Бозгурд отдал приказ запертому в прозрачный бокс киборгу, который был так похож на человека. Сначала тоже ничего не происходило. И Корделия так же не сразу заметила, что киборг не дышит. Потом он упал на колени, но Бозгурд отменил приказ. В инструкции Корделия прочитала, что через десять секунд блокируется контроллер сердечной мышцы, крошечный нервный узел на своде предсердия. Далее следует разбалансировка клапанов, наступает фибрилляция. Функция миокарда, ритм последовательных сокращений и расслаблений, нарушается. Сердце, безупречный живой насос, на протяжении всей жизни качающий кровь, в течении нескольких секунд обращается в полумертвую, подергивающуюся мышцу. Бозгурд, там в лаборатории, допустил инициализацию этого процесса, чтобы странный непокорный киборг почувствовал это трепыхание в груди, это умирание миокарда, эту навалившуюся боль, и лишь затем отменил приказ.
Она до последнего не верила, что и ее голос, одно ее слово обладает силой совершить подобное. Она выполнила то, о чем ее просил Мартин, она поместила звуковую капсулу с последним приказом в память комма. Она отдавала себе отчет в своих действиях, но не верила… Не может ее голос убить! Не может! Это всего лишь ритуал, формальная процедура. Да, Бозгурд может убить, но она – нет. Тем более Мартина! Как вообще можно убить словом? Это же не нож, не бластер. Но Мартин не дышит! Он в самом деле не дышит! Нет, он не притворяется. Зрачки почти вытеснили ярко фиолетовую радужку. Сколько же секунд прошло? Семь? Восемь? Эти секунды грохотали, раскалывали небо, двигали под ногами плиты фундамента. Мартин опустил голову и стал медленно сползать с табурета, заваливаясь на бок. И тут Корделия очнулась.
- DEX, отмена приказа! Дыши!
Ей показалось, что она кричит, чтобы заглушить звуки разлома под ногами и над головой. В действительности ее голос прозвучал сухо и четко, как выстрел из старинного пистолета. Она тут же услышала жадный, торопливый вдох. Мартин оперся рукой о столешницу, чтобы удержать равновесие. Еще два глубоких вдоха, и дыхание уже ровное, будто ничего не случилось. Мартин выпрямился и взглянул на хозяйку исподлобья. Виновато и благодарно. Не говоря ни слова, Корделия приблизилась и залепила ему звонкую пощечину.
Она сидела на ступенях и наблюдала, как побагровевший от натуги Аттила цепляется за верхушки деревьев, пытаясь удержаться на острие пламенеющего неба. «Ничего у тебя не получится», злорадно подумала Корделия, когда верхушки деревьев уже рассекли огромный шар на неровные доли. Она уже не злилась. За последние пару часов она пережила нечто схожее с моделью Кюблер-Росс. Сначала шок. Она отрицала, отказывалась верить. Затем она пришла в ярость. И ударила Мартина. Потом она пыталась заключить сделку с собственной совестью. Оправдывалась, убеждала. Когда убедилась в бессмысленности переговоров, впала в отчаяние. Прошлась по освещенной солнцем поляне, обошла домпо дальней тропе. Вернулась и села на ступеньку. Злость прошла. За багрянцем ярости она не видела подлинных причин этой безумной выходки. Когда ярость утихла, она стала понимать. Он сделал бы это рано или поздно, чтобы убедиться, что избранная им защита работает. У нее был соблазн его обмануть. Записать на комм любой другой приказ, но не этот, последний. На его вопрос, сделана ли запись, она бы ответила утвердительно, и детектор показал бы достаточно высокий процент искренности. Но Мартин детектору не доверился. Он поступил, как это свойственно киборгам, без рефлексии и сомнений, так же решительно и жестко, как совмещал кости им же сломанной руки. Мгновенная боль, но уже все кончилось, без изматывающих приготовлений. Не подумал, что почувствует она, когда он перестанет дышать? Ну да, не подумал. Он еще не привык думать о людях. Еще не усвоил, что среди людей находятся такие, кто разделяет его боль. Оплеуху воспринял как привычное хозяйское действо. Хозяйка его ударила. Это нормально. Она должна была когда-нибудь начать его бить. Это первый раз, но будет и второй. Будет время от времени повторять. Но не часто и терпимо. Корделия усмехнулась в ответ на пришедшее ей в голову предположение. Было немного обидно. И еще где-то в сердце остался синяк от пережитого. От страха потери. Еще одной. Смерть снова обошла бы ее стороной, но взяла бы того, кторядом, кто стал дорог, кто наполнил жизнь смыслом. И этот ушиб в сердце болел. Она испугалась. Впервые за много лет.
