На такую должность абы кого не назначат.
- Не сомневайтесь, товарищ. Нас проинструктировали компетентные органы по поводу наших воинов-интернационалистов, всё будет сделано, как положено, в лучшем виде, - успокоила Егора заведующая. Конечно, Маслов Иван Михайлович в этот момент гордился бы своим учеником. Таким убедительным идейно-политическим словоблудием не владел даже он. Это умение Егора, использовать политическую трескотню, станет неотъемлемым методом работы резидента Каминского.
Они подошли к выбранному Егором образцу гарнитура. Рядом стоял Толик. Егор опять повернулся к заведующей.
- Вот мне думается этот подойдёт. Дешёвый конечно, но хороший. Гарнитур стоил 400 рублей, далеко не дешёвый. Егор продолжил:
- Вот что Зоя Марковна. Здесь 425 рублей и адрес, куда нужно доставить гарнитур, а я с отцом. Кстати, мой отец,- Егор, показал на Толика и продолжил:
- Сами всё соберём, мне сегодня ещё в Горком партии, медаль вручать будут, на закрытом собрании. Поэтому вот деньги и оформите всё как надо. Там хватит и грузчикам, и, конечно, Вам за беспокойство.
- Что Вы, что Вы, Я не могу брать лишние деньги. Егор перебили заведующую.
- Это не деньги, а подарок от военно-морского флота, работникам торговли. Ведь у нас с вами, профессиональный праздник в один день – последнее воскресенье июля, а поздравить Вас в тот день я не смогу, буду опять за рубежом. Поэтому прошу не обижать моряка. От всей души. И разрешите ещё раз поцеловать Вашу прекрасную ручку и откланяться. Был рад, встретить, такую красивую и обаятельную женщину. - Заведующая вся зарделась и смотрела на моряка восхищённым взглядом. Такой мужчина! Егор и Толик ушли.
На улице отец спросил сына.
- Так это твоя знакомая?
- Первый раз сегодня её видел.
- Как! Ты же ей оставил 425 рублей. Если она скажет, что никогда не видела ни тебя ни денег.
- Батя. Ты, слышал мне сегодня, в Горкоме партии медаль будут вручать. Ты думаешь эта женщина дура? На такую работу дур не берут, к тому же, еврейка. Захочет она за четыре сотни лишиться должности и сесть в тюрьму за то, что обворовала героя, воина-интернационалиста. Не смеши мои туфли. Гарнитур будет дома ещё раньше, чем мы туда вернёмся, - и добавил:
– Хорошо, что ты со мной. Поедем в универмаг «Беларусь». Там на последнем этаже хороший отдел с коврами. Возьмём мне и Димке в зал на стенку.
- А ты знаешь, что ковры и хрусталь распределяют по профсоюзным организациям при предприятиях?
- А мы попробуем. Может и там найдётся хороший человек на должности заведующего.
Они опять сели на трамвай и поехали к универмагу «Беларусь». В трамвае Толик спросил сына.
- Ты не опоздаешь в Горком за медалью?
- Не опоздаю, батя. Не опоздаю. Ещё нужно послужить за медальку, - Егор вспомнил разговор с особистом, и продолжил:
- Медалька? Ты тоже повёлся на эту патриотическую хрень. Нет никакой медальки. Запомни отец. Подвиг одного в мирное время на флоте, это преступление другого, как правило, начальника. Поэтому на флоте в мирное время, награждают только – посмертно. Уверен, ты не спешишь, стать отцом героя отдавшего жизнь за торжество идей коммунизма. Медальки подождут, а ковры – нет.
В универмаге с заведующим отделом ковров произошёл похожий разговор, как и в мебельном магазине. Через полчаса Егор и Толик, вышли из универмага, неся на плечах по ковру, три на четыре метра за полторы сотни рублей каждый.
Только они вернулись домой, как позвонили в дверь. Привезли мебель. Грузчики подняли ящики в квартиру. Егор спросил, рассчитались ли с ними. Они утвердительно закивали головами, но он их всё-таки задержал и всучил трояк на пиво. Счастливые работяги одобрительно гудя сели в лифт.
Мать, Димка ошалело смотрели на мебель на ковры ничего, не понимая. Только Толик стоял с высоко поднятой головой. Мать спросила сына.
