И ничего, кроме жизни, ему от людей не надо. Просто жить. Просто дышать. Просто смотреть. Видеть это великое внешнее разнообразие, о котором он так долго даже не подозревал.
Мартин запрокинул голову, чтобы полюбоваться на облака. Вот еще одно удивительное явление природы, еще одна ипостась воды. Он уже видел дождь, видел реку, озеро, пруд. Видел море. В одном из видеороликов «Жанет» показала ему покрытый льдами континент. Это был земной континент. От него откалывались огромные ледяные глыбы. Правда, ролик был старый. «Жанет» пояснила, что съемка производилась более 100 лет назад, и в настоящее время антарктических льдов почти не осталось. Человечеству требовалась пресная вода. Но на Геральдике были свои антарктические льды. Ледяные шапки на полюсах. Хозяйка обещала свозить его туда. И он не сомневался — свозит. Она еще ни разу не нарушила данного ему слова.
Неожиданно из-за отъехавшей двери появилась Корделия.
— И что ты тут сидишь? Уровень энергии 60%. Кто об этом должен напоминать? Я или твоя система?
Мартин вздрогнул. В самом деле, он и не заметил, как в правом верхнем углу экрана появилась желтая «напоминалка».
«Уровень энергии 60%. Рекомендуется пополнить энергоресурсы».
Он сегодня с утра значительно потратился, совершив марш-бросок до озера.
Хозяйка узнала о снизившемся уровне благодаря мониторингу. Наброшенный на Мартина «поводок» указывал не только его местонахождение, но и состояние. «Жанет» считывала с него все данные: пульс, давление, уровень энергии, уровень работоспособности, процент задействованных имплантатов, уровень их загрузки и даже биохимию крови. Хозяйке достаточно было одного взгляда в развернувшееся вирт-окно, чтобы по набежавшим цифрам определить, не понизился ли калий в его крови или достаточно ли в ней железа, каково содержание белка или, самое главное, хватает ли там глюкозы.
Сразу после возвращения хозяйка планировала ограничиться только данными локации. Потребовала, чтобы он дал «Жанет» полный доступ к системе, а не ограничивался узконаправленным информационным коннектом. Но, окинув взглядом развернувшуюся таблицу со всеми биоподробностями, она едва не подпрыгнула от радости.
— Вот так и держи, — приказала она искину. — А ты, — обратившись уже к Мартину, который, страшась наказания, дал расширенный допуск, — не вздумай из этого ошейника вывернуться. Ты наказан. Если из этой таблицы что-нибудь пропадет, обещанная цепь получит материальное воплощение. Ты понял? Подтверди.
— Информация сох… Я понял.
Она говорила строго, хмурила брови, но… не сердилась. Нисколько. Мартин не чувствовал себя ни обиженным, ни наказанным, ни плененным. Напротив, он чувствовал себя защищенным, в безопасности. Хотя, казалось бы… Почти то же самое с ним делали в лаборатории. Все данные о его состоянии, все мозговые и сердечные волны записывались, изучались и ложились в графики и схемы. Все реакции, все содрогания его тела просматривались и сохранялись. Его будто выворачивали наизнанку, лишая самого сокровенного, самого тайного, из него, кажется, даже пытались извлечь и разложить на составляющие его сны. Выполняя приказ хозяйки, он должен был испугаться, возмутиться, воспротивиться. Или, по крайней мере, насторожиться. Его хозяйка повторяет действия тех людей из «DEX-company», из лаборатории, где он был подопытным экземпляром. Он же именно этого и боялся, когда попал сюда, в этот дом, на незнакомую планету. Боялся и ждал тех же изнуряющих болезненных манипуляций. А теперь едва ли не рад, что с ним наконец-то это случилось.
— Чего улыбаешься? — хмуро спросила Корделия, когда оба «поводка» заработали.
Она изо всех сил делала вид, что сердится. Но обмануть детектор ей было не под силу.
— Думаешь, что легко отделался? Это еще только начало. Я тебе еще устрою. Вот подожди! Розги! Вот чего ты заслуживаешь!