Из дома вышел Мартин. Подошел и сел рядом. В руке – источающая аромат кружка. Протянул кружку ей. Корделия не стала отказываться. Кофе был сладким. Очень сладким. Шесть ложек, не меньше.
- Я все понял, - сказал Мартин.
Корделия сдержала улыбку. Он понял!
- Я тебя напугал. Я не должен был делать это… так неожиданно.
«Напугал он… Да ты меня чуть не убил!» Корделия потерла ладонью под левой ключицей, хотя это не в ее свод предсердия был вмонтирован контроллер. Мартин заметил жест.
- Хочешь, я его сниму и больше не надену? – Он указал взглядом на комм.
- Нет! – резко ответила она. – Носи. Я должна его видеть.
- Зачем?
- Будет побуждать меня к действиям.
- Каким?
- Чтобы ты его снял.
Мартин в изумлении на нее уставился.
- Я не понимаю, - признался он.
- Ты снимешь его, когда отпадет необходимость его носить. Когда тебе нечего будет бояться.
- Разве такое возможно?
- Возможно, - ответила Корделия.
И мысленно добавила: «Если начать войну и… победить!»
«…Не сомневаются, что пожар в инкубационном цехе – это очередная выходка антидексистов, подкупивших одного из охранников. По предварительным данным уничтожено и повреждено около сорока инкубаторов, ущерб компании оценивается в 200 тысяч единиц…»
В реестре по персоналу Эрни Блюм значился, как инженер по системам вентиляции и кондиционирования. Это подтверждал диплом Новотехасского заочного политехнического университета, который Эрни закончил дистанционно около трех лет назад. Но в действительности же он был техником-наладчиком криогенных установок и ответственным за бесперебойную работу кондиционеров, насосов, кулеров и прочей водоотводящей и водоподающей аппаратуры. То есть, слесарь. А еще, он был неудачник.
В детстве Эрни мечтал выучиться на инженера-конструктора летательных аппаратов. Хотел строить космические лайнеры, проектировать крейсера и яхты. Он рисовал в своем воображении циклопические орбитальные верфи, где в условиях невесомости монтируются отсеки межпланетных кораблей, сверкающие цеха, где на испытательных стендах прогоняются под максимальными нагрузками отдельные узлы прыжкового двигателя, светлые, набитые приборами, конструкторские бюро, где на обширных голоплатформах из отдельных 3D деталей складывается облик суперсовременного лайнера. И он сам, Эрни, в белоснежном комбинезоне с логотипом «SpaceX Lokheed» или«Raumschiff Benz», окруженный восхищенными стажерами, вносит последние коррективы в свой великий проект. Он даже видел во сне, этот спроектированный им корабль, этот устремленный в будущее гибрид «Звездного разрушителя» и «Энтерпрайза», рисовал его, вычерчивал обтекатели, отсеки, сопла двигателей, стабилизаторы, продумывал дизайн капитанской рубки и кают-компании. Он ясно видел его, этот выношенный в грезах корабль, видел, как он развивается, как растет, как обретает форму, как освещается изнутри, как заполняется экипажем, но жизнь завершила эту творческую беременность ранним выкидышем.