- Откуда это? – ей ответил муж.
- Из магазинов! Вот, мать, что такое, - он замялся, вспоминая, как называются эти корабли, на которых служит сын. Вспомнив торжественно произнёс – ОСНАЗ! - Тут Галина прочухала, что муж поддатый.
- Так ты выпил? Как? Ты же закодированный!
- Был закодированный. Егор меня раскодировал, их в этом ОСНАЗе этому учат. Вот так.
- Егор! Сын! Мы же с твоим братом столько денег потратили на эту кодировку.
- Сколько с вас взяли эти шарлатаны?
- Почему шарлатаны? Он же не пил три месяца, - и добавила:
- Пятьдесят рублей заплатили. Егор достал из кармана две купюры по двадцать пять рублей и отдал матери со словами.
- Вот тебе за раскодировку и больше не тратьтесь на эту ерунду. Давайте Дим Димыч и батька, собирать мебель. Брата Дмитрия в семье, с подачи мужа сестры Толика Галины, Димки Лазарчика, часто называли – Дим Димыч.
Провозились до вечера. Собрали мебель. Повесили ковры в зале и в спальне Егора и Люды. На, ковры - маски из Мозамбика. Утомлённый дорогой, суматошным днём, Егор заснул, как убитый на новой, супружеской кровати. Проспал до утра.
Сон, ставший явью.
Утром Егор, приняв ванну, побрившись, приведя себя в порядок решил, что сегодня нужно выполнить данное в Иньямбане обещание Алику Ассадзе и навестить его мать на киностудии «Беларусьфильм». Оделся, взял документы и подарки, баночку бальзама, коралл, несколько ракушек каури, пальмовую маску. Завернул всё в упаковочную бумагу и положил в холщёвую сумочку. Отправился на киностудию.
Раньше, когда он работал в кинофикации и позже, когда он навещал Людочку, Егор бывал на киностудии. Поэтому заведённые там правила ему знакомы, знакомы ему и исключение из этих правил.
Зайдя через центральный вход, он встал в фойе и стал изучать обстановку, делая вид, что интересуется расписанием внутренних телефонов. Вахтёром сидел старик-ветеран. Егор в зеркало, висящее в коридоре, изучил орденские колодки на его груди: «Так. «Звезда», две «Войны» первой и второй степени. «Отвага». «БЗ!. Значит офицерский набор. «Знамени» нет, не старше майора. Не лётчик. Не танкист. Для танкиста слишком крупного телосложения и высокий рост. Пехотинец или артиллерист. Сапёр? Маловероятно. Тех так щедро не награждали. Что дальше! А вот это удача. «Медаль за взятие Кёнигсберга»! Дальше «За победу над Германией» и юбилейная бижутерия». Егор направился к вахтёру. В этот момент зазвонил телефон. Вахтёр взял трубку и стал разговаривать по телефону: «Громко говорит. Значит глуховат. Артиллерия и скорее всего гаубичная» - Егор довершил образ ветерана-вахтёра и стал ждать, когда тот закончит телефонный разговор. Старик положил трубку и вопросительно посмотрел на Каминского.
- Здравия желаю! Простите, не знаю Вашего звания, но думаю не младше капитана. Скорее всего командир гаубичной батареи в годы войны? - от удивления ветеран, даже забыл ответить на приветствие, сел на стул и спросил Егора.
- Мы знакомы? Вы откуда знаете? – потом его осенило, и он тихо спросил Егора:
– Вы из комитета? - Егор улыбнулся и как можно миролюбивее продолжил.
- Что Вы товарищ. Нет, я не из госбезопасности. Я военный моряк. Сейчас вернулся из Мозамбика. На киностудии работает мать, моего друга, Алика Ассадзе. Я вот вернулся домой, а он ещё служит в Мозамбике, так сказать на передовой борьбы с империализмом. Хочу его маме передать кое-какие Африканские безделушки, и может она захочет что-то расспросить о сыне. Вот мои документы – Егор протянул старику паспорт моряка.
- Она работает в монтажном цеху, может Вы мне, в виде исключения, позволите пройти без заказа пропуска. Я до призыва работал в кинофикации, киномехаником в «Центральном». Надеюсь здесь встретить старых знакомых. Вот будет радость, - Егор замолчал, ожидая решения вахтёра. Последний вернул Егору паспорт, при этом смотрел с нескрываемым уважением на моряка. Открыл дверцу для прохода. Егор прошёл. Хотел поблагодарить старика, но тот спросил его.