Она сходила в парк и принесла пучок длинных гибких прутьев. Мартин взглянул на них с неподдельным интересом.
— Вот это, — продолжала она, демонстрируя прутья, — для непослушных детей, которые плохо едят, без спросу уходят из дома и шляются по ночному лесу.
— А как их применяют? — Мартин не шутил. Он не умел.
Хозяйка взяла один прут и взмахнула им. Раздался свист рассекаемого воздуха.
— Ими секут по некоторым голым частям тела.
— А, — понял Мартин. — Ты меня сейчас будешь бить?
С готовностью стянул футболку, повернулся спиной и встал на колени. Хозяйка же не уточнила по каким именно голым частям. А по спине легче всего попасть. И… подумаешь, какие-то прутья! Нашла чем пугать.
Хозяйка за его спиной не то вздохнула, не то всхлипнула. Он уловил, как у нее участился пульс и подскочило давление. Удара не последовало. Он оглянулся и увидел, что она пытается сломать прут. Опять что-то перепутал? Опять не то сказал?
— Что-то не так? — спросил он осторожно.
— Господи, Мартин, ну неужели ты думаешь, что я в самом деле могу тебя ударить? Да я из-за той единственной оплеухи вторую ночь уснуть не могу!
И в самом деле — не может. Он слышал, как она ворочается, встает, бродит по комнате, спускается на кухню. Но он и предположить не мог, что ее беспокоит такая мелочь! Она его ударила. Один раз. По лицу. Так он заслужил. И он это понял. Он не должен был устраивать проверку комма. Он ее напугал и ясно дал понять, что не доверяет. И будь на ее месте кто-то другой, одной оплеухой он бы не отделался. Нет, он все-таки совсем не понимает людей. Или не понимает хозяйку.
— Тогда зачем ты мне их показываешь?
Он кивнул на розги. Она, похоже, смутилась.
— Ну понимаешь, это своего рода игра.
— Игра? С кем? Ты со мной играешь?
— Нет, не с тобой. Я играю роль. Одну из… Пытаюсь скрыть под напускными эмоциями настоящие. Вроде как прячусь сама от себя.
Мартин взглянул на нее совершенно беспомощно. Корделия вздохнула.
— Ну вот смотри. Когда той ночью я тебя искала, я была очень злая. Я летела и думала: «Вот поймаю эту бестолочь кибернетическую, эту сволочь недокормленную и… и… не знаю, что сделаю!» Выпорю, на цепь посажу, запру. А другая часть меня в это время твердила: только бы живой… только бы живой… Вот найду и… конфетами закормлю. Мармеладом. Или мороженым. Что ты на меня так смотришь? Вот такие мы, люди, противоречивые. Особенно женщины. Говорим одно, делаем другое, думаем третье. Играем несколько ролей одновременно. Я могу сколько угодно грозить, ругаться, топать ногами, но я никогда тебя не ударю. Хотя да, ударила же…
— Я сам виноват, — быстро проговорил Мартин, — я это заслужил.
— Заслужил, — согласилась она, — но меня это не оправдывает. Мы с тобой… мы с тобой… как бы это сказать, чтобы ты понял… в разных статусных категориях. Все полномочия, все права у меня, а у тебя — ничего. Ты от меня зависим, вся власть — моя. А власть — это прежде всего ответственность и обязательства. Будь ты человеком, свободным, независимым, эта оплеуха не имела бы такого значения. Я в свое время немало раздала оплеух, и кое-какими даже горжусь. А эта… за эту мне стыдно. И меня это гнетет. Прости меня.
Мартин чувствовал ее волнение. Ее искренность была близка к 100%. Как такое может быть? Разве человек может страдать оттого, что причинил боль киборгу?
— Я простил, — очень серьезно ответил он. — И ты тоже… прости.
Она грустно улыбнулась и отвела с его лба отросшую волнистую прядь.