Отец Эрни, всю жизнь проработавший грузчиком на транспортнике, неожиданно диагностировал у себя кризис среднего возраста, влюбился в барменшу на станции, где их грузовик регулярно гасился, и ушел семьи. Эрни с матерью остались одни. Мать работала продавщицей в гипермаркете и, само собой, не имела возможности оплатить учебу сына сначала в колледже, а затем в политехническом университете. Закончив школу, Эрни устроился на работу. Ему повезло. Давний приятель отца, возможно, испытывая неловкость за бегство сотоварища, взял подростка в свой магазин подержанной техники. На мечту этот магазинчик походил мало, но все же позволял приобрести кое-какой опыт. К тому же, склонности и даже талант у Эрни несомненно наличествовали. Ему нравилось возиться к железками. Разбирать, собирать, разгадывать секрет внутреннего взаимодействия деталей, отыскивать дефекты и устранять их. Иногда он чувствовал себя кем-то вроде ветеринара, только вместо домашних животных ему приносили всевозможные приборы: утюги, чайники, микроволновки, пылесосы и кофеварки. Он стал разбираться и в технике посерьезней: чинил детские электрокары, старенькие кобайки, гравитележки, газонокосилки и даже флайеры. Там же, в этом магазинчике, он увидел первых киборгов, списанных армейских DEX’ов, 2й и 3й модели. Киборги Эрни не нравились.
Владелец коммиссионки, тот самый приятель отца, был доволен помощником. Торговля подержанным оборудованием шла бойко. Эрни регулярно откладывал из зарплаты деньги на колледж. В отличии от подростков из других неполных семей, тех, где отцы спились, подались в бега или отсутствовали изначально, Эрни отца не винил. Или, по крайней мере, не возводил вину за развод на него одного, как это делали его мать и бабушка. По мере взросления Эрни находил все больше аргументов для оправдания. Отец, уже с того астероида, где поселился с барменшей, девицей на 16 лет его моложе (это было главным пунктом обвинения), написал сыну подробное письмо. Он пытался объяснить сыну, почему так поступил. Как первопричину он указал свою изматывающую, однообразную работу. Транспортник, принадлежащий компании, производящей стройматериалы, совершал челночные рейсы по одному и тому же маршруту. Туда и обратно. Туда и обратно. Как посаженный на стальную привязь паром. Загрузился, вылетел, сел, разгрузился. Снова загрузился, взлетел, сел, разгрузился. И так до бесконечности. Груз – стандартные ящики со стройматериалами. Подогнал гравиплатформу, запустил автопогрузчик. В месте назначения то же самое, ящики, гравиплатформа, автопогрузчик. Зеленая кнопка, красная. Вкл. Выкл. «Прости, сынок» написал отец, «я должен был что-то изменить. Я начал сходить с ума».
Письмо Эрни удалил. Ему было обидно. Он чувствовал себя обманутым, и в то же время, признавал горькую правду отца. Матери ничего не сказал. Догадывался, что и она сыграла немалую роль в этой семейной катастрофе. Еще ребенком он чувствовал поселившийся в семье разлад, но как это часто бывает, винил в этом себя. Он был не такой, каким его хотели видеть мама и папа, неправильный, больной, некрасивый. Он недостаточно хорошо учился, был недостаточно вежлив, неловок, ленив и небрежен. Мать часто ставила ему в пример его кузена Эрика, который посещал музыкальную школу и держал свои вещи в порядке. Когда отец ушел из семьи, Эрни тоже чувствовал себя виноватым. Отец ушел, потому что у него неудачный сын. И мама теперь будет с этим сыном всю жизнь мучиться. Когда Эрни провалил свой экзамен на стипендию в колледж, мать кричала, что сын такой же неудачник, как и его отец, и что это все проклятые отцовские гены, он такой же неряха и грязнуля, и что он даже ест, как его отец, отвратительно, с причмокиванием и хлюпаньем, гоняя пищу на передних зубах. Так ела его бабка, мать отца, свекровь, мерзкая, невоспитанная бабища, а она, мать, по наивности своей влюбилась в красивого широкоплечего парня и понадеялась, что он увезет ее с этой проклятущей планетки на Землю или на Новую Москву, но он увез ее на… Новый Бобруйск, в эту дыру.