- Как Вы узнали, что я был на войне командиром гаубичной батареи?
- Вы мне всё сами рассказали, - старик удивился. Егор поспешил уточнить:
- Ваш иконостас. Красная Звезда, два ордена Отечественной войны 1-й и 2-й степени, офицерский набор. Проблемы со слухом. Гаубицы. Меньший калибр и «Катюши» не так повреждают перепонки. Более того медаль за Кёнигсберг. Я же служу в Балтийске, в прошлом Пилау. Значит, Вы штурмовали эти крепости.
- Вы из разведки?
- Отчасти. Корабли ОСНАЗ. - Они обменялись рукопожатиями, и Егор отправился искать мать Алика. Язык до Киева доведёт, а не то, что до монтажного цеха на киностудии. К сожалению, мать Алика оказалась на больничном. Егор передал подарки её коллегам, с просьбой вручить ей, когда она выйдет на работу, сам попрощавшись, отправился к выходу. Нужно было ещё решить целый ворох вопросов в городе.
Егор шёл по коридору. Это был пустой длинный коридор. Справа и слева двери кабинетов. Тишина и только гулкие шаги Егора! Дежавю! У Егора бешено забилось сердце! Выступил на лице пот! Это же его навязчивый сон из Африки. Всё как там во сне. Тишина. Коридор. Его гулкие шаги. Сейчас будет та дверь. Вот она! Егор остановился и повернулся к ней. Она сейчас должна открыться. Стояла тишина. Дверь оставалась закрытой. В висках Егора стучали молотки, во рту пересохло и вдруг ручка этой двери, стала опускаться и она, как много раз в его сне, начала медленно открываться. На улице, стояла солнечная майская погода, и в тёмный коридор ударил сноп яркого солнечного света, а в нём появилась человеческая фигура. Егор застыл, словно каменное изваяние. Если сейчас всё исчезнет как там, в Африке, то он сойдёт с ума. Ничего не исчезло, но потрясение оказалось ещё сильнее, чем ожидал Егор. В дверях стояла и смотрела на него – любимая Людочка.
Трудно сказать, сколько прошло времени, пока Егор, понял на каком он свете и что это точно не Мозамбик, а коридор киностудии в Минске. Видно потрясение для Людочки было не меньшим. К ним, вернулся дар речи. Людочка предложила пройти на лестничную клетку между этажами. Она, присела на подоконник. Егор остался стоять перед любимой. Да, она сейчас не его, но это не мешает ей оставаться навсегда любимой. Какое-то время они молча смотрели друг на друга: «Она совсем не изменилась. Такая же красивая, милая, родная, как и четыре года назад», - думал он, любуясь ею. Егор, как он думал, был готов после похода, к любым событиям, от обстрелов, до урагана, но уж точно, не к такой встрече. Он чувствовал себя беспомощным и совершенно неспособным, к каким-либо действиям. Единственное желание, которое он испытывал, это сделать последний шаг и обнять свою любовь, но он не решался на него. Егор видел, что Людочка молчит и всё её тело рвётся к нему, но и она пытается удержаться от этого шага. Ещё немного, и они не смогут больше сопротивляться своим чувствам! Неожиданно, как выстрел пистолета, за спиной Егора хлопнула стеклянная дверь, выходящая на лестницу, где стояли Егор и Людочка. Они оба сбросили оцепенение. Вернулись в реальный мир. Егор повернул голову. На площадке стоял мужик тридцати лет с бородой и смотрел на них. По его глазам можно было понять, что он слегка под мухой. Неожиданно мужик сказал Людочке, показывая глазами на Егора.
- А этот лучше, - Людочка молчала. Бородатый повторил:
– Говорю тебе Люда, этот мужчина лучше, чем твой. - Егору это надоело. Он уже вполне вернулся в сознание. Мужик ему мешал и раздражал. Егор, не поворачиваясь, а только, смотря на бородача через плечо, произнёс:
- Шёл бы ты дядя отсюда и быстро, пока я тебе бороду пинцетом не выщипал, - и добавил.