— На самом деле, — продолжала хозяйка, — это все от страха. На самом деле мы боимся быть отвергнутыми и показать свою уязвимость. Мы, люди, очень не хотим, чтобы нас уличили в этой уязвимости. В слабости и зависимости. И эту слабость мы чаще всего прячем за напускной бравадой и грубостью. Или вот за такими шуточными угрозами, вроде как «высечь розгами». На самом деле я хочу сказать совсем другое.
— Что?
— Что я очень боюсь тебя потерять. — Она помолчала. Потом добавила. — Если хочешь, я могу отменить мониторинг. И свой комм я тоже деактивирую.
— Нет, — быстро ответил Мартин, — не хочу. Пусть будет.
— Ты уверен? Мартин, я не хочу, чтобы ты чувствовал себя еще более зависимым, еще более несвободным.
— Я не чувствую себя зависимым. Напротив, мне так лучше. Легче. Я чувствую… я знаю, что я… не один.
— Хорошо. Пусть будет так. Пока… не научишься себя вести. И розги не забывай.
Вот так и пришли к взаимному согласию. Ей — душевное спокойствие, а ему — безопасность.
Мартин оторвался от созерцания облаков и поднялся, чтобы отправиться на кухню за недостающими процентами. Но не успел. Хозяйка появилась раньше, со стаканом калорийного молочного коктейля с кленовым сиропом и большой плиткой шоколада.
— Ешь, немочь. А через час еще омлет будет и медовый торт.
Сицилианская защита
Те две недели после побега Мартина и перед началом «боевых» действий Корделия впоследствии называла «каникулами».
Время взаимного доверительного узнавания, когда сомнения и страхи вдруг рассеялись, позволив двум таким разным и далеким друг от друга существам обнаружить внезапную, удивительную похожесть. Они оказались нужны друг другу. Как будто эти сомнения и страхи покрывали мутным бугристым слоем два зеркала, искажая падающий на серебристую амальгаму образ.
Что уж греха таить, Корделия тоже сомневалась. И даже побаивалась. Ночами вспоминала слова Ордынцева, его пламенные речи — краткое изложение неотвратимого будущего. Безумный киборг выжидает время! Опытный в притворстве и обмане, ненавидящий людей и жаждущий мести, он будет какое-то время изображать покорность, будет послушным, потом, освоившись, восстановив работоспособность, изучив обстановку и к этой обстановке приноровившись, убьет или покалечит свою «спасительницу».
Будучи человеком трезвомыслящим, без страха оценивающим реальность, Корделия допускала подобную вероятность. Даже пыталась присвоить ей выраженный в процентах эквивалент. В конце концов, все возможно. Даже схождения Геральдики с орбиты в ближайшие часы. И там есть какой-то жалкий процент. Также и вероятность гибели от руки Мартина не нулевая. Руку он ей вполне осознанно сломал. Тут в наличии неоспоримая психологическая подоплека — детская неокрепшая психика, подвергшаяся значительной деформации за несколько лет пребывания в научном центре «DEX-company».
В учебниках по психиатрии изложено немало подобных историй — историй вот таких несчастных детей, переживших в первые годы жизни насилие, а затем историй о том, в кого эти дети превратились. Насилие порождает насилие, жертва со временем превращается в палача. Кто об этом не знает? Да все знают. Излюбленная сюжетная фишка кровавой кинематографической драмы. Маньяк-убийца с тяжелым детством. Классика жанра. Вдобавок такая благодатная почва: детская, едва народившаяся психика, уже подраненная гибелью родителей, и целая свора садистов в фирменных комбинезонах. Есть ли шанс для поврежденного ростка детского самосознания не прорасти в ядовитый хищный чертополох? Шанс, прямо скажем, ничтожный, учитывая криминальную статистику. И это шанс для людей с их свободой выбора и вариабельностью поведения.
А тут не человек. Разумная органическая машина с туннельным восприятием реальности, в котором функцию ментальных фильтров исполняет программа. Есть ли шансы у существа, различающего только два цвета — черный и белый? Люди причинили боль, следовательно, люди — враждебные объекты. А враждебные объекты подлежат уничтожению. Базовая установка с присвоенным ей наивысшим приоритетом.