Поверить в то, что ты неудачник, очень легко. Особенно если об этом твердит твоя собственная мать. Кому же еще верить, если не матери? Эрни поверил. Он в самом деле неудачник. Да, у него неплохо получается чинить сломанные кофеварки, а во всем остальном он полное ничтожество. Невысокий, сутулый, одно плечо выше другого, с редкими волосами мышиного цвета, с россыпью прыщей как знамение наступившего пубертата, Эрни, разумеется, не пользовался популярностью в школе. Одноклассники его не замечали. Он держался за свою мечту, держался все школьные годы, тайком рисовал устремленные к звездам корабли, откладывал деньги, но с момента провала на экзамене в нем что-то сломалось. Он вернулся из колледжа, собрал все свои рисунки и бросил в утилизатор.
Еще какое-то время он работал в магазине отцовского приятеля. Бизнес шел в гору. Приятель открыл еще один магазин и стал специализироваться на армейской технике. Появились новые модели киборгов – «четверки». Это органические роботы все больше походили на людей. На красивых, сильных людей. Эрни стал почитывать соответствующую литературу. Ему уже исполнилось 25. Он переехал от матери, но постоянной подружки так и не завел. «Да кому ты нужен, неудачник! Ты такой же, как твой отец, слабак!» Эрни понимал, что слова эти брошены матерью от отчаяния, что она в действительности несчастна и одинока и у нее тоже когда-то были мечты и надежды. Но это понимание не исключало ущерба и боли. И приходит это понимание поздно. А в детстве, когда детский разум еще не нарастил спасительные фильтры осознания, все эти упреки и обвинения сыплются прямиком в распахнутую детскую душу, в разверстое подсознание и поселяются там, как бактерии в открытой ране. Рана впоследствии затягивается, обзаводится многослойным рубцом, но бактерии остаются. Они врастают в подкожные ткани и откладывают в кровь свои токсичные выделения. Внешне ничего не заметно, ни вздутия, ни покраснения, но интоксикация продолжается. Токсины расползаются, поражают сердце и мозг. И, в конце концов, случается сепсис, который уже не подавят самые современные антибиотики.
Эрни снова повезло. Постоянный клиент магазина заметил его увлеченность техникой. И его прилежность. Этот клиент, Константин Хронис, работал на «DEX-company». Корпорация к тому времени уже значительно разрослась. В производство были запущены четвертая и пятая модели DEX’ов. На Новом Бобруйске открылось несколько салонов. Эрни ходил поглазеть на выставочные экземпляры. В магазине он слышал, как его подчиненные, а он уже был кем-то вроде старшего техника, обсуждали в подсобке новые модели Irien’ов, умопомрачительных красоток «воооот с такими буферами». Но стоили эти куколки дорого, и большинству парней оставалось только смачно сглатывать слюни и гыгыкать. Эрни тоже на них смотрел. Да, в самом деле красотки. Только все равно ненастоящие. Эрни мечтал о живой девушке, чтобы любила, а не выполняла программу. Константин Хронис сказал, что получил повышение. Он назначен директором нового инкубационного центра, где будут выращиваться органические заготовки для киборгов. Центр еще только строится, огромный, с необъятными, многоярусными цехами, с прилагающейся к нему лабораторией, где из лучших генов будут монтироваться цыпочки химерных ДНК. Хронис сказал, что ему жизненно необходимы такие добросовестные работники, как Эрни. Конечно, сразу высокую должность он предложить не может, так как у будущего сотрудника нет инженерного образования, но со временем, если он начнет с младшего наладчика, он может закончить политехнический университет и стать главным инженером всего инкубационного комплекса. Эрни, не раздумывая, согласился. Киборги по-прежнему вызывали у него чувство ни то брезгливости, ни то смутного отвращения, но на той должности, которую ему предлагали, иметь с ними дело ему почти не придется.