- Я два раза не повторяю. У тебя пять секунд. Время пошло. – Егор повернул лицо к Людочке. Она уже совсем пришла в себя и смотрела на него, своими милыми глазками за стёклами больших очков со своей милой улыбкой, так знакомой и любимой им.
- Ты остался такой, как и был. Резкий и горячий. Ты откуда на киностудии? Загар. Импортные шмотки. Ты откуда такой? Ты же мне писал, что служишь на флоте. – Егор смотрел на любимую: «Ну, вот оно это мгновение. Мгновение, о котором я месяцами мечтал в проклятой Лиепае, на Балтике, в океанах, в саванне. Вот сбылась мечта идиота! Вот я перед ней! Она теперь может мной, полным дураком, гордиться. Я теперь достоин её любви! Я добился своего! Какой же я идиот! Чего я добился? Я всё, всё потерял! Я потерял её!». – Людочка ждала ответа. Егор заговорил:
- Я служу на флоте. Вернулся недавно из Мозамбика, после семимесячного дальнего похода. На киностудии работает мать моего товарища. Он ещё служит в Мозамбике, а наш корабль вернулся в Союз. Приходил её навестить, - Егор опять замолчал и только смотрел на свою, таким чудом материализовавшуюся из его сна любовь. Он до конца ещё не пришёл в себя и боялся, что всё, как всегда исчезнет, и он снова окажется на берегу океана. Протянуть руку и потрогать Людочку, он ещё больше боялся. Боялся, что она окажется видением и тогда ему прямая дорога в Новинки, в дурку. А если она окажется настоящей и живой, а не видением, он не знал, что с ним может тогда случиться, а случиться, может всё что угодно. Голосок любимой опять вернул его в реальность.
- Наверное, очень интересная служба у тебя. Расскажешь? Хотелось бы послушать, - Егор неожиданно для себя прервал Людочку, он понимал. Она, говорит не то. Не то о чём хотела, спросить и о чём ей хочется поговорить, но она боится услышать страшную правду, и поэтому тянет время.
- Я женат Людочка. - В глазках любимой мгновенно погас свет счастья от встречи. Егор продолжал:
– У меня несколько дней назад родился сын. - Милое личико любимой застыло, – Егор замолчал. Собравшись с силами, Людочка пыталась продолжить разговор.
- Хорошо. За это нужно выпить! - Егор опять начал терять ощущение реальности. Он ясно понял. Вот теперь он потерял любимую и уже точно навсегда. Собираясь с мыслями, он ляпнул какую-то глупость, что он бросил пить, но это прозвучало, невнятно и Егор опять молча смотрел на Людочку. Людочка опустила глаза и обречённо произнесла.
- Я замуж выхожу.
- За этого? – Егор мотнул головой назад, имея в виду ушедшего бородача.
- Нет, за другого.
- Любишь его? - Неожиданно спросил Егор и пристально посмотрел в любимые глаза. Неожиданным оказался и ответ Людочки
-Нет. Не люблю, - а её глаза, такие родные и знакомые Егору выдали ему всё, что он хотел узнать. Они кричали ему: «Я люблю тебя!». Всё внутри его кричало в ответ: «Я тебя люблю!». Вдруг, словно через предохранительный клапан на котле, когда давление в нём достигает критической величины и вот-вот грянет взрыв, происходит сброс давления. Так и у Егора в мозгу, сердце, душе произошёл сброс. Наступила ужасная слабость, помутнение в глазах, холодный пот, нарастала дрожь в теле. Знакомые ему ощущения. Как тогда на Линго Линго, под пальмой. Он только нашёл в себе силы произнести.
- Ты хочешь встретиться?
- Да, - совсем тихо, одними губами, произнесла Людочка.
- Прости, я не могу. Мне сына забирать из роддома, - и совсем уже не отдавая себе отчёт, что он несёт, произнёс то, за что ему будет стыдно до последней минуты его жизни.
- Этот ребёнок мог быть твоим, - лицо Людочки осунулось, потемнело, глаза наполнились слезами. Она только и смогла прошептать:
- Зачем ты так со мной? Ты ведь раньше не был так жесток.
- Прости, учителя хорошие попались….
Как они расстались? Что было потом? Как Егор покинул киностудию? Он не помнил.