Он мог ее убить. Всего лишь потому, что она человек. Мог таиться и притворяться. Мог выжидать, мог планировать месть. В тех условиях, где он пребывал, этому быстро учатся. Чтобы выжить. Чтобы облегчить боль. Разумное существо ломается. Хорошо изученный феномен еще со временем разгула инквизиции: отрицание своей человечности ради избавления от боли.
Корделия знала, что рискует. Она не питала иллюзий, как не питает иллюзий скалолаз на скользком утесе. Вертикальная поверхность не обрастет перилами и не подставит желанную перекладину под зависшую над пропастью ногу. Тут или пропасть или вершина. Третьего не дано. Корделия ступила на вершину. Хотя срывалась и падала. Но она победила. Не Мартина. Себя.
Ему тоже было непросто. Предстояло освоить две совершенно незнакомые дисциплины — радость и доверие.
С доверием получилось неожиданно быстро, чего Корделия искренне не ожидала. Она рассчитывала на процесс долговременный, даже мучительный, с неудачами и провалами. Предполагала двигаться к цели очень медленно, осторожно, вкрадчивыми шагами. Но Мартин опроверг ее опасения. Вопреки прошлому, вопреки своей враждебности к людям, своему разочарованию и шрамам, он вдруг оказался на удивление наивным и доверчивым. Как будто только и ждал, чтобы ему дали повод.
С одной стороны, Корделия была этому рада. Теперь она могла заботиться о нем без оглядки на его подозрительность, не оправдываясь и не осторожничая. А с другой, такая доверчивость могла сослужить ему дурную службу, если вдруг на месте Корделии оказался бы человек расчетливый и беспринципный. И детектор не поможет.
Человек менее щепетильный сыграл бы роль хитрого дрессировщика, приручив Мартина, как несчастного озлобленного зверя. Немного снисходительности, миска теплого супа, мягкая подстилка и умеренная порка вместо многочасовых истязаний, и Мартин, не имеющий иного опыта, принял бы такого человека, как «любимого хозяина». И, наверное, служил бы ему, доверял. Сколько в истории было таких примеров, когда властители обращали в своих верных подданных вот таких одиноких и неприкаянных, и те проливали за них кровь, отдавали жизни, свято веруя в своих кумиров. Жизнь в обмен на толику участия. Вряд ли Мартин распознал бы подделку. Ему не с чем было сравнивать. Верил бы в своего идола до последнего.
Корделия отвлеклась от рабочего вирт-окна и покосилась на Мартина. Он, устроившись на полу посреди импровизированной гостиной, играл в шахматы с «Жанет». Черно-белая доска напоминала своей заурядностью самые древние земные доски. Те же восемь чередующихся квадратов по вертикали и по горизонтали. Но в фигурах эта доска не нуждалась. Голографические пешки, ферзи и короли вырастали из назначенных правилами клеток. По желанию играющих они принимали облик то рыцарей тамплиеров, то солдат прусского короля Фридриха, то придворных ассасинов императора Хигасияма. Чтобы передвинуть фигуру, следовало коснуться сначала занимаемой ею клетки, а затем тронуть клетку, куда планировался переход.
Мартин обнаружил доску задвинутой за холодильник. Корделия как ни пыталась, так и не смогла припомнить, почему приговорила это клеточное поле к такому странному изгнанию. На вопрос Мартина, что это такое, объяснила, что это очень древняя игра, которую изобрели на Земле более полутора тысяч лет назад. Кажется, в Индии. По легенде, посредством расставленных на доске фигурок, их тогда было намного больше, индийского царевича обучали военной стратегии. А затем это занятие оказалось настолько увлекательным, что его предпочли реальным сражениям. «Жанет» тут же вызвалась рассказать и показать, чему Корделия в тайне обрадовалась. Она помнила правила, но сыграть пристойно вряд ли сумела. Мартин быстро учится. Для него это всего лишь очередная головоломка. А для нее позорное фиаско в состязании с искином.