Она до последнего не верила, что и ее голос, одно ее слово обладает силой совершить подобное. Она выполнила то, о чем ее просил Мартин, она поместила звуковую капсулу с последним приказом в память комма. Она отдавала себе отчет в своих действиях, но не верила… Не может ее голос убить! Не может! Это всего лишь ритуал, формальная процедура. Да, Бозгурд может убить, но она – нет. Тем более Мартина! Как вообще можно убить словом? Это же не нож, не бластер. Но Мартин не дышит! Он в самом деле не дышит! Нет, он не притворяется. Зрачки почти вытеснили ярко фиолетовую радужку. Сколько же секунд прошло? Семь? Восемь? Эти секунды грохотали, раскалывали небо, двигали под ногами плиты фундамента. Мартин опустил голову и стал медленно сползать с табурета, заваливаясь на бок. И тут Корделия очнулась.
- DEX, отмена приказа! Дыши!
Ей показалось, что она кричит, чтобы заглушить звуки разлома под ногами и над головой. В действительности ее голос прозвучал сухо и четко, как выстрел из старинного пистолета. Она тут же услышала жадный, торопливый вдох. Мартин оперся рукой о столешницу, чтобы удержать равновесие. Еще два глубоких вдоха, и дыхание уже ровное, будто ничего не случилось. Мартин выпрямился и взглянул на хозяйку исподлобья. Виновато и благодарно. Не говоря ни слова, Корделия приблизилась и залепила ему звонкую пощечину.
Она сидела на ступенях и наблюдала, как побагровевший от натуги Аттила цепляется за верхушки деревьев, пытаясь удержаться на острие пламенеющего неба. «Ничего у тебя не получится», злорадно подумала Корделия, когда верхушки деревьев уже рассекли огромный шар на неровные доли. Она уже не злилась. За последние пару часов она пережила нечто схожее с моделью Кюблер-Росс. Сначала шок. Она отрицала, отказывалась верить. Затем она пришла в ярость. И ударила Мартина. Потом она пыталась заключить сделку с собственной совестью. Оправдывалась, убеждала. Когда убедилась в бессмысленности переговоров, впала в отчаяние. Прошлась по освещенной солнцем поляне, обошла домпо дальней тропе. Вернулась и села на ступеньку. Злость прошла. За багрянцем ярости она не видела подлинных причин этой безумной выходки. Когда ярость утихла, она стала понимать. Он сделал бы это рано или поздно, чтобы убедиться, что избранная им защита работает. У нее был соблазн его обмануть. Записать на комм любой другой приказ, но не этот, последний. На его вопрос, сделана ли запись, она бы ответила утвердительно, и детектор показал бы достаточно высокий процент искренности. Но Мартин детектору не доверился. Он поступил, как это свойственно киборгам, без рефлексии и сомнений, так же решительно и жестко, как совмещал кости им же сломанной руки. Мгновенная боль, но уже все кончилось, без изматывающих приготовлений. Не подумал, что почувствует она, когда он перестанет дышать? Ну да, не подумал. Он еще не привык думать о людях. Еще не усвоил, что среди людей находятся такие, кто разделяет его боль. Оплеуху воспринял как привычное хозяйское действо. Хозяйка его ударила. Это нормально. Она должна была когда-нибудь начать его бить. Это первый раз, но будет и второй. Будет время от времени повторять. Но не часто и терпимо. Корделия усмехнулась в ответ на пришедшее ей в голову предположение. Было немного обидно. И еще где-то в сердце остался синяк от пережитого. От страха потери. Еще одной. Смерть снова обошла бы ее стороной, но взяла бы того, кторядом, кто стал дорог, кто наполнил жизнь смыслом. И этот ушиб в сердце болел. Она испугалась. Впервые за много лет.