- Не сомневайтесь, товарищ. Нас проинструктировали компетентные органы по поводу наших воинов-интернационалистов, всё будет сделано, как положено, в лучшем виде, - успокоила Егора заведующая. Конечно, Маслов Иван Михайлович в этот момент гордился бы своим учеником. Таким убедительным идейно-политическим словоблудием не владел даже он. Это умение Егора, использовать политическую трескотню, станет неотъемлемым методом работы резидента Каминского.
Они подошли к выбранному Егором образцу гарнитура. Рядом стоял Толик. Егор опять повернулся к заведующей.
- Вот мне думается этот подойдёт. Дешёвый конечно, но хороший. Гарнитур стоил 400 рублей, далеко не дешёвый. Егор продолжил:
- Вот что Зоя Марковна. Здесь 425 рублей и адрес, куда нужно доставить гарнитур, а я с отцом. Кстати, мой отец,- Егор, показал на Толика и продолжил:
- Сами всё соберём, мне сегодня ещё в Горком партии, медаль вручать будут, на закрытом собрании. Поэтому вот деньги и оформите всё как надо. Там хватит и грузчикам, и, конечно, Вам за беспокойство.
- Что Вы, что Вы, Я не могу брать лишние деньги. Егор перебили заведующую.
- Это не деньги, а подарок от военно-морского флота, работникам торговли. Ведь у нас с вами, профессиональный праздник в один день – последнее воскресенье июля, а поздравить Вас в тот день я не смогу, буду опять за рубежом. Поэтому прошу не обижать моряка. От всей души. И разрешите ещё раз поцеловать Вашу прекрасную ручку и откланяться. Был рад, встретить, такую красивую и обаятельную женщину. - Заведующая вся зарделась и смотрела на моряка восхищённым взглядом. Такой мужчина! Егор и Толик ушли.
На улице отец спросил сына.
- Так это твоя знакомая?
- Первый раз сегодня её видел.
- Как! Ты же ей оставил 425 рублей. Если она скажет, что никогда не видела ни тебя ни денег.
- Батя. Ты, слышал мне сегодня, в Горкоме партии медаль будут вручать. Ты думаешь эта женщина дура? На такую работу дур не берут, к тому же, еврейка. Захочет она за четыре сотни лишиться должности и сесть в тюрьму за то, что обворовала героя, воина-интернационалиста. Не смеши мои туфли. Гарнитур будет дома ещё раньше, чем мы туда вернёмся, - и добавил:
– Хорошо, что ты со мной. Поедем в универмаг «Беларусь». Там на последнем этаже хороший отдел с коврами. Возьмём мне и Димке в зал на стенку.
- А ты знаешь, что ковры и хрусталь распределяют по профсоюзным организациям при предприятиях?
- А мы попробуем. Может и там найдётся хороший человек на должности заведующего.
Они опять сели на трамвай и поехали к универмагу «Беларусь». В трамвае Толик спросил сына.
- Ты не опоздаешь в Горком за медалью?
- Не опоздаю, батя. Не опоздаю. Ещё нужно послужить за медальку, - Егор вспомнил разговор с особистом, и продолжил:
- Медалька? Ты тоже повёлся на эту патриотическую хрень. Нет никакой медальки. Запомни отец. Подвиг одного в мирное время на флоте, это преступление другого, как правило, начальника. Поэтому на флоте в мирное время, награждают только – посмертно. Уверен, ты не спешишь, стать отцом героя отдавшего жизнь за торжество идей коммунизма. Медальки подождут, а ковры – нет.
В универмаге с заведующим отделом ковров произошёл похожий разговор, как и в мебельном магазине. Через полчаса Егор и Толик, вышли из универмага, неся на плечах по ковру, три на четыре метра за полторы сотни рублей каждый.
Только они вернулись домой, как позвонили в дверь. Привезли мебель. Грузчики подняли ящики в квартиру. Егор спросил, рассчитались ли с ними. Они утвердительно закивали головами, но он их всё-таки задержал и всучил трояк на пиво. Счастливые работяги одобрительно гудя сели в лифт.
Мать, Димка ошалело смотрели на мебель на ковры ничего, не понимая. Только Толик стоял с высоко поднятой головой. Мать спросила сына.