Мартин запрокинул голову, чтобы полюбоваться на облака. Вот еще одно удивительное явление природы, еще одна ипостась воды. Он уже видел дождь, видел реку, озеро, пруд. Видел море. В одном из видеороликов «Жанет» показала ему покрытый льдами континент. Это был земной континент. От него откалывались огромные ледяные глыбы. Правда, ролик был старый. «Жанет» пояснила, что съемка производилась более 100 лет назад, и в настоящее время антарктических льдов почти не осталось. Человечеству требовалась пресная вода. Но на Геральдике были свои антарктические льды. Ледяные шапки на полюсах. Хозяйка обещала свозить его туда. И он не сомневался — свозит. Она еще ни разу не нарушила данного ему слова.
Неожиданно из-за отъехавшей двери появилась Корделия.
— И что ты тут сидишь? Уровень энергии 60%. Кто об этом должен напоминать? Я или твоя система?
Мартин вздрогнул. В самом деле, он и не заметил, как в правом верхнем углу экрана появилась желтая «напоминалка».
«Уровень энергии 60%. Рекомендуется пополнить энергоресурсы».
Он сегодня с утра значительно потратился, совершив марш-бросок до озера.
Хозяйка узнала о снизившемся уровне благодаря мониторингу. Наброшенный на Мартина «поводок» указывал не только его местонахождение, но и состояние. «Жанет» считывала с него все данные: пульс, давление, уровень энергии, уровень работоспособности, процент задействованных имплантатов, уровень их загрузки и даже биохимию крови. Хозяйке достаточно было одного взгляда в развернувшееся вирт-окно, чтобы по набежавшим цифрам определить, не понизился ли калий в его крови или достаточно ли в ней железа, каково содержание белка или, самое главное, хватает ли там глюкозы.
Сразу после возвращения хозяйка планировала ограничиться только данными локации. Потребовала, чтобы он дал «Жанет» полный доступ к системе, а не ограничивался узконаправленным информационным коннектом. Но, окинув взглядом развернувшуюся таблицу со всеми биоподробностями, она едва не подпрыгнула от радости.
— Вот так и держи, — приказала она искину. — А ты, — обратившись уже к Мартину, который, страшась наказания, дал расширенный допуск, — не вздумай из этого ошейника вывернуться. Ты наказан. Если из этой таблицы что-нибудь пропадет, обещанная цепь получит материальное воплощение. Ты понял? Подтверди.
— Информация сох… Я понял.
Она говорила строго, хмурила брови, но… не сердилась. Нисколько. Мартин не чувствовал себя ни обиженным, ни наказанным, ни плененным. Напротив, он чувствовал себя защищенным, в безопасности. Хотя, казалось бы… Почти то же самое с ним делали в лаборатории. Все данные о его состоянии, все мозговые и сердечные волны записывались, изучались и ложились в графики и схемы. Все реакции, все содрогания его тела просматривались и сохранялись. Его будто выворачивали наизнанку, лишая самого сокровенного, самого тайного, из него, кажется, даже пытались извлечь и разложить на составляющие его сны. Выполняя приказ хозяйки, он должен был испугаться, возмутиться, воспротивиться. Или, по крайней мере, насторожиться. Его хозяйка повторяет действия тех людей из «DEX-company», из лаборатории, где он был подопытным экземпляром. Он же именно этого и боялся, когда попал сюда, в этот дом, на незнакомую планету. Боялся и ждал тех же изнуряющих болезненных манипуляций. А теперь едва ли не рад, что с ним наконец-то это случилось.
— Чего улыбаешься? — хмуро спросила Корделия, когда оба «поводка» заработали.
Она изо всех сил делала вид, что сердится. Но обмануть детектор ей было не под силу.
— Думаешь, что легко отделался? Это еще только начало. Я тебе еще устрою. Вот подожди! Розги! Вот чего ты заслуживаешь!