Из дома вышел Мартин. Подошел и сел рядом. В руке – источающая аромат кружка. Протянул кружку ей. Корделия не стала отказываться. Кофе был сладким. Очень сладким. Шесть ложек, не меньше.
- Я все понял, - сказал Мартин.
Корделия сдержала улыбку. Он понял!
- Я тебя напугал. Я не должен был делать это… так неожиданно.
«Напугал он… Да ты меня чуть не убил!» Корделия потерла ладонью под левой ключицей, хотя это не в ее свод предсердия был вмонтирован контроллер. Мартин заметил жест.
- Хочешь, я его сниму и больше не надену? – Он указал взглядом на комм.
- Нет! – резко ответила она. – Носи. Я должна его видеть.
- Зачем?
- Будет побуждать меня к действиям.
- Каким?
- Чтобы ты его снял.
Мартин в изумлении на нее уставился.
- Я не понимаю, - признался он.
- Ты снимешь его, когда отпадет необходимость его носить. Когда тебе нечего будет бояться.
- Разве такое возможно?
- Возможно, - ответила Корделия.
И мысленно добавила: «Если начать войну и… победить!»
Часть третья
Глава 1. Человеческий фактор
«…Не сомневаются, что пожар в инкубационном цехе – это очередная выходка антидексистов, подкупивших одного из охранников. По предварительным данным уничтожено и повреждено около сорока инкубаторов, ущерб компании оценивается в 200 тысяч единиц…»
В реестре по персоналу Эрни Блюм значился, как инженер по системам вентиляции и кондиционирования. Это подтверждал диплом Новотехасского заочного политехнического университета, который Эрни закончил дистанционно около трех лет назад. Но в действительности же он был техником-наладчиком криогенных установок и ответственным за бесперебойную работу кондиционеров, насосов, кулеров и прочей водоотводящей и водоподающей аппаратуры. То есть, слесарь. А еще, он был неудачник.
В детстве Эрни мечтал выучиться на инженера-конструктора летательных аппаратов. Хотел строить космические лайнеры, проектировать крейсера и яхты. Он рисовал в своем воображении циклопические орбитальные верфи, где в условиях невесомости монтируются отсеки межпланетных кораблей, сверкающие цеха, где на испытательных стендах прогоняются под максимальными нагрузками отдельные узлы прыжкового двигателя, светлые, набитые приборами, конструкторские бюро, где на обширных голоплатформах из отдельных 3D деталей складывается облик суперсовременного лайнера. И он сам, Эрни, в белоснежном комбинезоне с логотипом «SpaceX Lokheed» или«Raumschiff Benz», окруженный восхищенными стажерами, вносит последние коррективы в свой великий проект. Он даже видел во сне, этот спроектированный им корабль, этот устремленный в будущее гибрид «Звездного разрушителя» и «Энтерпрайза», рисовал его, вычерчивал обтекатели, отсеки, сопла двигателей, стабилизаторы, продумывал дизайн капитанской рубки и кают-компании. Он ясно видел его, этот выношенный в грезах корабль, видел, как он развивается, как растет, как обретает форму, как освещается изнутри, как заполняется экипажем, но жизнь завершила эту творческую беременность ранним выкидышем.