- Откуда это? – ей ответил муж.
- Из магазинов! Вот, мать, что такое, - он замялся, вспоминая, как называются эти корабли, на которых служит сын. Вспомнив торжественно произнёс – ОСНАЗ! - Тут Галина прочухала, что муж поддатый.
- Так ты выпил? Как? Ты же закодированный!
- Был закодированный. Егор меня раскодировал, их в этом ОСНАЗе этому учат. Вот так.
- Егор! Сын! Мы же с твоим братом столько денег потратили на эту кодировку.
- Сколько с вас взяли эти шарлатаны?
- Почему шарлатаны? Он же не пил три месяца, - и добавила:
- Пятьдесят рублей заплатили. Егор достал из кармана две купюры по двадцать пять рублей и отдал матери со словами.
- Вот тебе за раскодировку и больше не тратьтесь на эту ерунду. Давайте Дим Димыч и батька, собирать мебель. Брата Дмитрия в семье, с подачи мужа сестры Толика Галины, Димки Лазарчика, часто называли – Дим Димыч.
Провозились до вечера. Собрали мебель. Повесили ковры в зале и в спальне Егора и Люды. На, ковры - маски из Мозамбика. Утомлённый дорогой, суматошным днём, Егор заснул, как убитый на новой, супружеской кровати. Проспал до утра.
Сон, ставший явью.
Утром Егор, приняв ванну, побрившись, приведя себя в порядок решил, что сегодня нужно выполнить данное в Иньямбане обещание Алику Ассадзе и навестить его мать на киностудии «Беларусьфильм». Оделся, взял документы и подарки, баночку бальзама, коралл, несколько ракушек каури, пальмовую маску. Завернул всё в упаковочную бумагу и положил в холщёвую сумочку. Отправился на киностудию.
Раньше, когда он работал в кинофикации и позже, когда он навещал Людочку, Егор бывал на киностудии. Поэтому заведённые там правила ему знакомы, знакомы ему и исключение из этих правил.
Зайдя через центральный вход, он встал в фойе и стал изучать обстановку, делая вид, что интересуется расписанием внутренних телефонов. Вахтёром сидел старик-ветеран. Егор в зеркало, висящее в коридоре, изучил орденские колодки на его груди: «Так. «Звезда», две «Войны» первой и второй степени. «Отвага». «БЗ!. Значит офицерский набор. «Знамени» нет, не старше майора. Не лётчик. Не танкист. Для танкиста слишком крупного телосложения и высокий рост. Пехотинец или артиллерист. Сапёр? Маловероятно. Тех так щедро не награждали. Что дальше! А вот это удача. «Медаль за взятие Кёнигсберга»! Дальше «За победу над Германией» и юбилейная бижутерия». Егор направился к вахтёру. В этот момент зазвонил телефон. Вахтёр взял трубку и стал разговаривать по телефону: «Громко говорит. Значит глуховат. Артиллерия и скорее всего гаубичная» - Егор довершил образ ветерана-вахтёра и стал ждать, когда тот закончит телефонный разговор. Старик положил трубку и вопросительно посмотрел на Каминского.
- Здравия желаю! Простите, не знаю Вашего звания, но думаю не младше капитана. Скорее всего командир гаубичной батареи в годы войны? - от удивления ветеран, даже забыл ответить на приветствие, сел на стул и спросил Егора.
- Мы знакомы? Вы откуда знаете? – потом его осенило, и он тихо спросил Егора:
– Вы из комитета? - Егор улыбнулся и как можно миролюбивее продолжил.
- Что Вы товарищ. Нет, я не из госбезопасности. Я военный моряк. Сейчас вернулся из Мозамбика. На киностудии работает мать, моего друга, Алика Ассадзе. Я вот вернулся домой, а он ещё служит в Мозамбике, так сказать на передовой борьбы с империализмом. Хочу его маме передать кое-какие Африканские безделушки, и может она захочет что-то расспросить о сыне. Вот мои документы – Егор протянул старику паспорт моряка.
- Она работает в монтажном цеху, может Вы мне, в виде исключения, позволите пройти без заказа пропуска. Я до призыва работал в кинофикации, киномехаником в «Центральном». Надеюсь здесь встретить старых знакомых. Вот будет радость, - Егор замолчал, ожидая решения вахтёра. Последний вернул Егору паспорт, при этом смотрел с нескрываемым уважением на моряка. Открыл дверцу для прохода. Егор прошёл. Хотел поблагодарить старика, но тот спросил его.