Она сходила в парк и принесла пучок длинных гибких прутьев. Мартин взглянул на них с неподдельным интересом.
— Вот это, — продолжала она, демонстрируя прутья, — для непослушных детей, которые плохо едят, без спросу уходят из дома и шляются по ночному лесу.
— А как их применяют? — Мартин не шутил. Он не умел.
Хозяйка взяла один прут и взмахнула им. Раздался свист рассекаемого воздуха.
— Ими секут по некоторым голым частям тела.
— А, — понял Мартин. — Ты меня сейчас будешь бить?
С готовностью стянул футболку, повернулся спиной и встал на колени. Хозяйка же не уточнила по каким именно голым частям. А по спине легче всего попасть. И… подумаешь, какие-то прутья! Нашла чем пугать.
Хозяйка за его спиной не то вздохнула, не то всхлипнула. Он уловил, как у нее участился пульс и подскочило давление. Удара не последовало. Он оглянулся и увидел, что она пытается сломать прут. Опять что-то перепутал? Опять не то сказал?
— Что-то не так? — спросил он осторожно.
— Господи, Мартин, ну неужели ты думаешь, что я в самом деле могу тебя ударить? Да я из-за той единственной оплеухи вторую ночь уснуть не могу!
И в самом деле — не может. Он слышал, как она ворочается, встает, бродит по комнате, спускается на кухню. Но он и предположить не мог, что ее беспокоит такая мелочь! Она его ударила. Один раз. По лицу. Так он заслужил. И он это понял. Он не должен был устраивать проверку комма. Он ее напугал и ясно дал понять, что не доверяет. И будь на ее месте кто-то другой, одной оплеухой он бы не отделался. Нет, он все-таки совсем не понимает людей. Или не понимает хозяйку.
— Тогда зачем ты мне их показываешь?
Он кивнул на розги. Она, похоже, смутилась.
— Ну понимаешь, это своего рода игра.
— Игра? С кем? Ты со мной играешь?
— Нет, не с тобой. Я играю роль. Одну из… Пытаюсь скрыть под напускными эмоциями настоящие. Вроде как прячусь сама от себя.
Мартин взглянул на нее совершенно беспомощно. Корделия вздохнула.
— Ну вот смотри. Когда той ночью я тебя искала, я была очень злая. Я летела и думала: «Вот поймаю эту бестолочь кибернетическую, эту сволочь недокормленную и… и… не знаю, что сделаю!» Выпорю, на цепь посажу, запру. А другая часть меня в это время твердила: только бы живой… только бы живой… Вот найду и… конфетами закормлю. Мармеладом. Или мороженым. Что ты на меня так смотришь? Вот такие мы, люди, противоречивые. Особенно женщины. Говорим одно, делаем другое, думаем третье. Играем несколько ролей одновременно. Я могу сколько угодно грозить, ругаться, топать ногами, но я никогда тебя не ударю. Хотя да, ударила же…
— Я сам виноват, — быстро проговорил Мартин, — я это заслужил.
— Заслужил, — согласилась она, — но меня это не оправдывает. Мы с тобой… мы с тобой… как бы это сказать, чтобы ты понял… в разных статусных категориях. Все полномочия, все права у меня, а у тебя — ничего. Ты от меня зависим, вся власть — моя. А власть — это прежде всего ответственность и обязательства. Будь ты человеком, свободным, независимым, эта оплеуха не имела бы такого значения. Я в свое время немало раздала оплеух, и кое-какими даже горжусь. А эта… за эту мне стыдно. И меня это гнетет. Прости меня.
Мартин чувствовал ее волнение. Ее искренность была близка к 100%. Как такое может быть? Разве человек может страдать оттого, что причинил боль киборгу?
— Я простил, — очень серьезно ответил он. — И ты тоже… прости.
Она грустно улыбнулась и отвела с его лба отросшую волнистую прядь.