Отец Эрни, всю жизнь проработавший грузчиком на транспортнике, неожиданно диагностировал у себя кризис среднего возраста, влюбился в барменшу на станции, где их грузовик регулярно гасился, и ушел семьи. Эрни с матерью остались одни. Мать работала продавщицей в гипермаркете и, само собой, не имела возможности оплатить учебу сына сначала в колледже, а затем в политехническом университете. Закончив школу, Эрни устроился на работу. Ему повезло. Давний приятель отца, возможно, испытывая неловкость за бегство сотоварища, взял подростка в свой магазин подержанной техники. На мечту этот магазинчик походил мало, но все же позволял приобрести кое-какой опыт. К тому же, склонности и даже талант у Эрни несомненно наличествовали. Ему нравилось возиться к железками. Разбирать, собирать, разгадывать секрет внутреннего взаимодействия деталей, отыскивать дефекты и устранять их. Иногда он чувствовал себя кем-то вроде ветеринара, только вместо домашних животных ему приносили всевозможные приборы: утюги, чайники, микроволновки, пылесосы и кофеварки. Он стал разбираться и в технике посерьезней: чинил детские электрокары, старенькие кобайки, гравитележки, газонокосилки и даже флайеры. Там же, в этом магазинчике, он увидел первых киборгов, списанных армейских DEX’ов, 2й и 3й модели. Киборги Эрни не нравились.
Владелец коммиссионки, тот самый приятель отца, был доволен помощником. Торговля подержанным оборудованием шла бойко. Эрни регулярно откладывал из зарплаты деньги на колледж. В отличии от подростков из других неполных семей, тех, где отцы спились, подались в бега или отсутствовали изначально, Эрни отца не винил. Или, по крайней мере, не возводил вину за развод на него одного, как это делали его мать и бабушка. По мере взросления Эрни находил все больше аргументов для оправдания. Отец, уже с того астероида, где поселился с барменшей, девицей на 16 лет его моложе (это было главным пунктом обвинения), написал сыну подробное письмо. Он пытался объяснить сыну, почему так поступил. Как первопричину он указал свою изматывающую, однообразную работу. Транспортник, принадлежащий компании, производящей стройматериалы, совершал челночные рейсы по одному и тому же маршруту. Туда и обратно. Туда и обратно. Как посаженный на стальную привязь паром. Загрузился, вылетел, сел, разгрузился. Снова загрузился, взлетел, сел, разгрузился. И так до бесконечности. Груз – стандартные ящики со стройматериалами. Подогнал гравиплатформу, запустил автопогрузчик. В месте назначения то же самое, ящики, гравиплатформа, автопогрузчик. Зеленая кнопка, красная. Вкл. Выкл. «Прости, сынок» написал отец, «я должен был что-то изменить. Я начал сходить с ума».
Письмо Эрни удалил. Ему было обидно. Он чувствовал себя обманутым, и в то же время, признавал горькую правду отца. Матери ничего не сказал. Догадывался, что и она сыграла немалую роль в этой семейной катастрофе. Еще ребенком он чувствовал поселившийся в семье разлад, но как это часто бывает, винил в этом себя. Он был не такой, каким его хотели видеть мама и папа, неправильный, больной, некрасивый. Он недостаточно хорошо учился, был недостаточно вежлив, неловок, ленив и небрежен. Мать часто ставила ему в пример его кузена Эрика, который посещал музыкальную школу и держал свои вещи в порядке. Когда отец ушел из семьи, Эрни тоже чувствовал себя виноватым. Отец ушел, потому что у него неудачный сын. И мама теперь будет с этим сыном всю жизнь мучиться. Когда Эрни провалил свой экзамен на стипендию в колледж, мать кричала, что сын такой же неудачник, как и его отец, и что это все проклятые отцовские гены, он такой же неряха и грязнуля, и что он даже ест, как его отец, отвратительно, с причмокиванием и хлюпаньем, гоняя пищу на передних зубах. Так ела его бабка, мать отца, свекровь, мерзкая, невоспитанная бабища, а она, мать, по наивности своей влюбилась в красивого широкоплечего парня и понадеялась, что он увезет ее с этой проклятущей планетки на Землю или на Новую Москву, но он увез ее на… Новый Бобруйск, в эту дыру.