- Как Вы узнали, что я был на войне командиром гаубичной батареи?
- Вы мне всё сами рассказали, - старик удивился. Егор поспешил уточнить:
- Ваш иконостас. Красная Звезда, два ордена Отечественной войны 1-й и 2-й степени, офицерский набор. Проблемы со слухом. Гаубицы. Меньший калибр и «Катюши» не так повреждают перепонки. Более того медаль за Кёнигсберг. Я же служу в Балтийске, в прошлом Пилау. Значит, Вы штурмовали эти крепости.
- Вы из разведки?
- Отчасти. Корабли ОСНАЗ. - Они обменялись рукопожатиями, и Егор отправился искать мать Алика. Язык до Киева доведёт, а не то, что до монтажного цеха на киностудии. К сожалению, мать Алика оказалась на больничном. Егор передал подарки её коллегам, с просьбой вручить ей, когда она выйдет на работу, сам попрощавшись, отправился к выходу. Нужно было ещё решить целый ворох вопросов в городе.
Егор шёл по коридору. Это был пустой длинный коридор. Справа и слева двери кабинетов. Тишина и только гулкие шаги Егора! Дежавю! У Егора бешено забилось сердце! Выступил на лице пот! Это же его навязчивый сон из Африки. Всё как там во сне. Тишина. Коридор. Его гулкие шаги. Сейчас будет та дверь. Вот она! Егор остановился и повернулся к ней. Она сейчас должна открыться. Стояла тишина. Дверь оставалась закрытой. В висках Егора стучали молотки, во рту пересохло и вдруг ручка этой двери, стала опускаться и она, как много раз в его сне, начала медленно открываться. На улице, стояла солнечная майская погода, и в тёмный коридор ударил сноп яркого солнечного света, а в нём появилась человеческая фигура. Егор застыл, словно каменное изваяние. Если сейчас всё исчезнет как там, в Африке, то он сойдёт с ума. Ничего не исчезло, но потрясение оказалось ещё сильнее, чем ожидал Егор. В дверях стояла и смотрела на него – любимая Людочка.
Трудно сказать, сколько прошло времени, пока Егор, понял на каком он свете и что это точно не Мозамбик, а коридор киностудии в Минске. Видно потрясение для Людочки было не меньшим. К ним, вернулся дар речи. Людочка предложила пройти на лестничную клетку между этажами. Она, присела на подоконник. Егор остался стоять перед любимой. Да, она сейчас не его, но это не мешает ей оставаться навсегда любимой. Какое-то время они молча смотрели друг на друга: «Она совсем не изменилась. Такая же красивая, милая, родная, как и четыре года назад», - думал он, любуясь ею. Егор, как он думал, был готов после похода, к любым событиям, от обстрелов, до урагана, но уж точно, не к такой встрече. Он чувствовал себя беспомощным и совершенно неспособным, к каким-либо действиям. Единственное желание, которое он испытывал, это сделать последний шаг и обнять свою любовь, но он не решался на него. Егор видел, что Людочка молчит и всё её тело рвётся к нему, но и она пытается удержаться от этого шага. Ещё немного, и они не смогут больше сопротивляться своим чувствам! Неожиданно, как выстрел пистолета, за спиной Егора хлопнула стеклянная дверь, выходящая на лестницу, где стояли Егор и Людочка. Они оба сбросили оцепенение. Вернулись в реальный мир. Егор повернул голову. На площадке стоял мужик тридцати лет с бородой и смотрел на них. По его глазам можно было понять, что он слегка под мухой. Неожиданно мужик сказал Людочке, показывая глазами на Егора.
- А этот лучше, - Людочка молчала. Бородатый повторил:
– Говорю тебе Люда, этот мужчина лучше, чем твой. - Егору это надоело. Он уже вполне вернулся в сознание. Мужик ему мешал и раздражал. Егор, не поворачиваясь, а только, смотря на бородача через плечо, произнёс:
- Шёл бы ты дядя отсюда и быстро, пока я тебе бороду пинцетом не выщипал, - и добавил.