— На самом деле, — продолжала хозяйка, — это все от страха. На самом деле мы боимся быть отвергнутыми и показать свою уязвимость. Мы, люди, очень не хотим, чтобы нас уличили в этой уязвимости. В слабости и зависимости. И эту слабость мы чаще всего прячем за напускной бравадой и грубостью. Или вот за такими шуточными угрозами, вроде как «высечь розгами». На самом деле я хочу сказать совсем другое.
— Что?
— Что я очень боюсь тебя потерять. — Она помолчала. Потом добавила. — Если хочешь, я могу отменить мониторинг. И свой комм я тоже деактивирую.
— Нет, — быстро ответил Мартин, — не хочу. Пусть будет.
— Ты уверен? Мартин, я не хочу, чтобы ты чувствовал себя еще более зависимым, еще более несвободным.
— Я не чувствую себя зависимым. Напротив, мне так лучше. Легче. Я чувствую… я знаю, что я… не один.
— Хорошо. Пусть будет так. Пока… не научишься себя вести. И розги не забывай.
Вот так и пришли к взаимному согласию. Ей — душевное спокойствие, а ему — безопасность.
Мартин оторвался от созерцания облаков и поднялся, чтобы отправиться на кухню за недостающими процентами. Но не успел. Хозяйка появилась раньше, со стаканом калорийного молочного коктейля с кленовым сиропом и большой плиткой шоколада.
— Ешь, немочь. А через час еще омлет будет и медовый торт.
Глава 4.
Сицилианская защита
Те две недели после побега Мартина и перед началом «боевых» действий Корделия впоследствии называла «каникулами».
Время взаимного доверительного узнавания, когда сомнения и страхи вдруг рассеялись, позволив двум таким разным и далеким друг от друга существам обнаружить внезапную, удивительную похожесть. Они оказались нужны друг другу. Как будто эти сомнения и страхи покрывали мутным бугристым слоем два зеркала, искажая падающий на серебристую амальгаму образ.
Что уж греха таить, Корделия тоже сомневалась. И даже побаивалась. Ночами вспоминала слова Ордынцева, его пламенные речи — краткое изложение неотвратимого будущего. Безумный киборг выжидает время! Опытный в притворстве и обмане, ненавидящий людей и жаждущий мести, он будет какое-то время изображать покорность, будет послушным, потом, освоившись, восстановив работоспособность, изучив обстановку и к этой обстановке приноровившись, убьет или покалечит свою «спасительницу».
Будучи человеком трезвомыслящим, без страха оценивающим реальность, Корделия допускала подобную вероятность. Даже пыталась присвоить ей выраженный в процентах эквивалент. В конце концов, все возможно. Даже схождения Геральдики с орбиты в ближайшие часы. И там есть какой-то жалкий процент. Также и вероятность гибели от руки Мартина не нулевая. Руку он ей вполне осознанно сломал. Тут в наличии неоспоримая психологическая подоплека — детская неокрепшая психика, подвергшаяся значительной деформации за несколько лет пребывания в научном центре «DEX-company».
В учебниках по психиатрии изложено немало подобных историй — историй вот таких несчастных детей, переживших в первые годы жизни насилие, а затем историй о том, в кого эти дети превратились. Насилие порождает насилие, жертва со временем превращается в палача. Кто об этом не знает? Да все знают. Излюбленная сюжетная фишка кровавой кинематографической драмы. Маньяк-убийца с тяжелым детством. Классика жанра. Вдобавок такая благодатная почва: детская, едва народившаяся психика, уже подраненная гибелью родителей, и целая свора садистов в фирменных комбинезонах. Есть ли шанс для поврежденного ростка детского самосознания не прорасти в ядовитый хищный чертополох? Шанс, прямо скажем, ничтожный, учитывая криминальную статистику. И это шанс для людей с их свободой выбора и вариабельностью поведения.
А тут не человек. Разумная органическая машина с туннельным восприятием реальности, в котором функцию ментальных фильтров исполняет программа. Есть ли шансы у существа, различающего только два цвета — черный и белый? Люди причинили боль, следовательно, люди — враждебные объекты. А враждебные объекты подлежат уничтожению. Базовая установка с присвоенным ей наивысшим приоритетом.