Поверить в то, что ты неудачник, очень легко. Особенно если об этом твердит твоя собственная мать. Кому же еще верить, если не матери? Эрни поверил. Он в самом деле неудачник. Да, у него неплохо получается чинить сломанные кофеварки, а во всем остальном он полное ничтожество. Невысокий, сутулый, одно плечо выше другого, с редкими волосами мышиного цвета, с россыпью прыщей как знамение наступившего пубертата, Эрни, разумеется, не пользовался популярностью в школе. Одноклассники его не замечали. Он держался за свою мечту, держался все школьные годы, тайком рисовал устремленные к звездам корабли, откладывал деньги, но с момента провала на экзамене в нем что-то сломалось. Он вернулся из колледжа, собрал все свои рисунки и бросил в утилизатор.
Еще какое-то время он работал в магазине отцовского приятеля. Бизнес шел в гору. Приятель открыл еще один магазин и стал специализироваться на армейской технике. Появились новые модели киборгов – «четверки». Это органические роботы все больше походили на людей. На красивых, сильных людей. Эрни стал почитывать соответствующую литературу. Ему уже исполнилось 25. Он переехал от матери, но постоянной подружки так и не завел. «Да кому ты нужен, неудачник! Ты такой же, как твой отец, слабак!» Эрни понимал, что слова эти брошены матерью от отчаяния, что она в действительности несчастна и одинока и у нее тоже когда-то были мечты и надежды. Но это понимание не исключало ущерба и боли. И приходит это понимание поздно. А в детстве, когда детский разум еще не нарастил спасительные фильтры осознания, все эти упреки и обвинения сыплются прямиком в распахнутую детскую душу, в разверстое подсознание и поселяются там, как бактерии в открытой ране. Рана впоследствии затягивается, обзаводится многослойным рубцом, но бактерии остаются. Они врастают в подкожные ткани и откладывают в кровь свои токсичные выделения. Внешне ничего не заметно, ни вздутия, ни покраснения, но интоксикация продолжается. Токсины расползаются, поражают сердце и мозг. И, в конце концов, случается сепсис, который уже не подавят самые современные антибиотики.
Эрни снова повезло. Постоянный клиент магазина заметил его увлеченность техникой. И его прилежность. Этот клиент, Константин Хронис, работал на «DEX-company». Корпорация к тому времени уже значительно разрослась. В производство были запущены четвертая и пятая модели DEX’ов. На Новом Бобруйске открылось несколько салонов. Эрни ходил поглазеть на выставочные экземпляры. В магазине он слышал, как его подчиненные, а он уже был кем-то вроде старшего техника, обсуждали в подсобке новые модели Irien’ов, умопомрачительных красоток «воооот с такими буферами». Но стоили эти куколки дорого, и большинству парней оставалось только смачно сглатывать слюни и гыгыкать. Эрни тоже на них смотрел. Да, в самом деле красотки. Только все равно ненастоящие. Эрни мечтал о живой девушке, чтобы любила, а не выполняла программу. Константин Хронис сказал, что получил повышение. Он назначен директором нового инкубационного центра, где будут выращиваться органические заготовки для киборгов. Центр еще только строится, огромный, с необъятными, многоярусными цехами, с прилагающейся к нему лабораторией, где из лучших генов будут монтироваться цыпочки химерных ДНК. Хронис сказал, что ему жизненно необходимы такие добросовестные работники, как Эрни. Конечно, сразу высокую должность он предложить не может, так как у будущего сотрудника нет инженерного образования, но со временем, если он начнет с младшего наладчика, он может закончить политехнический университет и стать главным инженером всего инкубационного комплекса. Эрни, не раздумывая, согласился. Киборги по-прежнему вызывали у него чувство ни то брезгливости, ни то смутного отвращения, но на той должности, которую ему предлагали, иметь с ними дело ему почти не придется.