- Я два раза не повторяю. У тебя пять секунд. Время пошло. – Егор повернул лицо к Людочке. Она уже совсем пришла в себя и смотрела на него, своими милыми глазками за стёклами больших очков со своей милой улыбкой, так знакомой и любимой им.
- Ты остался такой, как и был. Резкий и горячий. Ты откуда на киностудии? Загар. Импортные шмотки. Ты откуда такой? Ты же мне писал, что служишь на флоте. – Егор смотрел на любимую: «Ну, вот оно это мгновение. Мгновение, о котором я месяцами мечтал в проклятой Лиепае, на Балтике, в океанах, в саванне. Вот сбылась мечта идиота! Вот я перед ней! Она теперь может мной, полным дураком, гордиться. Я теперь достоин её любви! Я добился своего! Какой же я идиот! Чего я добился? Я всё, всё потерял! Я потерял её!». – Людочка ждала ответа. Егор заговорил:
- Я служу на флоте. Вернулся недавно из Мозамбика, после семимесячного дальнего похода. На киностудии работает мать моего товарища. Он ещё служит в Мозамбике, а наш корабль вернулся в Союз. Приходил её навестить, - Егор опять замолчал и только смотрел на свою, таким чудом материализовавшуюся из его сна любовь. Он до конца ещё не пришёл в себя и боялся, что всё, как всегда исчезнет, и он снова окажется на берегу океана. Протянуть руку и потрогать Людочку, он ещё больше боялся. Боялся, что она окажется видением и тогда ему прямая дорога в Новинки, в дурку. А если она окажется настоящей и живой, а не видением, он не знал, что с ним может тогда случиться, а случиться, может всё что угодно. Голосок любимой опять вернул его в реальность.
- Наверное, очень интересная служба у тебя. Расскажешь? Хотелось бы послушать, - Егор неожиданно для себя прервал Людочку, он понимал. Она, говорит не то. Не то о чём хотела, спросить и о чём ей хочется поговорить, но она боится услышать страшную правду, и поэтому тянет время.
- Я женат Людочка. - В глазках любимой мгновенно погас свет счастья от встречи. Егор продолжал:
– У меня несколько дней назад родился сын. - Милое личико любимой застыло, – Егор замолчал. Собравшись с силами, Людочка пыталась продолжить разговор.
- Хорошо. За это нужно выпить! - Егор опять начал терять ощущение реальности. Он ясно понял. Вот теперь он потерял любимую и уже точно навсегда. Собираясь с мыслями, он ляпнул какую-то глупость, что он бросил пить, но это прозвучало, невнятно и Егор опять молча смотрел на Людочку. Людочка опустила глаза и обречённо произнесла.
- Я замуж выхожу.
- За этого? – Егор мотнул головой назад, имея в виду ушедшего бородача.
- Нет, за другого.
- Любишь его? - Неожиданно спросил Егор и пристально посмотрел в любимые глаза. Неожиданным оказался и ответ Людочки
-Нет. Не люблю, - а её глаза, такие родные и знакомые Егору выдали ему всё, что он хотел узнать. Они кричали ему: «Я люблю тебя!». Всё внутри его кричало в ответ: «Я тебя люблю!». Вдруг, словно через предохранительный клапан на котле, когда давление в нём достигает критической величины и вот-вот грянет взрыв, происходит сброс давления. Так и у Егора в мозгу, сердце, душе произошёл сброс. Наступила ужасная слабость, помутнение в глазах, холодный пот, нарастала дрожь в теле. Знакомые ему ощущения. Как тогда на Линго Линго, под пальмой. Он только нашёл в себе силы произнести.
- Ты хочешь встретиться?
- Да, - совсем тихо, одними губами, произнесла Людочка.
- Прости, я не могу. Мне сына забирать из роддома, - и совсем уже не отдавая себе отчёт, что он несёт, произнёс то, за что ему будет стыдно до последней минуты его жизни.
- Этот ребёнок мог быть твоим, - лицо Людочки осунулось, потемнело, глаза наполнились слезами. Она только и смогла прошептать:
- Зачем ты так со мной? Ты ведь раньше не был так жесток.
- Прости, учителя хорошие попались….
Как они расстались? Что было потом? Как Егор покинул киностудию? Он не помнил.
