благоприятную атмосферу, в которой его слова начинают звучать почти разумно. По крайней мере, отсутствие тлетворного влияния его зазнавшегося отца определенно идет ему на пользу.
— Твоя мать тоже это заметила, — подчеркнул я, чтобы сразу избавить его от наследственного чувства превосходства над всеми.
И тут светлого отпрыска просто прорвало.
Глава 15.11
— Вы ее видели? Где? Как она? Что она делает? Она уже заканчивает учиться? Наверно, да — если ее уже такому учат? Вы говорите, что это новый навык — он же не входит в обычную программу, да? — обрушилась на меня лавина вопросов.
— По правде говоря, она первая в инвертацию проникла, — неосторожно обронил я, ошарашенно тряхнув головой.
Юное дарование вытаращило на меня глаза и тут же прикрыло их веками, сосредоточенно шевеля бровями.
— Игорь, — произнесла вдруг Дара.
— Но это же очевидно! — повернулся он к ней с лихорадочным блеском в глазах. — Вместе с памятью ее лишили всех рассказов отца об ангелах, всех устоявшихся предрассудков. Она теперь ни одним из них не ограничена, и если смогла преодолеть один…