Он мог ее убить. Всего лишь потому, что она человек. Мог таиться и притворяться. Мог выжидать, мог планировать месть. В тех условиях, где он пребывал, этому быстро учатся. Чтобы выжить. Чтобы облегчить боль. Разумное существо ломается. Хорошо изученный феномен еще со временем разгула инквизиции: отрицание своей человечности ради избавления от боли.
Корделия знала, что рискует. Она не питала иллюзий, как не питает иллюзий скалолаз на скользком утесе. Вертикальная поверхность не обрастет перилами и не подставит желанную перекладину под зависшую над пропастью ногу. Тут или пропасть или вершина. Третьего не дано. Корделия ступила на вершину. Хотя срывалась и падала. Но она победила. Не Мартина. Себя.
Ему тоже было непросто. Предстояло освоить две совершенно незнакомые дисциплины — радость и доверие.
С доверием получилось неожиданно быстро, чего Корделия искренне не ожидала. Она рассчитывала на процесс долговременный, даже мучительный, с неудачами и провалами. Предполагала двигаться к цели очень медленно, осторожно, вкрадчивыми шагами. Но Мартин опроверг ее опасения. Вопреки прошлому, вопреки своей враждебности к людям, своему разочарованию и шрамам, он вдруг оказался на удивление наивным и доверчивым. Как будто только и ждал, чтобы ему дали повод.
С одной стороны, Корделия была этому рада. Теперь она могла заботиться о нем без оглядки на его подозрительность, не оправдываясь и не осторожничая. А с другой, такая доверчивость могла сослужить ему дурную службу, если вдруг на месте Корделии оказался бы человек расчетливый и беспринципный. И детектор не поможет.
Человек менее щепетильный сыграл бы роль хитрого дрессировщика, приручив Мартина, как несчастного озлобленного зверя. Немного снисходительности, миска теплого супа, мягкая подстилка и умеренная порка вместо многочасовых истязаний, и Мартин, не имеющий иного опыта, принял бы такого человека, как «любимого хозяина». И, наверное, служил бы ему, доверял. Сколько в истории было таких примеров, когда властители обращали в своих верных подданных вот таких одиноких и неприкаянных, и те проливали за них кровь, отдавали жизни, свято веруя в своих кумиров. Жизнь в обмен на толику участия. Вряд ли Мартин распознал бы подделку. Ему не с чем было сравнивать. Верил бы в своего идола до последнего.
Корделия отвлеклась от рабочего вирт-окна и покосилась на Мартина. Он, устроившись на полу посреди импровизированной гостиной, играл в шахматы с «Жанет». Черно-белая доска напоминала своей заурядностью самые древние земные доски. Те же восемь чередующихся квадратов по вертикали и по горизонтали. Но в фигурах эта доска не нуждалась. Голографические пешки, ферзи и короли вырастали из назначенных правилами клеток. По желанию играющих они принимали облик то рыцарей тамплиеров, то солдат прусского короля Фридриха, то придворных ассасинов императора Хигасияма. Чтобы передвинуть фигуру, следовало коснуться сначала занимаемой ею клетки, а затем тронуть клетку, куда планировался переход.
Мартин обнаружил доску задвинутой за холодильник. Корделия как ни пыталась, так и не смогла припомнить, почему приговорила это клеточное поле к такому странному изгнанию. На вопрос Мартина, что это такое, объяснила, что это очень древняя игра, которую изобрели на Земле более полутора тысяч лет назад. Кажется, в Индии. По легенде, посредством расставленных на доске фигурок, их тогда было намного больше, индийского царевича обучали военной стратегии. А затем это занятие оказалось настолько увлекательным, что его предпочли реальным сражениям. «Жанет» тут же вызвалась рассказать и показать, чему Корделия в тайне обрадовалась. Она помнила правила, но сыграть пристойно вряд ли сумела. Мартин быстро учится. Для него это всего лишь очередная головоломка. А для нее позорное фиаско в состязании с искином.
